на самом деле люмьер лежит в кроватке джерома и они kiss ok 🤦‍♀️

#writober_40
день 20. сожженные мосты.

🌟🌟🌟🌟🌟

Скэриэл знает, что рано или поздно ему придется сжечь все мосты и остаться одному на вершине под миллионом человеческих взглядов.

Ему придется забыть те неуверенные поцелуи, что со мгновениями становились все жарче, нет, теплее, что оставляли свои невидимые следы на губах, которые после этого трогать хотелось беспрестанно, недоверчиво – им правда такое дарили? Их правда целовали так искренне-нежно, любяще и жадно? Забыть ночной смех тихий, забыть ночной ветер, ночные звезды, объятия. Забыть Готье.

Ему придется забыть поцелуи неверящие, благоговейные – когда руки чужие жадно тянутся к телу, но не решаются касаться, а он сам их накрывает и позволяет, притягивает ближе, дарит неискреннюю любовь. Забыть ночные разговоры – тяжелые, долгие, со всплесками раздражения, злости, но неизменно заканчивающиеся бессильными объятиями и близостью. В попытках ли привязать к себе или в разрешении себя успокоить – эти объятия всегда были по-особенному домашними, но одновременно душащими, потому что заслуживал ли он этого человека? Забыть Джерома.

Ему придется забыть ту спокойную улыбку в ответ на его попытку уколоть, ту усталость в глазах, когда очередные выходки оказываются сущей глупостью, но глупостью сработавшей – и ведь даже не укоришь. Забыть сказки на ночь, которые ему рассказывали после непонимающего взгляда – и это Скэриэл просит подобного? Просит остаться с ним, посидеть подольше. Но оттого и каждой просьбе было невозможно отказать – когда еще этот невыносимый ребенок позволит себе вести себя как ребенок? Забыть Эдварда.

Ему придется забыть редкие, но жаркие поцелуи, жадно блуждающие по телу ладони, волны горячего возбуждения, которое накрывало неизменно, просто потому что держать себя в руках было откровенно сложно. Забыть переглядки украдкой, молчаливые обещания, попытки сделать вид, что между ними совершенно ничего не происходит – но не сдерживаться каждый раз. Шумные, громкие, веселые дискуссии со смехом, попытки перекричать друг друга и посвященные стихи. Забыть Оливера.

Ему придется забыть балет. Забыть те неудобные костюмы, которые его всегда заставляли надевать, чтобы выглядеть прилично – казалось бы, по этому и не нужно скучать, но Скэриэл будет, – свет софитов, освещающий сцену. Те долгие ночные тихие разговоры, когда все друзья уже спят, сваленные алкоголем, и лишь они вдвоем у окна под луной слушают друг друга, так спокойно и мирно – быть может, только для того, чтобы сдружиться, но отчего-то каждый рассказ постоянно западал в душу и слушать хотелось искренне. Забыть Леона.

Ему придется забыть распадающиеся по плечам светлые волосы, к которым он никогда не испытывал особой тяги, но забывать все равно не хотел. Строгий голос, требующий не обижать, даже не трогать брата, контрастно заливистый смех, сверкающие как драгоценные камни глаза и твердый характер, который всегда особо поражал. Забыть ту девушку, что не поддалась его коварным чарам, но осталась хорошей подругой, пусть и не факт, что его самого другом считали. Забыть Оливию.

Ему придется забыть твердый взгляд и недовольство в нем каждый раз, когда они пересекались. Ссоры, темную материю, больно откидывающую к противоположной стене, тренировки, беспрестанные тренировки, словно из него пытались сделать лучшего из лучших. Забыть краткие и редкие похвалы в моменты, когда учеба выматывала, но пахать приходилось продолжать, ладонь, коротко ерошившую волосы, но так отстраненно, словно намекая, что комментировать эту мимолетную нежность не стоит. Забыть Гедеона.

Ему придется забыть того, кому было кристаллически плевать на все слухи, что крутились вокруг, кто продолжал быть рядом, не обращая внимания на весь остальной мир – совершенно плевать, на все вокруг, ведь лучше жить по своему комфорту? Забыть мягкую шерсть под пальцами, в которую было так приятно зарываться, и тихое мурчание каждый раз, когда он оставался рядом на ночь. Забыть Орсона и любимых котят.

Ему придется бросить всех. А еще лучше – убить собственными руками. Да только захочется ли после этого самому жить?

#writober_40
день 21. поверь в себя.

🌟🌟🌟🌟🌟

Готье ненавидел слезы Оливера.

Оливер, его нежный Оливер, заслуживал всего мира, но мир не был достоин ни единой его слезы.

Оливер не любил плакать при ком-то – но Готье не оставлял ему выбора, забираясь через окно даже тогда, когда его выставляли. Разве мог Готье позволить своему Оливеру оставаться наедине со своими слезами?

Худощавые плечи слабо подрагивают, скрываясь под толстым одеялом. Готье всегда обожал их целовать – когда они немного кокетливо показывались из-под ворота растянутого свитера, когда их облегала только тонкая ткань пижамной футболки. Готье любил их обнимать – и сейчас осторожно шагает ближе, опускается на край постели медленно, чтобы не напугать, прекращает шевелиться вовсе, когда Оливер замирает, напуганный чьим-то внезапным присутствием рядом.

— Я ведь говорил оставить меня.

Неважно, кто сзади – он говорил это всем, кто хотя бы пытался заговорить с ним, но Готье единственный, кто позволил себе не послушать эту просьбу.

Он медленно двигается ближе, касается плеча – пока поверх одеяла, не обращая внимания на то, как оно легко дергается, пытаясь скинуть руку.

— Я не хочу оставлять тебя сейчас.

Голос нежный, искренне мягкий – такой, от которого Оливер снова бессильно всхлипывает и еще больше зарывается лицом в подушку.

«Я не хочу, чтобы ты видел меня таким»

«Я продолжу любить тебя любым»

Ласково склоняясь ближе, Готье касается губами виска. Опускается короткими, сухими поцелуями ниже, к щекам, осторожно сдвигая мешающееся одеяло, обнимает, но поворачиваться не заставляет. Лишь прижимает к себе нежно. Так нежно, что хочется разрыдаться еще больше, но в Оливере, кажется, уже не хватает на такое слез.

Он разворачивается сам, резко, едва не заехав головой Готье по носу. Позволяет увидеть свое заплаканное, мокрое лицо и блестящие глаза, в которых не выходило скрыть всю боль.

Которую Готье пытается хотя бы частично принять на себя, чтобы его Оливеру было не так плохо.

— Ты встречаешься со мной только потому что из-за Оливии, да?

Такое происходило стабильно. Черт знает, что именно было катализатором каждый раз, но Готье почти научился определять эти моменты по коротким взглядам. Когда Оливер начинает становиться более молчаливым. Косится на Оливию, на него, на всех, держит все в себе, чтобы потом выплеснуть наедине с самим собой. Чтобы больше никто не знал.

— Нет, — терпеливое, спокойное, нежное. — Нет, Оливер, я люблю именно тебя.

Готье гладит лицо нежно, стирает слезы большим пальцем, оставляет нежный поцелуй на лбу – глаза Оливера все равно наполняются слезами снова, он пытается отстраниться, сжаться, стать меньше и, быть может, просто исчезнуть.

— Тебе всегда нравилась Оливия...

Отвернуться не позволяют. Ладони Готье крепко сжимают щеки, гладят, нежат – его, Оливера, только его, не позволяя ему даже задуматься о том, что его бросают, оставляют одного. Он не обращает внимания на все слабые попытки вывернуться, забирается под одеяло рядом, обнимает так крепко, трепетно и бережно, что Оливеру ничего не остается, кроме как схватиться за чужую футболку и прижаться лицом к груди, глухо всхлипывая снова.

Готье зарывается ему в волосы и оставляет мягкий поцелуй на макушке.

— Ты прекрасный, Оли, помнишь? — нежное, тихое, только для них двоих. — Ты, а не Оливия. Мне не нужна она. Мне нужен ты. Именно ты, слышишь?

Он не ждет ответа. Гладит нежно, позволяет мочить свою одежду слезами и успокаивает голосом. Неважно, даже если здесь придется провести целую ночь без сна.

— Я бы полюбил тебя, даже если ты бы не был похож на Оливию. Я бы полюбил тебя в любом случае, просто потому что ты прекрасен. Мой нежный Оли...

Готье не просит поднять голову, но Оливер делает это сам, и он пользуется моментом, чтобы взять его лицо в ладони и запечатлеть очередной нежнейший поцелуй – на этот раз на губах.

— Верь в себя, Оливер. Однажды я найду слова, чтобы описать то, каким восхитительным я вижу тебя, чтобы ты увидел себя моими глазами. И ты сойдешь с ума от всех моих нежных чувств к тебе.

«Только к тебе, мой милый Оли»

#writober_40
день 22. one night stand.

🌟🌟🌟🌟🌟

Подумать только, сколько всяких встреч видели стены отелей-однодневок на Запретных Землях. Сколько бы денег можно было сгрести, если поставить там камеры, а потом записями шантажировать чистокровных? Кто только об этом не думал, да только репутацию мочить не хотелось, как и заработка стабильного лишаться.

Все чистокровные делали вид, что понятия не имеют о существовании этого места – в принципе, конечно же, не знают, что творится на Запретных Землях, зачем им это надо... – и тем не менее именно здесь и сейчас, в одном из просторных номеров, капюшоны падают с плеч, обнажая светлые макушки в количестве двух штук, а губы жадно вгрызаются в губы.

Всего на одну ночь, а после разойтись и больше никогда не вспоминать о том, что было в стенах этого отеля. Всего на одну ночь, а после забыть к чертям, что они когда-либо здесь вообще бывали.

Эти стены слышали множество звонких стонов, но сейчас – особенные. Приглушенные, сладкие, от каждого прикосновения, поцелуя, укуса, жаркие ругательства друг другу в губы – хотелось оставить как можно больше болезненных следов, присвоить себе, но только на одну ночь, нарушить гребаную договоренность сходу, не позволить забыть об этом утром.

Впрочем, о таком в принципе забыть невозможно, да только оба предпочли упустить этот факт, лишь бы сбросить ебаное напряжение и попытаться избавиться от неумолимой тяги друг к другу.

Потому что казалось, что она сводит с ума. Нет, она и правда сводила с ума – казалось же, что это видят все вокруг, каждый в академии оглядывается и спешит отойти, чувствуя искры, каждый боится попасть под раздачу и сгореть, и знает, что рано или поздно сгорят они, если только не позволят себе выпустить это пламя вовремя.

В голове бардак. Кливу снился чертов Винсент, который так сладко прогибается, но видеть это в реальности оказалось вещью, дающей в голову хуже ударных доз алкоголя и наркоты, принятых одновременно. Винсент, который смотрел на всех сверху вниз, дай бог сняв очки, сейчас выглядел богоподобно, будучи раскрасневшимся, распластаным по постели и пытающимся успокоить сбившееся дыхание.

Бардак. Винсенту тоже снился Клив. Тоже разгоряченный, заведенный, молящий – просто потому что в жизни не выходило сбить с него спесь и заставить подчиниться или отступить. Во снах все было, сны были раем, от которого отцепляться не хотелось, хотелось воплотить его в жизнь и остаться в моменте навсегда. Но эту битву Винсент проиграл, и вместо того, чтобы завалить Клива, сам оказался под ним. Плюнул на все, позволил себе плавиться от каждого прикосновения, движения, ронять неожиданно звонкие стоны и прогибаться так сладко, что по глазам Клива видно – это теперь займет все его мысли и сны на ближайшие пару месяцев минимум.

А они ведь договорились забыть.

Винсент не стеснялся упереться коленями в постель, лечь на нее грудью и протянуть вперед руки, прогнуться так по-блядски, что мгновенно встал бы у кого угодно – у Клива уже, блять, стоял, и этот вид только еще больше заставил изнывать, несмотря на то, что растягивать моменты было вовсе не в их привычках.

Клив кусал везде, где дотягивался, двигался жадно, выбивая все новые и новые стоны, доводя до скулежа, заставляя принимать себя до основания, принимать так охуенно, чтобы звезды сыпались из глаз, бедрами подмахивать навстречу, насаживаться жадно – невыносимо, блять, как можно быть таким горячим, думали оба, медленно, но верно сходя с ума.

Они забудут об этом, но Винсент будет помнить, как его втрахивали в чертову скрипучую кровать, а он чувствовал себя так охуенно, что готов был подставить задницу еще раз, и еще, и еще. Они забудут об этом, но Клив будет помнить о том, как Винсент седлал его, двигался на пределе своих сил и был таким охуенно красивым, что хотелось закрыть глаза и больше не смотреть, лишь бы это не приходило в самых охуенных снах, после которых стояк не спадает даже под ебаным холодным душем.

Они забудут об этом, но Винсент уже сейчас ищет предлог однажды оказаться у Клива в комнате, а Клив – впустить его и вспомнить все.

#writober_40
день 23. чистота помыслов.

🌟🌟🌟🌟🌟

Грязная кровь пачкала все вокруг – пачкала мысли, пачкала руки, пачкала чувства. Грязной крови никогда нельзя доверять – она отравит, останется ядовитым сгустком в груди, свернется там, затихнет, чтобы проснуться в самый неудачный момент и добить изнутри, оттуда, откуда никогда не ждешь подставы. Грязная кровь ногтями проходилась по душе, искала все новые и новые слабости, провоцировала, ловила каждый жест жадно, а после пользовалась каждой найденной брешью, чтобы дыр таких сделать в сотню раз больше.

Так твердил ангел с правого плеча.

Чистая кровь была изворотливой и ловкой. Чистая кровь брала незаметным соблазном, не давила, но шептала, минуя уши, в самый мозг, терпким дымом сводила с ума, убеждала, что ей можно, нужно доверять, что за ней стоит следовать, что ей нужно подчиниться... ох, конечно же лишь подчинить ее и пользоваться ее помощью, дабы достичь всего, чего душа возжелает. Чистая кровь честна, но коварна, чистая кровь найдет свою выгоду везде, даже там, где ее загонят в угол, припрут к стене и приставят нож к горлу.

Так твердил демон с левого плеча.

Скэриэл Лоу был жадным, пылающим и заражающим своим огнем, не оставляя возможности уклониться от взрывов. Горячо шептал на ухо, строил планы, дарил мечту о том, что все будет лишь так, как захотят они, и никто не посмеет воспротивиться – они построят новую Октавию, сделают ее раем на земле для каждого, нужно лишь довериться. Довериться и позволить ему вести войско вперед, довериться и возложить на него все те решения, что императору остается лишь утвердить и скомандовать идти.

Но не свергнет ли такой демон императора с места законного?

Люмьер Уолдин был загадочным и плавным. Каждый его шаг – кошачья вкрадчивость, каждый жест – то, что он продумал до идеала, поймал концы нитей каждого из возможных исходов событий и теперь тянет лишь за те, что нужны именно ему, на удивление не путаясь в них. Он не дарил новые идеи, лишь подталкивал ненавязчиво и плавно к тому, чтобы они сами оказались в сознании – улыбнуться, поклониться, похвалить, одобрить, ведь Его Императорское Величество так прекрасно справляется с тем, чтобы держать в своих руках все и принимать правильные решения.

Но не станет ли ангельская похвала однажды неискренней, а намерения – убийственными?

Киллиан Парис Бёрко находится между двух огней, и эти огни сталкиваются раз за разом, пытаясь вытеснить друг друга с этой пылающей арены. Сражаются не на жизнь, а на смерть, и сколько бы он не пытался остановить их – они слушаются своего императора, но стоит отвести взгляд – когти продолжают раздирать лица, тело, мысли и душу.

«Разве ты можешь ему доверять, Готи? — Скэриэл вопрошает, нежно оглаживая кадык, склоняясь к горлу Киллиана так, словно хочет прокусить сонную артерию, но останавливаясь в жалких сантиметрах и касаясь лишь горячим дыханием. — Из нас с тобой выходит отличная команда... Нас двоих достаточно, чтобы изменить все, изменить весь Ромус, всю Октавию, весь мир. Нам не нужны ангелы, ведь наши намерения слишком демонические, но достичь идеала выйдет только отдав в жертву все, что можно было»

«Разве вы можете ему доверять, мой император? – Люмьер вопрошает, за спиной стоя, за самым плечом, и лишь неощутимо талии касаясь – нельзя ведь, нельзя, нельзя, пусть и Киллиан резковатым движением прижимает его ладонь к себе. — Разве нам нужен какой-то там Лоу, чтобы воплотить в жизнь то, о чем мы мечтаем? Разве нам нужен хоть кто-то? Разве вам нужен хоть кто-то, кроме темного слуги, который прикроет вашу спину? Нам не нужны демоны, ведь наши намерения слишком ангельские, так к чему добавлять в них струю мучительного яда?»

Залезая под кожу, оба голоса сцепляются, как ядовитые змеи, сводя с ума к чертям. Но лишь Киллиану одному позволено решать, чьи методы ему по душе и чьи намерения более чисты, а кто приведет его рано или поздно к смерти.

Сражающимся змеям дозволено лишь спутать его сознание и зачаровать – но останутся ли в таком случае они достаточно чисты, чтобы император доверил им свой мир?

#writober_40
день 24. дьявол в деталях.

🌟🌟🌟🌟🌟

Однажды Бог запретил Дьяволу сущность свою скрывать – пусть каждый смертный знает о его коварствах, пусть знает, кто идет ему навстречу, кто соблазняет сладкими речами, что звучат так искренне, правдиво, нежно, кто и куда тянет за собой. Пусть знает, что каждый шаг за обманчиво ласковым существом лишь приближает к Тартару, пусть видит истинное лицо, пусть учится противостоять соблазну. Терпеть, не поддаваясь грехам – главное правило, и Дьяволу позволено забирать лишь недостойных, но не тянуть руки к тем, кто свою преданность Богу доказал. Дьявол должен быть ступенью проверки, но он не был бы собой, истинным коварства низшим божеством, если бы не обошел запрет так умело, что сказать что-то поперек ему было невозможно.

Дьявол обрел нежные черты лица, длинные светлые волосы, утонченную фигуру и ласковый голос. Дьявол не может прятать свое истинное лицо, но и не обязан напоказ выставлять. Дьявол всевозможный запрет огибает, являясь перед людьми столь нежным существом, внушающим доверие, но Бог сделать ничего не может – ни остановить, ни вмешаться.

Дьявола не выдают отточенные жесты. Не выдают уверенные шаги, но одновременно с тем мягкие, спокойные движения. Не выдает строгий костюм, выгодно подчеркивающий тело – выдают лишь глаза, холодные, почти ледяные, в которые и заглядывать-то не хочется, вот никто и не спешит.

Кто в своем уме захочет заглянуть в глаза Дьяволу?

Кто добровольно опустится в ледяное, но пылающее пламя нижнего Тартара? Кто добровольно отдаст свою душу, тело, или же сразится с тем, кто их попытается отнять? Кто добровольно подвергнет себя такой опасности, зная, что никто не окажется сильнее посланца Ада?

Какой-нибудь сумасбродный смельчак, быть может. Но сейчас вокруг таких не наблюдается. Сейчас рука Эллиота Лафара не колеблется, выпуская пулю.

Ищет уязвимое место. Добивает, наблюдая, как медленно опускается на землю тело напротив, дополняет выстрелом в лоб и откидывает оружие брезгливо. Смотрит холодно, не заботясь о том, что будет дальше.

Его личный Дьявол хранился к глубине его глаз и выбирался неожиданно, резко, чтобы нанести краткий точный удар и спрятаться обратно. Эллиот никогда не рассказывал никому – ему отчасти нравилось наблюдать за шепотками вокруг себя, зная, что никто не способен задуматься о том, что он может быть чем-то большим, нежели светлый мальчик с богатеньким отцом. Никто не способен разглядеть в нем Дьявола – а Дьявол разглядывал всю округу и тихо смеялся ласковым звоночком в голове.

Дьявол не соблазнял его душу – его душа сама по себе была Дьяволом. Но ведь он это, верно, не скрывал? Достаточно было лишь ненавязчиво убедить людей в том, что они не хотят в глаза и душу смотреть, а после можно и вечность провести среди смертных, тайно и упорно доводя их до греха, чтобы глупому божеству ничего не досталось.

Эллиот Лафар – нежное, мирное существо, чьему голосу довериться можно, кажется, после единой фразы, после кроткой улыбки, ласкового прикосновения. Эллиот Лафар – тот, кому улыбаются, даже опасаясь его отца, тот, кто способен поладить даже с низшими, не говоря уж о полукровках, втереться в доверие, убедить, что он свой, вовсе не такой, как другие – все лишь ради того, чтобы после пустить яд по венам, не убить одним прицельным выстрелом, без мучений, а измучать до желания самоубиться.

Но и этого не позволить.

Эллиот Лафар – Дьявол во плоти, которого невозможно отправить обратно в Тартар и оставить там – ведь миру баланс нужен, баланс добра и зла. Дьявол во плоти, чья задача – свести этот мир в ад на вечные мучения и единолично править пустотой.

Эллиот Лафар – Дьявол, которого бы все охотно сторонились, если бы знали его натуру, жаль только истинную сущность его выдают лишь детали.

#writober_40
день 25. лучший враг.

🌟🌟🌟🌟🌟

Порой лучший враг для тебя это ты сам.

Порой лучший враг – твое лицо, твое тело, твое сознание, твоя душа. Тот, кто смотрит в глаза по ночам, сжимает горло, залезает в голову и твердит – «Мы одно целое. Откажешься от меня – лишишься себя».

«Неужели ты правда думаешь, что я хуже? А может быть напротив, только мои методы способны привести тебя к победе? Глупый, глупый ребенок...»

В Готье их боролось двое – Киллиан и он сам. В Готье боролось двое, но не побеждал никто – лишь выматывались до криков, сбитого дыхания, жаль только не до смерти. Одного или обоих – Готье уже не знал, что будет лучше, но знал, что Киллиан не позволит сдохнуть ни одному из них, захватит власть и заставит смотреть на то, как медленно и верно рушится все, что он мечтал построить.

Лучший враг для себя это ты сам. Лучший враг для Готье это Киллиан. Лучший выбор для обоих это отступить, но отступать уже некуда – они стоят на парящем в пустоте островке, вынужденные прижиматься вплотную друг к другу, потому что даже малейший шаг назад – верная и бесповоротная смерть. А в жизни, как известно, нет сохранений, чтобы вернуться обратно.

Сцепляющиеся на горле руки – ехидная улыбка Киллиана. Готье душит его, но душит себя, падает без сознания, не доведя дело до конца, а когда приходит в сознание – обнаруживает Киллиана рядом, как ни в чем не бывало, улыбается так гадко, невинно – ту же улыбку Готье видит на своих фотографиях и в зеркале, и оттого становится еще более тошно.

Тошно.

Киллиан – его личное сумасшествие, его голос в голове, который требует сделать из себя живую бомбу и унести с собой весь мир, который вечно, неизменно держит нож у горла, впиваясь лезвием все ощутимей каждый раз, когда Готье пытается воспротивиться. Он никогда не позволит Готье умереть, но не дает понять этого – каждый раз после расцарапанного тела, после содранного от криков горла, после ссор с самим собой, Готье становилось страшно. Страшно, что однажды Киллиан решит, что их союз, держащийся на паре тонких нитей паутины, больше не имеет смысла, захватит его голову и мысли, заставит ножик в руки взять и исцарапает, закончит это все, забыть заставит, что они оба когда-то существовали.

Киллиан в его голове, но и одновременно почему-то появляется на глазах, видимый только для Готье. Их внешность, манеры, повадки, голос – все совершенно идентично, и Киллиан раз за разом напоминает – «Когда я займу твое место, никто этого даже не поймет. Никто не будет искать тебя, а твою жизнь доживу я, малыш. Прекращай сопротивляться».

Готье плевать на каждого, кто пытается подставить ему палки в колеса в жизни, пока рядом с ним остается Киллиан. Готье плевать на каждого, кто пытается задеть его словами или действиями, пока Киллиан шепчет ему на ухо, что, быть может, на самом деле это он безликая тень, а тело занимает тот, кто достоин его по праву, кто сумеет взойти на трон и держать власть в своих руках, не отступит перед опасностями и сможет держать разум чистейшим. Готье плевать на всех, пока его изводит тот, от кого не избавиться, потому что это часть его самого. Это он сам.

Он, прекрасно знающий, как стать лучшим врагом для самого себя.