#writober_40
день 26. первый поцелуй/последнее предательство.

🌟🌟🌟🌟🌟

Посреди идеально чистой комнаты момент ощущался невыносимо липким и грязным. Готье и раньше замечал – несмотря на то, что по Центральному району ходило мнение о том, что все нечистокровные живут в сомнительной чистоты условиях, в доме Скэриэла всегда было убрано – нетрудно догадаться, чья это заслуга.

И иногда думал, что Джером – почти что идеал человека. Не просто мужчины, человека. Будь он чистокровным – на него бы вешались только так, и девушки, и парни.

Но ведь он все, поправит, правда?

Поправит, да?

— Зачем ты пришел?

Джером перед ним выглядит особо мрачным и холодным. Осунувшимся – когда он спал в последний раз? Все чаще и чаще в голове появлялась мысль, что Скэриэл вовсе не тот, кого этот человек заслуживает, жаль только сам Джером отказывался это признавать. А может и признавал – просто не уходил.

Готье надо, чтобы ушел.

— Позвать тебя с собой, — придавая голосу твердости, повторяет, и ловит взгляд такой, словно спорол невыносимую глупость. Смешной.

Готье знает, что это его последний шанс.

— Позвать куда, извини? На свидание? Хитклиф, свали из дома. Скэриэла здесь нет, а значит и тебе нечего тут делать.

Готье знает – в глубине глаз Джерома та же боль, что и в его, только показывать он ее не будет. Не собирается. Не ему.

— Ты сам все прекрасно знаешь. Останешься со Скэриэлом – умрешь вероятнее всего. Джером, я знаю, ты хочешь свободы для низших и полукровок, и я обеспечу ее вам, как только взойду на престол. У нас со Скэриэлом одинаковые цели, только достигаем мы их по-разному. И я...

Готье знает. Его не послушают. Но он так хочет попытаться...

— Заткнись.

Голос Джерома звучит твердо и непреклонно. Как и взгляд – Готье поднимается к его глазам, но находит там лишь лед, в противовес тем редким моментам наедине, когда замечал там нежные, неуверенные, но теплые искорки.

Готье хотел видеть эти искры чаще, но, кажется, они встретились не в том месте и не в то время.

Джером хватает его за ворот рубашки.

— Джером, ты сам знаешь, что там будет лучше. Может быть с тобой вместе мы сможем убедить Скэриэла не действовать так радикально. Объединиться. Всем вместе. Джером, ты знаешь, что так будет лучше, так...

— Готье.

Снова на полуслове оборвал, снова до боли пряди сжал рукой свободной, не позволяя головы и взгляда опустить. Зато по имени назвал едва ли не впервые.

И поцеловал. Впервые.

Джером чувствует, кажется – иначе не заткнуть. Чувствует, что это последний шанс дать им мимолетную надежду – больно будет, когда она оборвется, но это произойдет моментально. Зато останутся воспоминания. Терпкие, сладкие, на уголках губ и языке – сколько не слизывай, привкус все равно будет ощущаться, потому что память не отпустит.

Джером чувствует, кажется – в Готье теплится надежда. Вся та, которую он вкладывает в поцелуй, отдающийся болью, в прикосновения, когда пытается притянуть ближе – ему, правда, не позволяют, заставляют остаться на месте. Джером не дает себе, не дает ему сорваться, не дает почувствовать слишком много ложной надежды, лишь вкусить небольшую толику.

И запомнить, что у Хитклифа губы с привкусом зеленого чая с медом и каких-то мятных леденцов.

— Мне жаль разбивать твои розовые фантазии, но я не оставлю Скэриэла. Он дорог мне. Пусть хоть прикажет сдохнуть – сдохну. Если он добьется своего.

У Готье губы совсем слегка припухшие и взгляд блестящий, словно у маленького олененка. Все еще близко – Джером не отпускает ворота рубашки, – но уже не губами к губам.

— Дороже меня? — переспрашивает тихо, медленно слизывая тот сладкий привкус с губ – правда вместо сладости на язык попадает капля горечи. Джером усмехается, но отчего-то тоже горько.

— Естественно дороже тебя, Хитклиф. Вернись в реальность. Иначе своей желанной победы тебе никак не достичь.

«Вернись в реальность и пойми, что я дал тебе больше, чем нам в принципе когда-либо светило»

— Выход за тобой. Встретимся, когда вспыхнет Ромус.

Теперь точно по разные стороны баррикад.

#writober_40
день 27. все ради любви.

🌟🌟🌟🌟🌟

«Люблю, как звучит пианино. Я бы сыграл ему на скрипке в аккомпанемент», — сказал однажды Эллиот, а Готье с тех пор не расставался нотами, несмотря на то, что каждый звук напоминал ему о временах, когда мама была еще жива.

Эллиот обронил совсем мимолетно, в нежно-бессмысленном разговоре, пока ему бережно перебирали волосы, а Готье почему-то запомнил и захотел. Загорелся почти – таким же нежно-бессмысленным пламенем, которое медленно поднималось в глубине груди, подталкивая то и дело. Когда он в магазине стоял, разглядывая нотные ряды в самоучителях. Когда впервые бочком вполз в комнату, где это пианино находилось. Когда касался черно-белых клавиш задумчиво, поочередно из них звуки извлекая и прислушиваясь. Когда пытался играть гаммы, доверившись интернету, который говорил, что этим надо заняться в первую очередь – и играл долго, упорно, выбирая моменты, когда к нему точно никто не войдет. Долго, пока пальцы не начинали ныть. А когда начинали – замедлялся, останавливался. Прекращал выматывать себя и начинал подбирать мелодии на слух.

Было нужно что-то нежное. Что-то эллиотовское. Ни одна из тех мелодий, что подбирал интернет, не подходила под то, что слышать хотелось – каждый раз, играя неумело по все новым нотам, Готье бросал на полпути, потому что заранее понимал – не то.

Все не то.

Он позвал Эллиота в эту комнату в его день рождения.

Кроме них – никого, в коридорах даже. Готье плевать, что о Лафарах думают вокруг, что о Лафарах думает отец, но сейчас даже на руку, что каждый, видя Эллиота в коридорах дома, старается сторонкой обходить те комнаты, куда его приводят.

Эллиоту не было обидно. Разве что немного. Но Готье каждый раз все так умело сглаживал, что приходить хотелось все равно.

— Зачем мы здесь?

В бледном свете недавно взошедшей луны витающая пыль нашептывает на ухо все секреты этого места. Рассказывает, из-за чего оно столь особенное – иначе Эллиот не может пояснить, почему чувствует странное благоговение от каждого шага по паркету, словно его пускают в какое-то особенное место, почти что в сердце.

А может даже большее, чем сердце.

Готье не отвечает. Облизывает губы задумчиво и открывает крышку, стараясь не шуметь. Отчего-то не хотелось. Хотелось тихой нежности.

— Скрипки конечно нет, но... просто послушать ты ведь не будешь против?

И клавиш касается. Бережно, нежно, извлекая каждый звук с особой осторожностью и мягко их сплетая в ровную череду. Позволяя разлиться мелодии по всей комнате, отдаваясь эхом, но это эхо лишь сладко дополняло, создавая ощущение, словно он здесь не один играет – словно целый оркестр здесь собрался ради одного лишь Эллиота.

Только ради него. И Готье старается лишь для него.

Эллиот чувствует. Чувствует и не смеет сдвинуться с места.

Готье играет сосредоточенно, но легко – словно не сел за пианино впервые лишь пару месяцев назад, словно не ругал себе под нос все непонятные ноты, которые отказывались гармонично складываться в фигуру Эллиота, словно оттачивал это умение не всего лишь жалкие пару недель, понимая, что если ошибется – опозорится. Может быть Эллиот и не заметит, но для самого Готье это будет финишем.

Эллиоту неважно. Эллиот следит за его лицом. Говорят, что музыканты в моменты, когда играют на своем инструменте, выпускают из себя все чувства, позволяют свету их увидеть, разливают нежным потоком – раньше он не видел такого, не видел себя со стороны, зато теперь чувствовал в абсолюте. Жадно вбирал все чувства Готье и знал – они лишь для него одного.

Ему положено их сберечь.

Мелодия стихает медленно, так же плавно, как струятся волосы Эллиота, когда он распускает аккуратный пучок после сна. Плавно, лишние пару мгновений отдаваясь от стен, прежде чем умолкнуть совсем. Готье поворачиваться не спешит. Убирать рук с клавиш – тоже.

— Не знал, что ты умеешь играть на пианино.

— Умею, — тихо откликается, а после поднимает глаза на Эллиота, стоявшего за плечом. — Просто оно звучит как ты.

Ему не нужно знать, что ради нежной песни Готье пришлось переступать через свою скорбь. Ему нужно лишь быть любимым.