#writober_40
день 18. гори, пока не поздно.

🌟🌟🌟🌟🌟

Скрывшись за домом, он медленно выпускал дым в воздух, наблюдая за тем, как тот плавно растворяется, сливаясь с окружающей средой.

Было тошно.

Можно было бы покурить в комнате, открыв окно, а можно было бы даже не открывать его, можно было бы спуститься на первый этаж и умоститься в углу кухни, но Эдвард не хотел. На улице мороз колол, лез под одежду, кусался – но не больнее, чем Скэриэл, а значит боятся было ровным счетом нечего.

Скэриэл, который прямо сейчас свешивается из окна, наблюдая за Эдвардом безмолвно. Тот чувствовал взгляд – не реагировал, и черт знает, догадывается ли Скэр, что его засекли, или продолжает думать, что остается незамеченным.

Впрочем, вероятнее первое. Когда это Скэриэл Лоу упускал из виду даже малейшую деталь?

Сколько ему было лет? Семнадцать? А ментально – сорок пять.

— Долго будешь дымом дышать? — спрашивает меланхолично в пустоту, не поднимая головы – сверху, с уровня второго этажа, тихое хмыканье доносится. Не удивлен. Значит знал. Или просто прекрасно притворяется.

— Еще прочитай мне лекцию о том, как это вредно. Давай, позаботься обо мне, как положено прилежному опекуну.

Эдвард закатывает глаза и цокает. Молчит. Не ведется на слова – Скэриэл знает, лишь дразнится, на авось, вдруг выйдет вырвать горстку эмоций. Считает, что это веселая игра.

Соскальзывает плавно, совсем тихо. За дерево ближайшее цепляется – и знает черт, когда, но поломает так себе все кости однажды, только когда это Скэриэла Лоу можно было остановить такой опасностью?

Приземляется рядом, как ни в чем не бывало. Прижимается спиной к холодному камню. Руку Эдварда за запястье сжимает – Эдвард выдернуть хотел, но хватка цепких пальцев крепкая. Тем более он лишь затягивается. Но и после не отпускает.

Порой Эдварду хотелось увидеть в его глазах огонь. Нет, вовсе не тот ледяной, что выжигает, кажется, самого Скэриэла изнутри, огонь революции, бушующий в глубине груди и рвущийся наружу, чтобы истребить все живое, что только будет в радиусе тысяч километров, и самого его носителя заодно. Скэриэл не выживет – он сам это знал, но молчал. Не знал только, что эти мысли то и дело отражаются в его бездонном взгляде – а может чертов Эдвард слишком хорошо его узнал?

Он хотел огня юношеского, горячего, но обжигающего пальцы лишь на краткие мгновения. Достаточно привыкнуть – и вот он просто кожу теплом лижет, больше не кусает, не рвется все уничтожать. Рвется лишь прожить ту правильную жизнь, которой все подростки так или иначе живут – первый алкоголь, первый поцелуй, первая вечеринка. Наругавшийся преподаватель, измучавшие экзамены, удачное поступление. Приключения на задницу, пьяные прогулки по городу, смех с друзьями. Порой Эдвард смотрел в горящие льдом глаза и думал – Скэриэлу подошло бы теплое юношеское пламя.

Но оно вновь обходит стороной. И Скэриэл чувствует, о чем Эдвард думает. Тянет к себе за ворот, в глаза вглядывается. Смотрит так, что отвернуться хочется – но Эдвард смотрит в ответ, и думает, что в этом мальчике было бы много тепла, если бы только оно не потухло еще в раннем детстве.

— О чем думаешь?

Скэриэл тихий – не отпускает от себя, смотрит пристально, жадно, словно хочет эмоциями нажраться, впитать все, стать частью души Эдварда – или может сделать его частью своей? Но Эдвард не пускает, прикрывает двери, держа их одной рукой изнутри, и Скэриэлу остается только искать малейшие лазейки.

— Думаю о том, что тебе стоило бы гореть.

Тишина – а потом хриплый смех ее прорезает, шумный, эхом отдающийся от стен и – Эдвард чувствует – со вкусом его сигарет.

— Это такой намек, что мне гореть в аду? — лукавое, склоняя голову к плечу. — Тогда туда дорога нам обоим. Всем нам.

Эдвард в его глаза всматривается, ищет что-то, не находит. Примолкает, выжидая – и руку забирает, выпрямляясь и снова приникая к сигарете.

Юношество не вечно. Как жаль, что Скэриэлу гореть им уже поздно.

— Да. В аду. Кто знает, может увидимся в соседних котлах.

#writober_40
день 19. интим.

🌟🌟🌟🌟🌟

— Хватит. Иди сюда.

Дарсериан никогда не хвастался терпением. Хвастаться, собственно, чаще всего было нечем – натура требовала всего и сразу, привыкла к вседозволенности, безотказности вообще всех вокруг.

Готье казался чем-то вроде недосягаемой звезды. Вроде как он вот, сидит в полуметре, протяни руку – прикоснешься. Но одновременно с тем словно не здесь – яркий, но далекий, как будто боится своим светом ослепить всех, если окажется поблизости.

Странный идиот, но почему-то Дарсериана так нестерпимо тянуло к нему, что аж руки чесались.

На худых плечах нет одежды. Золотистая рубашка – не форма соларовцев, а просто атласная рубашка, отливающая золотистым цветом – висела на локтях, обнажая часть спины, которая словно нарочно дразнила. Притягивала. Звала прикоснуться, оставить осторожный, мягкий поцелуй – а может неосторожный, болезненный укус? Дарсериан кусал губы – знал, что Готье делает это специально, знал, что если сейчас заглянуть в отражение зеркала, перед которым он стоит, то на его лице будет видна слегка коварная улыбка, пытающаяся замаскироваться под что-то вроде невинности. Знал, что Готье ждет, пока его коснутся, сопротивлялся этой тяге, но все же остался в проигрыше.

Кровать тихо скрипит, когда Дарсериан с нее поднимается. Не дожидается ответа – не очень, кажется, и ждет, – шагает ближе и ладонями тянется к талии, сначала поверх мягкой ткани, а потом – забираясь под нее, чтобы коснуться кожи.

Готье этого и ждал. Дарсериан это знал. Но сдался, как только сжал тело в своих руках, как только склонился коснуться губами спины, немногим левее выступающей косточки на шее, когда поймал взгляд в глаза.

И правда – отблески коварства блестят, в ответ на которые Дарсериан закатывает глаза. Готье улыбается – смеется даже, прикрывает губы кончиками пальцев, а после накрывает ладонями руки на своей талии и гладит мягко.

Совсем нежный. Дарсериан не привык к такой нежности, да и не хотел привыкать, но Готье, кажется, даже не думал спрашивать – менял под себя.

— И идти никуда не пришлось.

— Ублюдок.

— Тише, Дарси. А то я уйду.

Готье мягко прогибается в руках Дарсериана – а Дарсериан бессильно тает, наблюдая за этим в отражении зеркала. Позволяет касаться себя больше – этим пользуются мгновенно, ладони скользят от талии по телу выше, оглаживают каждый сантиметр, словно не знаком давно, пересчитывают ребра, царапают ноготками нежную кожу. Готье наслаждается всем тем, что дает Дарсериан – когда цепкие пальцы сжимают его сосок, словно нарочно больнее нужного, когда ткань рубашки мешающаяся нетерпеливо откидывается, когда горячая ладонь опускается на живот, ведет по блядской дорожке и почти ныряет под нижнее белье, но останавливается у края – разочарованный вздох сдает, но краем глаза он видит довольство в глазах Дарсериана и... все еще позволяет.

Горячие губы пятнают шею. Плевать, сколько следов останется и сколько взглядов со всей Академии Готье завтра соберет – Дарсериан всегда был собственником, даже если их отношения не выходили за пределы постели. Хотел присвоить – стоило бы его оттолкнуть, на место поставить, но Готье почему-то позволял.

Ему нравилось, когда с каждым прикосновением дышать становилось все труднее, словно воздух густел. Нравилось, когда Дарсериан жадно вдыхал его запах, запоминал прикосновения, сжимал тело до синяков, целовал, кусал, оставляя после себя жадные метки. Нравилось, когда весь мир сужался до одной единственной комнаты, все люди словно исчезали и оставались лишь они двое.

Друг с другом и друг для друга.

— Ты мог бы быть нежнее, — слабо выдыхает Готье, откидывая, однако, голову и глядя на Дарсериана через стекло. Эта ситуация уже не в его руках – остается только отдаться, потому что по телу проходит бессильная дрожь от низкого, твердого, глуховатого голоса, оказавшегося прямо над ухом.

— Ты любишь, когда я с тобой не нежен. Прекращай играть в паиньку, Готье, — влажный язык блядски ведет по уху, и Готье заранее сходит с ума. — Принимай все, что даю.

на самом деле люмьер лежит в кроватке джерома и они kiss ok 🤦‍♀️

#writober_40
день 20. сожженные мосты.

🌟🌟🌟🌟🌟

Скэриэл знает, что рано или поздно ему придется сжечь все мосты и остаться одному на вершине под миллионом человеческих взглядов.

Ему придется забыть те неуверенные поцелуи, что со мгновениями становились все жарче, нет, теплее, что оставляли свои невидимые следы на губах, которые после этого трогать хотелось беспрестанно, недоверчиво – им правда такое дарили? Их правда целовали так искренне-нежно, любяще и жадно? Забыть ночной смех тихий, забыть ночной ветер, ночные звезды, объятия. Забыть Готье.

Ему придется забыть поцелуи неверящие, благоговейные – когда руки чужие жадно тянутся к телу, но не решаются касаться, а он сам их накрывает и позволяет, притягивает ближе, дарит неискреннюю любовь. Забыть ночные разговоры – тяжелые, долгие, со всплесками раздражения, злости, но неизменно заканчивающиеся бессильными объятиями и близостью. В попытках ли привязать к себе или в разрешении себя успокоить – эти объятия всегда были по-особенному домашними, но одновременно душащими, потому что заслуживал ли он этого человека? Забыть Джерома.

Ему придется забыть ту спокойную улыбку в ответ на его попытку уколоть, ту усталость в глазах, когда очередные выходки оказываются сущей глупостью, но глупостью сработавшей – и ведь даже не укоришь. Забыть сказки на ночь, которые ему рассказывали после непонимающего взгляда – и это Скэриэл просит подобного? Просит остаться с ним, посидеть подольше. Но оттого и каждой просьбе было невозможно отказать – когда еще этот невыносимый ребенок позволит себе вести себя как ребенок? Забыть Эдварда.

Ему придется забыть редкие, но жаркие поцелуи, жадно блуждающие по телу ладони, волны горячего возбуждения, которое накрывало неизменно, просто потому что держать себя в руках было откровенно сложно. Забыть переглядки украдкой, молчаливые обещания, попытки сделать вид, что между ними совершенно ничего не происходит – но не сдерживаться каждый раз. Шумные, громкие, веселые дискуссии со смехом, попытки перекричать друг друга и посвященные стихи. Забыть Оливера.

Ему придется забыть балет. Забыть те неудобные костюмы, которые его всегда заставляли надевать, чтобы выглядеть прилично – казалось бы, по этому и не нужно скучать, но Скэриэл будет, – свет софитов, освещающий сцену. Те долгие ночные тихие разговоры, когда все друзья уже спят, сваленные алкоголем, и лишь они вдвоем у окна под луной слушают друг друга, так спокойно и мирно – быть может, только для того, чтобы сдружиться, но отчего-то каждый рассказ постоянно западал в душу и слушать хотелось искренне. Забыть Леона.

Ему придется забыть распадающиеся по плечам светлые волосы, к которым он никогда не испытывал особой тяги, но забывать все равно не хотел. Строгий голос, требующий не обижать, даже не трогать брата, контрастно заливистый смех, сверкающие как драгоценные камни глаза и твердый характер, который всегда особо поражал. Забыть ту девушку, что не поддалась его коварным чарам, но осталась хорошей подругой, пусть и не факт, что его самого другом считали. Забыть Оливию.

Ему придется забыть твердый взгляд и недовольство в нем каждый раз, когда они пересекались. Ссоры, темную материю, больно откидывающую к противоположной стене, тренировки, беспрестанные тренировки, словно из него пытались сделать лучшего из лучших. Забыть краткие и редкие похвалы в моменты, когда учеба выматывала, но пахать приходилось продолжать, ладонь, коротко ерошившую волосы, но так отстраненно, словно намекая, что комментировать эту мимолетную нежность не стоит. Забыть Гедеона.

Ему придется забыть того, кому было кристаллически плевать на все слухи, что крутились вокруг, кто продолжал быть рядом, не обращая внимания на весь остальной мир – совершенно плевать, на все вокруг, ведь лучше жить по своему комфорту? Забыть мягкую шерсть под пальцами, в которую было так приятно зарываться, и тихое мурчание каждый раз, когда он оставался рядом на ночь. Забыть Орсона и любимых котят.

Ему придется бросить всех. А еще лучше – убить собственными руками. Да только захочется ли после этого самому жить?

#writober_40
день 21. поверь в себя.

🌟🌟🌟🌟🌟

Готье ненавидел слезы Оливера.

Оливер, его нежный Оливер, заслуживал всего мира, но мир не был достоин ни единой его слезы.

Оливер не любил плакать при ком-то – но Готье не оставлял ему выбора, забираясь через окно даже тогда, когда его выставляли. Разве мог Готье позволить своему Оливеру оставаться наедине со своими слезами?

Худощавые плечи слабо подрагивают, скрываясь под толстым одеялом. Готье всегда обожал их целовать – когда они немного кокетливо показывались из-под ворота растянутого свитера, когда их облегала только тонкая ткань пижамной футболки. Готье любил их обнимать – и сейчас осторожно шагает ближе, опускается на край постели медленно, чтобы не напугать, прекращает шевелиться вовсе, когда Оливер замирает, напуганный чьим-то внезапным присутствием рядом.

— Я ведь говорил оставить меня.

Неважно, кто сзади – он говорил это всем, кто хотя бы пытался заговорить с ним, но Готье единственный, кто позволил себе не послушать эту просьбу.

Он медленно двигается ближе, касается плеча – пока поверх одеяла, не обращая внимания на то, как оно легко дергается, пытаясь скинуть руку.

— Я не хочу оставлять тебя сейчас.

Голос нежный, искренне мягкий – такой, от которого Оливер снова бессильно всхлипывает и еще больше зарывается лицом в подушку.

«Я не хочу, чтобы ты видел меня таким»

«Я продолжу любить тебя любым»

Ласково склоняясь ближе, Готье касается губами виска. Опускается короткими, сухими поцелуями ниже, к щекам, осторожно сдвигая мешающееся одеяло, обнимает, но поворачиваться не заставляет. Лишь прижимает к себе нежно. Так нежно, что хочется разрыдаться еще больше, но в Оливере, кажется, уже не хватает на такое слез.

Он разворачивается сам, резко, едва не заехав головой Готье по носу. Позволяет увидеть свое заплаканное, мокрое лицо и блестящие глаза, в которых не выходило скрыть всю боль.

Которую Готье пытается хотя бы частично принять на себя, чтобы его Оливеру было не так плохо.

— Ты встречаешься со мной только потому что из-за Оливии, да?

Такое происходило стабильно. Черт знает, что именно было катализатором каждый раз, но Готье почти научился определять эти моменты по коротким взглядам. Когда Оливер начинает становиться более молчаливым. Косится на Оливию, на него, на всех, держит все в себе, чтобы потом выплеснуть наедине с самим собой. Чтобы больше никто не знал.

— Нет, — терпеливое, спокойное, нежное. — Нет, Оливер, я люблю именно тебя.

Готье гладит лицо нежно, стирает слезы большим пальцем, оставляет нежный поцелуй на лбу – глаза Оливера все равно наполняются слезами снова, он пытается отстраниться, сжаться, стать меньше и, быть может, просто исчезнуть.

— Тебе всегда нравилась Оливия...

Отвернуться не позволяют. Ладони Готье крепко сжимают щеки, гладят, нежат – его, Оливера, только его, не позволяя ему даже задуматься о том, что его бросают, оставляют одного. Он не обращает внимания на все слабые попытки вывернуться, забирается под одеяло рядом, обнимает так крепко, трепетно и бережно, что Оливеру ничего не остается, кроме как схватиться за чужую футболку и прижаться лицом к груди, глухо всхлипывая снова.

Готье зарывается ему в волосы и оставляет мягкий поцелуй на макушке.

— Ты прекрасный, Оли, помнишь? — нежное, тихое, только для них двоих. — Ты, а не Оливия. Мне не нужна она. Мне нужен ты. Именно ты, слышишь?

Он не ждет ответа. Гладит нежно, позволяет мочить свою одежду слезами и успокаивает голосом. Неважно, даже если здесь придется провести целую ночь без сна.

— Я бы полюбил тебя, даже если ты бы не был похож на Оливию. Я бы полюбил тебя в любом случае, просто потому что ты прекрасен. Мой нежный Оли...

Готье не просит поднять голову, но Оливер делает это сам, и он пользуется моментом, чтобы взять его лицо в ладони и запечатлеть очередной нежнейший поцелуй – на этот раз на губах.

— Верь в себя, Оливер. Однажды я найду слова, чтобы описать то, каким восхитительным я вижу тебя, чтобы ты увидел себя моими глазами. И ты сойдешь с ума от всех моих нежных чувств к тебе.

«Только к тебе, мой милый Оли»

#writober_40
день 22. one night stand.

🌟🌟🌟🌟🌟

Подумать только, сколько всяких встреч видели стены отелей-однодневок на Запретных Землях. Сколько бы денег можно было сгрести, если поставить там камеры, а потом записями шантажировать чистокровных? Кто только об этом не думал, да только репутацию мочить не хотелось, как и заработка стабильного лишаться.

Все чистокровные делали вид, что понятия не имеют о существовании этого места – в принципе, конечно же, не знают, что творится на Запретных Землях, зачем им это надо... – и тем не менее именно здесь и сейчас, в одном из просторных номеров, капюшоны падают с плеч, обнажая светлые макушки в количестве двух штук, а губы жадно вгрызаются в губы.

Всего на одну ночь, а после разойтись и больше никогда не вспоминать о том, что было в стенах этого отеля. Всего на одну ночь, а после забыть к чертям, что они когда-либо здесь вообще бывали.

Эти стены слышали множество звонких стонов, но сейчас – особенные. Приглушенные, сладкие, от каждого прикосновения, поцелуя, укуса, жаркие ругательства друг другу в губы – хотелось оставить как можно больше болезненных следов, присвоить себе, но только на одну ночь, нарушить гребаную договоренность сходу, не позволить забыть об этом утром.

Впрочем, о таком в принципе забыть невозможно, да только оба предпочли упустить этот факт, лишь бы сбросить ебаное напряжение и попытаться избавиться от неумолимой тяги друг к другу.

Потому что казалось, что она сводит с ума. Нет, она и правда сводила с ума – казалось же, что это видят все вокруг, каждый в академии оглядывается и спешит отойти, чувствуя искры, каждый боится попасть под раздачу и сгореть, и знает, что рано или поздно сгорят они, если только не позволят себе выпустить это пламя вовремя.

В голове бардак. Кливу снился чертов Винсент, который так сладко прогибается, но видеть это в реальности оказалось вещью, дающей в голову хуже ударных доз алкоголя и наркоты, принятых одновременно. Винсент, который смотрел на всех сверху вниз, дай бог сняв очки, сейчас выглядел богоподобно, будучи раскрасневшимся, распластаным по постели и пытающимся успокоить сбившееся дыхание.

Бардак. Винсенту тоже снился Клив. Тоже разгоряченный, заведенный, молящий – просто потому что в жизни не выходило сбить с него спесь и заставить подчиниться или отступить. Во снах все было, сны были раем, от которого отцепляться не хотелось, хотелось воплотить его в жизнь и остаться в моменте навсегда. Но эту битву Винсент проиграл, и вместо того, чтобы завалить Клива, сам оказался под ним. Плюнул на все, позволил себе плавиться от каждого прикосновения, движения, ронять неожиданно звонкие стоны и прогибаться так сладко, что по глазам Клива видно – это теперь займет все его мысли и сны на ближайшие пару месяцев минимум.

А они ведь договорились забыть.

Винсент не стеснялся упереться коленями в постель, лечь на нее грудью и протянуть вперед руки, прогнуться так по-блядски, что мгновенно встал бы у кого угодно – у Клива уже, блять, стоял, и этот вид только еще больше заставил изнывать, несмотря на то, что растягивать моменты было вовсе не в их привычках.

Клив кусал везде, где дотягивался, двигался жадно, выбивая все новые и новые стоны, доводя до скулежа, заставляя принимать себя до основания, принимать так охуенно, чтобы звезды сыпались из глаз, бедрами подмахивать навстречу, насаживаться жадно – невыносимо, блять, как можно быть таким горячим, думали оба, медленно, но верно сходя с ума.

Они забудут об этом, но Винсент будет помнить, как его втрахивали в чертову скрипучую кровать, а он чувствовал себя так охуенно, что готов был подставить задницу еще раз, и еще, и еще. Они забудут об этом, но Клив будет помнить о том, как Винсент седлал его, двигался на пределе своих сил и был таким охуенно красивым, что хотелось закрыть глаза и больше не смотреть, лишь бы это не приходило в самых охуенных снах, после которых стояк не спадает даже под ебаным холодным душем.

Они забудут об этом, но Винсент уже сейчас ищет предлог однажды оказаться у Клива в комнате, а Клив – впустить его и вспомнить все.

#writober_40
день 23. чистота помыслов.

🌟🌟🌟🌟🌟

Грязная кровь пачкала все вокруг – пачкала мысли, пачкала руки, пачкала чувства. Грязной крови никогда нельзя доверять – она отравит, останется ядовитым сгустком в груди, свернется там, затихнет, чтобы проснуться в самый неудачный момент и добить изнутри, оттуда, откуда никогда не ждешь подставы. Грязная кровь ногтями проходилась по душе, искала все новые и новые слабости, провоцировала, ловила каждый жест жадно, а после пользовалась каждой найденной брешью, чтобы дыр таких сделать в сотню раз больше.

Так твердил ангел с правого плеча.

Чистая кровь была изворотливой и ловкой. Чистая кровь брала незаметным соблазном, не давила, но шептала, минуя уши, в самый мозг, терпким дымом сводила с ума, убеждала, что ей можно, нужно доверять, что за ней стоит следовать, что ей нужно подчиниться... ох, конечно же лишь подчинить ее и пользоваться ее помощью, дабы достичь всего, чего душа возжелает. Чистая кровь честна, но коварна, чистая кровь найдет свою выгоду везде, даже там, где ее загонят в угол, припрут к стене и приставят нож к горлу.

Так твердил демон с левого плеча.

Скэриэл Лоу был жадным, пылающим и заражающим своим огнем, не оставляя возможности уклониться от взрывов. Горячо шептал на ухо, строил планы, дарил мечту о том, что все будет лишь так, как захотят они, и никто не посмеет воспротивиться – они построят новую Октавию, сделают ее раем на земле для каждого, нужно лишь довериться. Довериться и позволить ему вести войско вперед, довериться и возложить на него все те решения, что императору остается лишь утвердить и скомандовать идти.

Но не свергнет ли такой демон императора с места законного?

Люмьер Уолдин был загадочным и плавным. Каждый его шаг – кошачья вкрадчивость, каждый жест – то, что он продумал до идеала, поймал концы нитей каждого из возможных исходов событий и теперь тянет лишь за те, что нужны именно ему, на удивление не путаясь в них. Он не дарил новые идеи, лишь подталкивал ненавязчиво и плавно к тому, чтобы они сами оказались в сознании – улыбнуться, поклониться, похвалить, одобрить, ведь Его Императорское Величество так прекрасно справляется с тем, чтобы держать в своих руках все и принимать правильные решения.

Но не станет ли ангельская похвала однажды неискренней, а намерения – убийственными?

Киллиан Парис Бёрко находится между двух огней, и эти огни сталкиваются раз за разом, пытаясь вытеснить друг друга с этой пылающей арены. Сражаются не на жизнь, а на смерть, и сколько бы он не пытался остановить их – они слушаются своего императора, но стоит отвести взгляд – когти продолжают раздирать лица, тело, мысли и душу.

«Разве ты можешь ему доверять, Готи? — Скэриэл вопрошает, нежно оглаживая кадык, склоняясь к горлу Киллиана так, словно хочет прокусить сонную артерию, но останавливаясь в жалких сантиметрах и касаясь лишь горячим дыханием. — Из нас с тобой выходит отличная команда... Нас двоих достаточно, чтобы изменить все, изменить весь Ромус, всю Октавию, весь мир. Нам не нужны ангелы, ведь наши намерения слишком демонические, но достичь идеала выйдет только отдав в жертву все, что можно было»

«Разве вы можете ему доверять, мой император? – Люмьер вопрошает, за спиной стоя, за самым плечом, и лишь неощутимо талии касаясь – нельзя ведь, нельзя, нельзя, пусть и Киллиан резковатым движением прижимает его ладонь к себе. — Разве нам нужен какой-то там Лоу, чтобы воплотить в жизнь то, о чем мы мечтаем? Разве нам нужен хоть кто-то? Разве вам нужен хоть кто-то, кроме темного слуги, который прикроет вашу спину? Нам не нужны демоны, ведь наши намерения слишком ангельские, так к чему добавлять в них струю мучительного яда?»

Залезая под кожу, оба голоса сцепляются, как ядовитые змеи, сводя с ума к чертям. Но лишь Киллиану одному позволено решать, чьи методы ему по душе и чьи намерения более чисты, а кто приведет его рано или поздно к смерти.

Сражающимся змеям дозволено лишь спутать его сознание и зачаровать – но останутся ли в таком случае они достаточно чисты, чтобы император доверил им свой мир?

#writober_40
день 24. дьявол в деталях.

🌟🌟🌟🌟🌟

Однажды Бог запретил Дьяволу сущность свою скрывать – пусть каждый смертный знает о его коварствах, пусть знает, кто идет ему навстречу, кто соблазняет сладкими речами, что звучат так искренне, правдиво, нежно, кто и куда тянет за собой. Пусть знает, что каждый шаг за обманчиво ласковым существом лишь приближает к Тартару, пусть видит истинное лицо, пусть учится противостоять соблазну. Терпеть, не поддаваясь грехам – главное правило, и Дьяволу позволено забирать лишь недостойных, но не тянуть руки к тем, кто свою преданность Богу доказал. Дьявол должен быть ступенью проверки, но он не был бы собой, истинным коварства низшим божеством, если бы не обошел запрет так умело, что сказать что-то поперек ему было невозможно.

Дьявол обрел нежные черты лица, длинные светлые волосы, утонченную фигуру и ласковый голос. Дьявол не может прятать свое истинное лицо, но и не обязан напоказ выставлять. Дьявол всевозможный запрет огибает, являясь перед людьми столь нежным существом, внушающим доверие, но Бог сделать ничего не может – ни остановить, ни вмешаться.

Дьявола не выдают отточенные жесты. Не выдают уверенные шаги, но одновременно с тем мягкие, спокойные движения. Не выдает строгий костюм, выгодно подчеркивающий тело – выдают лишь глаза, холодные, почти ледяные, в которые и заглядывать-то не хочется, вот никто и не спешит.

Кто в своем уме захочет заглянуть в глаза Дьяволу?

Кто добровольно опустится в ледяное, но пылающее пламя нижнего Тартара? Кто добровольно отдаст свою душу, тело, или же сразится с тем, кто их попытается отнять? Кто добровольно подвергнет себя такой опасности, зная, что никто не окажется сильнее посланца Ада?

Какой-нибудь сумасбродный смельчак, быть может. Но сейчас вокруг таких не наблюдается. Сейчас рука Эллиота Лафара не колеблется, выпуская пулю.

Ищет уязвимое место. Добивает, наблюдая, как медленно опускается на землю тело напротив, дополняет выстрелом в лоб и откидывает оружие брезгливо. Смотрит холодно, не заботясь о том, что будет дальше.

Его личный Дьявол хранился к глубине его глаз и выбирался неожиданно, резко, чтобы нанести краткий точный удар и спрятаться обратно. Эллиот никогда не рассказывал никому – ему отчасти нравилось наблюдать за шепотками вокруг себя, зная, что никто не способен задуматься о том, что он может быть чем-то большим, нежели светлый мальчик с богатеньким отцом. Никто не способен разглядеть в нем Дьявола – а Дьявол разглядывал всю округу и тихо смеялся ласковым звоночком в голове.

Дьявол не соблазнял его душу – его душа сама по себе была Дьяволом. Но ведь он это, верно, не скрывал? Достаточно было лишь ненавязчиво убедить людей в том, что они не хотят в глаза и душу смотреть, а после можно и вечность провести среди смертных, тайно и упорно доводя их до греха, чтобы глупому божеству ничего не досталось.

Эллиот Лафар – нежное, мирное существо, чьему голосу довериться можно, кажется, после единой фразы, после кроткой улыбки, ласкового прикосновения. Эллиот Лафар – тот, кому улыбаются, даже опасаясь его отца, тот, кто способен поладить даже с низшими, не говоря уж о полукровках, втереться в доверие, убедить, что он свой, вовсе не такой, как другие – все лишь ради того, чтобы после пустить яд по венам, не убить одним прицельным выстрелом, без мучений, а измучать до желания самоубиться.

Но и этого не позволить.

Эллиот Лафар – Дьявол во плоти, которого невозможно отправить обратно в Тартар и оставить там – ведь миру баланс нужен, баланс добра и зла. Дьявол во плоти, чья задача – свести этот мир в ад на вечные мучения и единолично править пустотой.

Эллиот Лафар – Дьявол, которого бы все охотно сторонились, если бы знали его натуру, жаль только истинную сущность его выдают лишь детали.