Ковчег детей, или невероятная Одиссея. В. Липовецкий. Издательство «Рубеж», 2011.
Книга, которую автор «собирал» двадцать пять лет. Правдивая, реальная история о том, как восемьсот детей разного возраста из опасного голодного Петрограда (это 1918-ый год) в попытке спастись едут сначала на Урал, а потом…
А потом уже не могут вернуться назад: путь преграждает Гражданская война. И единственный вариант - добраться до восточного края континента, там как-то, с кем-то договориться и морем, Тихим океаном дотянуться до Америки, потом - до Европы и через Финляндию попробовать добраться до родного Петрограда. Стало быть кругосветное путешествие! Приключения!
Приключения - да, но это дети. Их нужно оберегать, одевать, кормить, учить, сопровождать. И столько опасностей, столько бытовых вопросов…
История удивительная и трогательная. И работа внушительная. И книга, в целом, получилась интересная, живая и славная, однако Владимир Абрамович Липовецкий (писатель, моряк, ихтиолог и журналист) разбавил суть лирически-романтическими отступлениями. Ну, это ж роман. Опять эти розовые облака…
Впрочем, придираюсь. Давайте цитатно.
* Более всего меня поразила ленинская телеграмма, посланная 15 января 1918 года в Харьков и адресованная В. Антонову-Овсеенко и Г. Орджоникидзе: «Ради Бога. Принимайте самые срочные меры для посылки хлеба, хлеба, хлеба! Иначе Питер может околеть. Особые поезда и отряды. Сбор и ссыпка. Провожать поезда. Извещать ежедневно. Ради Бога!».
* Гревс покинул Владивосток 1 апреля. А три дня спустя Райли Аллен проснулся от выстрелов.
- Всё важное в этом городе происходит непременно утром, - проворчал он…
Райли распахнул окно, и в это же мгновение небо словно раскололось надвое… Стреляли со стороны моря. Это японцы, сразу решил Райли…
* Вот строки из дневника Ирины Венера: «Тихий океан похож на жидкий голубоватый металл. В час заката металл становится расплавленным перламутром, отливающим всеми цветами радуги. В эти минуты океан настолько неподвижен, что нос нашего парохода не поднимает волны, а только разрезает эту тяжелую, густую, невероятно сказочную перламутровую массу».
* Вальтер Хазе вёл себя как аристократ, порой был высокомерен. И всё же, преодолев самолюбие, намекнул Бремхоллу, что будет благодарен Красному Кресту, если ему выделят немного муки и сахара. А у капитана он попросил сигарет.
- Мы превратились в нацию попрошаек, - виновато сказал он. Полистайте немецкие газеты. Ни одна статья не дает повода для оптимизма. Наша марка очень упала…
При этих словах Барлу Бремхоллу сразу вспомнился Харбин, где он менял керенки на доллары. А Аллен подумал, что немецкая марка стоит так же низко, как колчаковский рубль в Сибири перед тем, как он вообще вышел из употребления…
* … слова поэта Стивена Грелье…
Я пройду по этому пути лишь раз.
Поэтому, если я могу сделать что-то хорошее,
Если я могу проявить доброту к кому-то,
Давайте я сделаю это сейчас.
Я не буду откладывать этого,
Не буду пренебрегать этим,
Ибо я больше не пройду по этому пути.
* * *
Книжка хорошая. И спасибо автору за труд.
#conread1920
Книга, которую автор «собирал» двадцать пять лет. Правдивая, реальная история о том, как восемьсот детей разного возраста из опасного голодного Петрограда (это 1918-ый год) в попытке спастись едут сначала на Урал, а потом…
А потом уже не могут вернуться назад: путь преграждает Гражданская война. И единственный вариант - добраться до восточного края континента, там как-то, с кем-то договориться и морем, Тихим океаном дотянуться до Америки, потом - до Европы и через Финляндию попробовать добраться до родного Петрограда. Стало быть кругосветное путешествие! Приключения!
Приключения - да, но это дети. Их нужно оберегать, одевать, кормить, учить, сопровождать. И столько опасностей, столько бытовых вопросов…
История удивительная и трогательная. И работа внушительная. И книга, в целом, получилась интересная, живая и славная, однако Владимир Абрамович Липовецкий (писатель, моряк, ихтиолог и журналист) разбавил суть лирически-романтическими отступлениями. Ну, это ж роман. Опять эти розовые облака…
Впрочем, придираюсь. Давайте цитатно.
* Более всего меня поразила ленинская телеграмма, посланная 15 января 1918 года в Харьков и адресованная В. Антонову-Овсеенко и Г. Орджоникидзе: «Ради Бога. Принимайте самые срочные меры для посылки хлеба, хлеба, хлеба! Иначе Питер может околеть. Особые поезда и отряды. Сбор и ссыпка. Провожать поезда. Извещать ежедневно. Ради Бога!».
* Гревс покинул Владивосток 1 апреля. А три дня спустя Райли Аллен проснулся от выстрелов.
- Всё важное в этом городе происходит непременно утром, - проворчал он…
Райли распахнул окно, и в это же мгновение небо словно раскололось надвое… Стреляли со стороны моря. Это японцы, сразу решил Райли…
* Вот строки из дневника Ирины Венера: «Тихий океан похож на жидкий голубоватый металл. В час заката металл становится расплавленным перламутром, отливающим всеми цветами радуги. В эти минуты океан настолько неподвижен, что нос нашего парохода не поднимает волны, а только разрезает эту тяжелую, густую, невероятно сказочную перламутровую массу».
* Вальтер Хазе вёл себя как аристократ, порой был высокомерен. И всё же, преодолев самолюбие, намекнул Бремхоллу, что будет благодарен Красному Кресту, если ему выделят немного муки и сахара. А у капитана он попросил сигарет.
- Мы превратились в нацию попрошаек, - виновато сказал он. Полистайте немецкие газеты. Ни одна статья не дает повода для оптимизма. Наша марка очень упала…
При этих словах Барлу Бремхоллу сразу вспомнился Харбин, где он менял керенки на доллары. А Аллен подумал, что немецкая марка стоит так же низко, как колчаковский рубль в Сибири перед тем, как он вообще вышел из употребления…
* … слова поэта Стивена Грелье…
Я пройду по этому пути лишь раз.
Поэтому, если я могу сделать что-то хорошее,
Если я могу проявить доброту к кому-то,
Давайте я сделаю это сейчас.
Я не буду откладывать этого,
Не буду пренебрегать этим,
Ибо я больше не пройду по этому пути.
* * *
Книжка хорошая. И спасибо автору за труд.
#conread1920
Мы искали и нашли себя. Алехо Карпентьер. Перевод Гирина Ю., Земсковой Н., Косс А., Сердюковой Н. и др. Издательство «Прогресс», 1984.
Ещё один латиноамериканец, которого надо знать всем. Причем, латиноамериканец по велению сердца, ибо папа - француз, мама - русская, а Алехо - внезапно кубинец. Но Гавану, Великую Сельву, Венесуэлу и ацтеков Карпентьер любит настолько искренне, что не веришь в отсутствие в нём американской аборигенности.
А ещё, как оказалось, Алехо Карпентьер - изумительный публицист, эрудированный, глубокий, с тонким чувством прекрасного. Живопись, архитектура, история, литература во всех своих проявлениях, включая (качественную!) журналистику, сплетаются в единый n-мерный бэкграунд, формируя основу его статей. Прибавим к этому убеждение в верности социализма, политичность, решительность пишущего революционера (впрочем, они все всегда пишут), нетерпимость к разнообразным проявлениям имперского и белочеловеческого шовинизма и получим яркого, порой категоричного, но очень интересного писателя с присущей всем латиноамериканцам левизной образца первой половины ХХ века.
В данном сборнике Карпентьер пишет о своём отношении к меняющейся мировой культуре и значении в этих изменениях Латинской Америки, вспоминает Пикассо, Дягилева, Брака, Стравинского и Хосе Марти, рассуждает о сюрреализме, барочности и авангардизме, призывает следующие поколения к внимательности и неравнодушию. А ещё вспоминает предреволюционную Россию, признаётся в любви к Толедо (!) и описывает Париж и Европу накануне Второй мировой. Цитатно.
* Кто-то писал, что интеллигент - это тот, кто говорит «нет». Эта достаточно несложная идея приобрела оттенок, типичный для любого общего места, того, что Флобер называл «одолженной мыслью». Ибо систематическое «нет!», превратившееся в манию отказа, в навязчивую гордыню «не давать себя вовлечь», в ряде случаев становится столь же абсурдным, как и возведённое в абсолют «да»… Существуют события, факты, перед лицом которых следует говорить «да»… Ответы «да» или «нет» зависят от принципов, и важно не ошибиться в их выборе.
* Я пролетал над Аральским морем, таким же необычным и странным по форме, цвету и очертаниям, как и озеро Байкал, поразившее меня обрамляющими его горами, - заповедный мир с редкостными животными и рыбами. Я был поражён, увидев, как много общего имеет этот древний край, обширный, необъятный, монотонный - нескончаемая тайна, - с нашей сельвой, а необозримый Енисей, разливающийся в ширину на пять лиг… в пору дождей, - с Ориноко, когда тот во время ливней точно так же выходит из берегов…
* … пытаясь выразить восторг от увиденного [древнего Мехико], конкистадоры столкнулись с проблемой, которая много веков спустя встанет и перед нами, писателями Америки… Я нахожу, что есть нечто прекрасное и драматическое, почти трагическое в одной фразе из письма, адресованного Эрнаном Кортесом королю Испании Карлу V. Перечислив всё увиденное в Мексике, он признаёт, что испанский язык ему тесен: «Я не знаю, как назвать эти вещи, и потому не называю их»… чтобы понять, истолковать этот новый мир, человеку нужен новый словарь, а кроме того… нужно новое видение мира.
* - А вам не кажется, что устраивать скандал из-за расхождения в литературных взглядах немного наивно?
- Даже очень наивно, лиценциат! Но восхитительно!.. Я считаю - это просто потрясающе, что группа мужчин даёт выбить себе зубы и уволочь себя в полицейский участок ради того, чтобы защитить память представителя чистой поэзии!
* Долготерпение было характерной чертой средневекового человека - ему было привычно читать рукописные книги, узнавать сегодня о том, что случилось в другой стране три месяца назад, смиренно относиться к тому, что самая пустяковая поездка - это хлопотливое дело, требующее нескольких дней подготовки… каждое движение, каждое действие совершалось медленно, начиная со строительства собора… Наша эпоха, наоборот, протекает под знаком нетерпения. Весь мир куда-то устремлён. Весь мир жаждет немедленно ощутить плоды своих усилий [1957 год, Каракас].
* * *
Ещё один латиноамериканец, которого надо знать всем. Причем, латиноамериканец по велению сердца, ибо папа - француз, мама - русская, а Алехо - внезапно кубинец. Но Гавану, Великую Сельву, Венесуэлу и ацтеков Карпентьер любит настолько искренне, что не веришь в отсутствие в нём американской аборигенности.
А ещё, как оказалось, Алехо Карпентьер - изумительный публицист, эрудированный, глубокий, с тонким чувством прекрасного. Живопись, архитектура, история, литература во всех своих проявлениях, включая (качественную!) журналистику, сплетаются в единый n-мерный бэкграунд, формируя основу его статей. Прибавим к этому убеждение в верности социализма, политичность, решительность пишущего революционера (впрочем, они все всегда пишут), нетерпимость к разнообразным проявлениям имперского и белочеловеческого шовинизма и получим яркого, порой категоричного, но очень интересного писателя с присущей всем латиноамериканцам левизной образца первой половины ХХ века.
В данном сборнике Карпентьер пишет о своём отношении к меняющейся мировой культуре и значении в этих изменениях Латинской Америки, вспоминает Пикассо, Дягилева, Брака, Стравинского и Хосе Марти, рассуждает о сюрреализме, барочности и авангардизме, призывает следующие поколения к внимательности и неравнодушию. А ещё вспоминает предреволюционную Россию, признаётся в любви к Толедо (!) и описывает Париж и Европу накануне Второй мировой. Цитатно.
* Кто-то писал, что интеллигент - это тот, кто говорит «нет». Эта достаточно несложная идея приобрела оттенок, типичный для любого общего места, того, что Флобер называл «одолженной мыслью». Ибо систематическое «нет!», превратившееся в манию отказа, в навязчивую гордыню «не давать себя вовлечь», в ряде случаев становится столь же абсурдным, как и возведённое в абсолют «да»… Существуют события, факты, перед лицом которых следует говорить «да»… Ответы «да» или «нет» зависят от принципов, и важно не ошибиться в их выборе.
* Я пролетал над Аральским морем, таким же необычным и странным по форме, цвету и очертаниям, как и озеро Байкал, поразившее меня обрамляющими его горами, - заповедный мир с редкостными животными и рыбами. Я был поражён, увидев, как много общего имеет этот древний край, обширный, необъятный, монотонный - нескончаемая тайна, - с нашей сельвой, а необозримый Енисей, разливающийся в ширину на пять лиг… в пору дождей, - с Ориноко, когда тот во время ливней точно так же выходит из берегов…
* … пытаясь выразить восторг от увиденного [древнего Мехико], конкистадоры столкнулись с проблемой, которая много веков спустя встанет и перед нами, писателями Америки… Я нахожу, что есть нечто прекрасное и драматическое, почти трагическое в одной фразе из письма, адресованного Эрнаном Кортесом королю Испании Карлу V. Перечислив всё увиденное в Мексике, он признаёт, что испанский язык ему тесен: «Я не знаю, как назвать эти вещи, и потому не называю их»… чтобы понять, истолковать этот новый мир, человеку нужен новый словарь, а кроме того… нужно новое видение мира.
* - А вам не кажется, что устраивать скандал из-за расхождения в литературных взглядах немного наивно?
- Даже очень наивно, лиценциат! Но восхитительно!.. Я считаю - это просто потрясающе, что группа мужчин даёт выбить себе зубы и уволочь себя в полицейский участок ради того, чтобы защитить память представителя чистой поэзии!
* Долготерпение было характерной чертой средневекового человека - ему было привычно читать рукописные книги, узнавать сегодня о том, что случилось в другой стране три месяца назад, смиренно относиться к тому, что самая пустяковая поездка - это хлопотливое дело, требующее нескольких дней подготовки… каждое движение, каждое действие совершалось медленно, начиная со строительства собора… Наша эпоха, наоборот, протекает под знаком нетерпения. Весь мир куда-то устремлён. Весь мир жаждет немедленно ощутить плоды своих усилий [1957 год, Каракас].
* * *
Повторюсь, что очень, очень жаль, что в нашей жизни так мало латиноамериканской литературы. Прекрасная книжка.
Рукопись, найденная в Сарагосе. Я. Потоцкий. Перевод Д. Гробова. Издательство «Художественная литература», 1989.
Это словно попасть в самую вожделенную, самую недосягаемую для себя библиотеку, где всякие учёные светила знакомятся с многовековой историей на бумаге и пергаменте, где за плотно закрытыми дверцами шкафов хранятся мудрствования, изыскания и философские трактаты, где фундаментальная математика аккуратно миксуется с теологией и географическими открытиями. Ян Потоцкий, историк, этнограф, археолог, член императорской Академии наук, друг мальтийского ордена и масонов написал книжку, от которой захватывает дух.
О содержании. Представьте, что кто-то смешал в одном романе «Тысячу и одну ночь», «Пять недель на воздушном шаре», Ветхий Завет и «Графа Монте-Кристо», повести По и пушкинские повести Белкина. Плюс история точных наук, немного антропологии, много мифов и легенд - и получаем роман-путешествие валлонского офицера Альфонса ван Вордена, объехавшего полмира и собравшего в этом полмире все интересные личности, удивительные истории и опасные приключения, какие только можно было собрать. Цитатно.
* Мой отец решил пригласить на свадьбу всех, с кем когда-либо дрался на дуэли и которых, само собой разумеется, не убил. За стол село сто двадцать два человека; тринадцати не было в Мадриде, о местопребывании тридцати трёх, с которыми он дрался в армии, он не мог получить никаких сведений.
* В Беневенто было два богатых и почтенных человека… граф Монтальто… маркиз Серра. Монтальто прислал за моим отцом и обещал ему пятьсот цехинов за убийство маркиза… Через два дня маркиз Серра вызвал отца в уединённое место и сказал ему:
- Этот кошелёк с пятьюстами цехинами будет твой, Зото, если ты дашь мне честное слово, что убьешь графа Монтальто…
- Синьор маркиз, я даю честное слово, что убью графа Монтальто, но должен тебе сказать, что сперва обещал ему убить тебя.
- Но, надеюсь, ты этого не сделаешь…
- Прошу прощения, синьор маркиз… Я дал слово и не нарушу его.
… отец вынул из-за пояса пистолет и размозжил ему голову. Потом пошёл к Монтальто… и ударил его стилетом… и скрылся в горы, где отыскал шайку Мональди. Все храбрецы, в неё входившие, не знали, какие воздать хвалы столь тонкому чувству чести.
* … время от времени отец возвращался к своему прежнему намерению сделать из меня светского человека и приказывал мне, входя в комнату, вертеться на пятке. При этом он напевал себе под нос какой-нибудь мотив, делая вид, будто не замечает моих неловких движений, а потом, заливаясь слезами, говорил:
- Дитя моё, господь бог не создал тебя нахалом, жизнь твоя будет не счастливей моей.
* Тут теолог переходит в наступление и говорит естествоиспытателю: «А кто открыл тебе законы природы? Откуда ты знаешь, что чудеса - исключение, а не проявление неизвестных тебе сил?..».
* Так умер человек, не принесший с собой в этот мир того запаса нравственных и физических сил, который мог бы обеспечить ему хотя бы относительную стойкость. Инстинкт, если можно так выразиться, подсказал ему избрать такой образ жизни, который соответствовал его возможностям. Он погиб, когда его попытались ввергнуть в деятельное существование.
* * *
После этой книжки со вздохом осознала, насколько узок круг моих знаний. Потоцкий - прям титанище, классический фундаментальный энциклопедист с прекрасным языком. Отличная книжка. Через пару лет опять прочитаю.
Это словно попасть в самую вожделенную, самую недосягаемую для себя библиотеку, где всякие учёные светила знакомятся с многовековой историей на бумаге и пергаменте, где за плотно закрытыми дверцами шкафов хранятся мудрствования, изыскания и философские трактаты, где фундаментальная математика аккуратно миксуется с теологией и географическими открытиями. Ян Потоцкий, историк, этнограф, археолог, член императорской Академии наук, друг мальтийского ордена и масонов написал книжку, от которой захватывает дух.
О содержании. Представьте, что кто-то смешал в одном романе «Тысячу и одну ночь», «Пять недель на воздушном шаре», Ветхий Завет и «Графа Монте-Кристо», повести По и пушкинские повести Белкина. Плюс история точных наук, немного антропологии, много мифов и легенд - и получаем роман-путешествие валлонского офицера Альфонса ван Вордена, объехавшего полмира и собравшего в этом полмире все интересные личности, удивительные истории и опасные приключения, какие только можно было собрать. Цитатно.
* Мой отец решил пригласить на свадьбу всех, с кем когда-либо дрался на дуэли и которых, само собой разумеется, не убил. За стол село сто двадцать два человека; тринадцати не было в Мадриде, о местопребывании тридцати трёх, с которыми он дрался в армии, он не мог получить никаких сведений.
* В Беневенто было два богатых и почтенных человека… граф Монтальто… маркиз Серра. Монтальто прислал за моим отцом и обещал ему пятьсот цехинов за убийство маркиза… Через два дня маркиз Серра вызвал отца в уединённое место и сказал ему:
- Этот кошелёк с пятьюстами цехинами будет твой, Зото, если ты дашь мне честное слово, что убьешь графа Монтальто…
- Синьор маркиз, я даю честное слово, что убью графа Монтальто, но должен тебе сказать, что сперва обещал ему убить тебя.
- Но, надеюсь, ты этого не сделаешь…
- Прошу прощения, синьор маркиз… Я дал слово и не нарушу его.
… отец вынул из-за пояса пистолет и размозжил ему голову. Потом пошёл к Монтальто… и ударил его стилетом… и скрылся в горы, где отыскал шайку Мональди. Все храбрецы, в неё входившие, не знали, какие воздать хвалы столь тонкому чувству чести.
* … время от времени отец возвращался к своему прежнему намерению сделать из меня светского человека и приказывал мне, входя в комнату, вертеться на пятке. При этом он напевал себе под нос какой-нибудь мотив, делая вид, будто не замечает моих неловких движений, а потом, заливаясь слезами, говорил:
- Дитя моё, господь бог не создал тебя нахалом, жизнь твоя будет не счастливей моей.
* Тут теолог переходит в наступление и говорит естествоиспытателю: «А кто открыл тебе законы природы? Откуда ты знаешь, что чудеса - исключение, а не проявление неизвестных тебе сил?..».
* Так умер человек, не принесший с собой в этот мир того запаса нравственных и физических сил, который мог бы обеспечить ему хотя бы относительную стойкость. Инстинкт, если можно так выразиться, подсказал ему избрать такой образ жизни, который соответствовал его возможностям. Он погиб, когда его попытались ввергнуть в деятельное существование.
* * *
После этой книжки со вздохом осознала, насколько узок круг моих знаний. Потоцкий - прям титанище, классический фундаментальный энциклопедист с прекрасным языком. Отличная книжка. Через пару лет опять прочитаю.
Делай что должно… Поэтому покажу книги из мемориального кабинета Рериха в музее Востока.
Жан Габен. И. Соловьева, В. Шитова. Издательство «Искусство», 1967.
История человека, совершавшего фатальные ошибки и героические поступки. Его друзья и знакомые, фотографии и фильмы, его игра и провалы. Авторы книжки вписали в биографию Габена жизнь всего мира и не-мира, жизнь Франции, Парижа, Европы в целом, развитие культуры, искусства и кинематографа в частности, жизнь его фильмов, его героев. Что-то домыслили, что-то встроили в общую мозаику. И внезапно получилась чудная книжка, умная и анализирующая. О человеке своего времени. Своего крайне сложного времени.
Вполне допускаю, что вы не знаете Габена, не видели ни одного фильма с ним и вообще не слышали об этом актёре. Если никак не соприкасаешься с кино (кроме, собственно, просмотра фильмов, ныне выходящих на экраны), то очень просто не знать Габена. Но тем интереснее узнать. И крайне занятно читать о нём от советских современников, явных фанатов этого сумасбродного француза.
Цитатно.
* Габен 20-х годов, опереточный актёр, шансонье, партнёр Мистенгет и Дастан, с его репертуаром, безошибочным и второразрядным, со всеми «Декольтированными дамами», «Тремя голенькими девицами», «Арсеном Люпеном - банкиром», с ревю, где певец рисковал свалиться и свалился однажды с шаткого возвышения на поющую клумбу раздетых фигуранток, с этим панибратским и фривольным контактом актёра с залом, с эстетизированными и опошленными интонациями простонародного кабачка, - весь принадлежит своему времени. Тем самым «безумным двадцатым» с их устойчивой неустойчивостью, с их стремлением оттеснить мысль о назревающих событиях остротой сегодняшних сенсаций, вытеснить страх обстоятельным неправдоподобием газетных ужасов…
* Каков он, Габен, герой Габена? Прежде всего он независимо деятелен. Надёжный. Без комплексов. Весь здоровый. Органически готовый уважать другого - в его независимости и спокойном владении собственными силами нет ни вызова, ни наплевательства. В сущности, прекрасный человек. Во всяком случае, естественный, неискажённый человек.
* «Великая иллюзия» была бы достаточно двусмысленным фильмом в канун второй мировой войны… Здесь нет войны - естественной жизни. Есть война - неестественная жизнь, война как извращённая реальность, безусловная и чудовищная. Марешаль - Габен здесь вовсе не носитель солдатской окопной правды в противовес бряцающей патетике кадровых офицеров. Ренуару важнее всего суть его, Марешаля, иллюзий, потому что такому живому, такому органичному, такому понятному человеку иллюзии свойственны не в меньшей мере и к тому же они куда менее опознаваемы в своей обманности.
* Как абсолютное большинство людей, узнавших себя в нём, герой Габена, так сказать, «антропологизирует» общество, видит во всём только злую или добрую волю отдельного человека.
* … именно на кромке лазурного берега фестивалей старик пройдёт босой, в пальто и подвернутых брюках, довольный собой и решительно безразличный, как его воспринимают остальные.
* * *
Всем, умеющим читать. Прекрасная книжка.
История человека, совершавшего фатальные ошибки и героические поступки. Его друзья и знакомые, фотографии и фильмы, его игра и провалы. Авторы книжки вписали в биографию Габена жизнь всего мира и не-мира, жизнь Франции, Парижа, Европы в целом, развитие культуры, искусства и кинематографа в частности, жизнь его фильмов, его героев. Что-то домыслили, что-то встроили в общую мозаику. И внезапно получилась чудная книжка, умная и анализирующая. О человеке своего времени. Своего крайне сложного времени.
Вполне допускаю, что вы не знаете Габена, не видели ни одного фильма с ним и вообще не слышали об этом актёре. Если никак не соприкасаешься с кино (кроме, собственно, просмотра фильмов, ныне выходящих на экраны), то очень просто не знать Габена. Но тем интереснее узнать. И крайне занятно читать о нём от советских современников, явных фанатов этого сумасбродного француза.
Цитатно.
* Габен 20-х годов, опереточный актёр, шансонье, партнёр Мистенгет и Дастан, с его репертуаром, безошибочным и второразрядным, со всеми «Декольтированными дамами», «Тремя голенькими девицами», «Арсеном Люпеном - банкиром», с ревю, где певец рисковал свалиться и свалился однажды с шаткого возвышения на поющую клумбу раздетых фигуранток, с этим панибратским и фривольным контактом актёра с залом, с эстетизированными и опошленными интонациями простонародного кабачка, - весь принадлежит своему времени. Тем самым «безумным двадцатым» с их устойчивой неустойчивостью, с их стремлением оттеснить мысль о назревающих событиях остротой сегодняшних сенсаций, вытеснить страх обстоятельным неправдоподобием газетных ужасов…
* Каков он, Габен, герой Габена? Прежде всего он независимо деятелен. Надёжный. Без комплексов. Весь здоровый. Органически готовый уважать другого - в его независимости и спокойном владении собственными силами нет ни вызова, ни наплевательства. В сущности, прекрасный человек. Во всяком случае, естественный, неискажённый человек.
* «Великая иллюзия» была бы достаточно двусмысленным фильмом в канун второй мировой войны… Здесь нет войны - естественной жизни. Есть война - неестественная жизнь, война как извращённая реальность, безусловная и чудовищная. Марешаль - Габен здесь вовсе не носитель солдатской окопной правды в противовес бряцающей патетике кадровых офицеров. Ренуару важнее всего суть его, Марешаля, иллюзий, потому что такому живому, такому органичному, такому понятному человеку иллюзии свойственны не в меньшей мере и к тому же они куда менее опознаваемы в своей обманности.
* Как абсолютное большинство людей, узнавших себя в нём, герой Габена, так сказать, «антропологизирует» общество, видит во всём только злую или добрую волю отдельного человека.
* … именно на кромке лазурного берега фестивалей старик пройдёт босой, в пальто и подвернутых брюках, довольный собой и решительно безразличный, как его воспринимают остальные.
* * *
Всем, умеющим читать. Прекрасная книжка.
Довлатов и окрестности. А. Генис. Издательство АСТ, 2021.
Исчерпывающее название, дополняемое уточнением - филологический роман. Сюда же можно было бы добавить и что-то про биографию и воспоминания очевидцев. Но при всей авансовой интересности первые несколько страниц спотыкалась и хмурилась: устала от генисовских опусов о Довлатове?..
Закрыла книжку. Походила мимо неё несколько дней, поглядывая, стараясь забыть текущие новости, сообщения, мысли. И после паузы вернулась и приняла, что не читалось мне не из-за автора, сути и стиля, а из-за неспособности сосредоточиться на удовольствии, которое всегда дает хороший слог. А Генис пишет замечательно и аккуратно, совершенно не теряясь на фоне тщательно-гениального Довлатова. Пишет… просто. А мы, похоже, совсем отвыкли от простоты.
Цитатно.
* «Печаль и страх, - пишет Довлатов, - реакция на время. Тоска и ужас - реакция на вечность»… Бродский называл это чувство скукой и советовал доверять ей больше, чем всему остальному. Соглашаясь с ним, Довлатов писал: «Мещане - это люди, которые уверены, что им должно быть хорошо».
* В сущности, антитеза литературы - не молчание, а необязательные слова.
* Нетребовательность - и к другим, и к себе - Довлатов возводил в принцип… В рассказах Сергея нет ни одного непрощенного грешника, но и праведника у него не найдётся. Дело не в том, что в мире нет виноватых, дело в том, чтобы их не судить…
* … Мне кажется, что родина - понятие физическое, плотское. Результат метаболизма, она формируется в клетках организма из съеденных в отечестве атомов. Мы питаемся родиной, ею дышим, поэтому она становится нами. Как мышьяк, родина оседает в тканях организма, обрекая на чувство физической привязанности к определенной широте, долготе и климатическому поясу. Любовь к родине - это рефлекс, физиологическое узнавание, резонанс внешней природы с той, которая растворена внутри нас.
* Только не надо никого жалеть. Эта гурьба непризнанных гениев, топчась на границе между пьянством, тюрьмой и смертью, составляла ту творческую среду, где росли честная мысль, бесспорный талант и безграничная преданность своему призванию. Чем мрачнее эпоха, тем больше она нуждается в богеме, хранящей искру культуры в непредназначенных для неё условиях.
* * *
Замечательная книжка.
Исчерпывающее название, дополняемое уточнением - филологический роман. Сюда же можно было бы добавить и что-то про биографию и воспоминания очевидцев. Но при всей авансовой интересности первые несколько страниц спотыкалась и хмурилась: устала от генисовских опусов о Довлатове?..
Закрыла книжку. Походила мимо неё несколько дней, поглядывая, стараясь забыть текущие новости, сообщения, мысли. И после паузы вернулась и приняла, что не читалось мне не из-за автора, сути и стиля, а из-за неспособности сосредоточиться на удовольствии, которое всегда дает хороший слог. А Генис пишет замечательно и аккуратно, совершенно не теряясь на фоне тщательно-гениального Довлатова. Пишет… просто. А мы, похоже, совсем отвыкли от простоты.
Цитатно.
* «Печаль и страх, - пишет Довлатов, - реакция на время. Тоска и ужас - реакция на вечность»… Бродский называл это чувство скукой и советовал доверять ей больше, чем всему остальному. Соглашаясь с ним, Довлатов писал: «Мещане - это люди, которые уверены, что им должно быть хорошо».
* В сущности, антитеза литературы - не молчание, а необязательные слова.
* Нетребовательность - и к другим, и к себе - Довлатов возводил в принцип… В рассказах Сергея нет ни одного непрощенного грешника, но и праведника у него не найдётся. Дело не в том, что в мире нет виноватых, дело в том, чтобы их не судить…
* … Мне кажется, что родина - понятие физическое, плотское. Результат метаболизма, она формируется в клетках организма из съеденных в отечестве атомов. Мы питаемся родиной, ею дышим, поэтому она становится нами. Как мышьяк, родина оседает в тканях организма, обрекая на чувство физической привязанности к определенной широте, долготе и климатическому поясу. Любовь к родине - это рефлекс, физиологическое узнавание, резонанс внешней природы с той, которая растворена внутри нас.
* Только не надо никого жалеть. Эта гурьба непризнанных гениев, топчась на границе между пьянством, тюрьмой и смертью, составляла ту творческую среду, где росли честная мысль, бесспорный талант и безграничная преданность своему призванию. Чем мрачнее эпоха, тем больше она нуждается в богеме, хранящей искру культуры в непредназначенных для неё условиях.
* * *
Замечательная книжка.
Девять дней в июле. Коллектив авторов. Издательство АСТ, 2014.
Сборник составлен Наринэ Абгарян, и для меня это означает, что книгу обязательно надо читать. Наринэ - одна из самых душевных современных писателей, у которой хохот и добрая улыбка чередуются со слезами, потерями, ссорами, а потом - опять с хохотом и объятиями. И сборник получился таким же, словно жизнь, кипучая, яркая, с эмоциями - своими и окружающих.
«Главное, что объединяет вошедшие в [сборник] рассказы и повести - это неунывающий взгляд авторов на жизнь». Воистину. И пусть эта книжка кому-нибудь поможет, сегодня, завтра… Цитатно.
* Самое ценное, что есть в человеке, - это умение сострадать. Готовность протянуть руку, поддержать. Не тогда, когда можется или хочется, а всегда, когда нужно…Редко кому дано такое умение. И чаще всего оно дано тем, кого в обычной жизни мы не замечаем… Таких утаённых ангелов… мы, к сожалению, не умеем разглядеть. По занятости, по безразличию, за каждодневной суетой. А они рядом, буквально здесь, только руку протяни.
* Конечность жизни определяет решительно все поступки.
* Каждое утро пахнет известковой стеной и липким страхом… Так чего же я боюсь? Смешно, но я боюсь начала страданий. Каждое утро мне кажется, что вот сегодня я, наконец, осознаю всё до конца… Я боюсь своих страданий, которых почему-то всё ещё нет… Я люблю тебя. Мне было бы достаточно слышать лишь эти три слова. И ещё иногда Моцарта.
* В суде важно расхаживали судьи в мантиях, полицейские в формах и преступники в наручниках.
* … Но зато мы знаем вот что: никогда не угадаешь, кто смотрит на тебя с облаков. Может, никто, а может, целая куча людей, собак, кошек и даже морских свинок глядит сверху, открыв от любопытства рты. Поэтому у нас всегда должны быть чистая шея, горячая голова и спокойная совесть.
* * *
Иллюстрации в книжке - от Виктории Кирдий, и это прекрасно.
Не унываем!
Сборник составлен Наринэ Абгарян, и для меня это означает, что книгу обязательно надо читать. Наринэ - одна из самых душевных современных писателей, у которой хохот и добрая улыбка чередуются со слезами, потерями, ссорами, а потом - опять с хохотом и объятиями. И сборник получился таким же, словно жизнь, кипучая, яркая, с эмоциями - своими и окружающих.
«Главное, что объединяет вошедшие в [сборник] рассказы и повести - это неунывающий взгляд авторов на жизнь». Воистину. И пусть эта книжка кому-нибудь поможет, сегодня, завтра… Цитатно.
* Самое ценное, что есть в человеке, - это умение сострадать. Готовность протянуть руку, поддержать. Не тогда, когда можется или хочется, а всегда, когда нужно…Редко кому дано такое умение. И чаще всего оно дано тем, кого в обычной жизни мы не замечаем… Таких утаённых ангелов… мы, к сожалению, не умеем разглядеть. По занятости, по безразличию, за каждодневной суетой. А они рядом, буквально здесь, только руку протяни.
* Конечность жизни определяет решительно все поступки.
* Каждое утро пахнет известковой стеной и липким страхом… Так чего же я боюсь? Смешно, но я боюсь начала страданий. Каждое утро мне кажется, что вот сегодня я, наконец, осознаю всё до конца… Я боюсь своих страданий, которых почему-то всё ещё нет… Я люблю тебя. Мне было бы достаточно слышать лишь эти три слова. И ещё иногда Моцарта.
* В суде важно расхаживали судьи в мантиях, полицейские в формах и преступники в наручниках.
* … Но зато мы знаем вот что: никогда не угадаешь, кто смотрит на тебя с облаков. Может, никто, а может, целая куча людей, собак, кошек и даже морских свинок глядит сверху, открыв от любопытства рты. Поэтому у нас всегда должны быть чистая шея, горячая голова и спокойная совесть.
* * *
Иллюстрации в книжке - от Виктории Кирдий, и это прекрасно.
Не унываем!
1913. Лето целого века. Флориан Иллиес. Перевод С. Ташкенова. Издательство «Ад Маргинем Пресс», 2018, 2020 и 2021.
Почему указываю несколько годов издания? Первую книжку, 2018-го года я потеряла в самолёте на необъятных просторах России, вторую подарила, и третью подарила, и… В общем, сейчас на полках живет шестой экземпляр, а всего через мои руки прошло десять таких книг. Что ж так много?
Я - фанат этой книжки © моя прекрасная Анна. Я считаю, что именно так стоит подавать, преподавать любую историю, рассказывать, описывать события и их взаимосвязи. Параллели, перепутанные биографии, одновременное существование во времени и пространстве - чтобы осознать историю не в виде протяженной хронологической линии, а в 4d, объемно, выпукло, аксонно…
1913-ый - год, когда мир балансировал на грани между уютным увядающим романтизмом и ломающим все устои авангардом. Когда все понимали, что грядёт катастрофа. Когда тревожные предчувствия обрели форму, сделались осязаемыми - благодаря нервным, эгоистичным, истерично-порывистым людям искусства. Всё это, такое наэлектризованное, ядовитое, яркое Иллиес описывает с легкой иронией и искренней любовью. Цитатно.
* 20 января в среднеегипетской деревушке Тель эль-Амарна делят находки последних, финансируемых берлинцем Джеймсом Саймоном, раскопок Германского восточного общества: одна половина отходит Каирскому музею, а немецким музеям - другая половина, среди которой - «разрисованный гипсовый бюст некой принцессы королевского рода»… Пока она ещё не носит имени Нефертити.
* У Франца Кафки - одного, кстати, из тех, кто испытывает большой страх перед раздетыми женщинами - пока заботы совсем иного рода. Внезапно его осеняет. В ночь с 22 на 23 января он пишет уже, должно быть, двухсотое письмо Фелиции Бауэр, где спрашивает: «Ты вообще разбираешь мой почерк?».
* Конец марта. Марсель Пруст надевает шубу поверх пижамы и посреди ночи выходит на улицу. Затем он целых два часа благоговейно рассматривает портал Святой Анны собора Парижской Богоматери. На следующее утро он пишет госпоже Штраус: на этом портале «вот уже восемь столетий как собрано человечество гораздо более привлекательное, чем то, с которым сталкиваемся мы».
* … вернувшись из Сере, Пикассо с Евой выбираются за город и скачут верхом с Матиссом по летним просторам… Максу Жакобу Матисс говорит: «Если бы я не делал то, что делаю, то рисовал бы как Пикассо». На что Макс Жакоб ему отвечает: «Безумие какое-то, то же самое мне как раз сказал о тебе Пикассо».
* Эдуард фон Кайзерлинг… в 1913-м он работал над новеллой «На южном склоне»… Вся новелла движется к этой дуэли… В кульминационный момент у Кайзерлинга оба стреляют мимо, дуэлянты собирают вещи. Всё разваливается. Названное новеллой таковой не является - нет никакого «события». Врач, присутствующий на дуэли, явно разочарован: он, как иронично отмечает Кайзерлинг, «внутренне слишком много готовился».
* * *
Прекрасная книжка. Словно события столетней давности предложили отрефлексировать современному эрудиту… И спасибо за перевод.
Почему указываю несколько годов издания? Первую книжку, 2018-го года я потеряла в самолёте на необъятных просторах России, вторую подарила, и третью подарила, и… В общем, сейчас на полках живет шестой экземпляр, а всего через мои руки прошло десять таких книг. Что ж так много?
Я - фанат этой книжки © моя прекрасная Анна. Я считаю, что именно так стоит подавать, преподавать любую историю, рассказывать, описывать события и их взаимосвязи. Параллели, перепутанные биографии, одновременное существование во времени и пространстве - чтобы осознать историю не в виде протяженной хронологической линии, а в 4d, объемно, выпукло, аксонно…
1913-ый - год, когда мир балансировал на грани между уютным увядающим романтизмом и ломающим все устои авангардом. Когда все понимали, что грядёт катастрофа. Когда тревожные предчувствия обрели форму, сделались осязаемыми - благодаря нервным, эгоистичным, истерично-порывистым людям искусства. Всё это, такое наэлектризованное, ядовитое, яркое Иллиес описывает с легкой иронией и искренней любовью. Цитатно.
* 20 января в среднеегипетской деревушке Тель эль-Амарна делят находки последних, финансируемых берлинцем Джеймсом Саймоном, раскопок Германского восточного общества: одна половина отходит Каирскому музею, а немецким музеям - другая половина, среди которой - «разрисованный гипсовый бюст некой принцессы королевского рода»… Пока она ещё не носит имени Нефертити.
* У Франца Кафки - одного, кстати, из тех, кто испытывает большой страх перед раздетыми женщинами - пока заботы совсем иного рода. Внезапно его осеняет. В ночь с 22 на 23 января он пишет уже, должно быть, двухсотое письмо Фелиции Бауэр, где спрашивает: «Ты вообще разбираешь мой почерк?».
* Конец марта. Марсель Пруст надевает шубу поверх пижамы и посреди ночи выходит на улицу. Затем он целых два часа благоговейно рассматривает портал Святой Анны собора Парижской Богоматери. На следующее утро он пишет госпоже Штраус: на этом портале «вот уже восемь столетий как собрано человечество гораздо более привлекательное, чем то, с которым сталкиваемся мы».
* … вернувшись из Сере, Пикассо с Евой выбираются за город и скачут верхом с Матиссом по летним просторам… Максу Жакобу Матисс говорит: «Если бы я не делал то, что делаю, то рисовал бы как Пикассо». На что Макс Жакоб ему отвечает: «Безумие какое-то, то же самое мне как раз сказал о тебе Пикассо».
* Эдуард фон Кайзерлинг… в 1913-м он работал над новеллой «На южном склоне»… Вся новелла движется к этой дуэли… В кульминационный момент у Кайзерлинга оба стреляют мимо, дуэлянты собирают вещи. Всё разваливается. Названное новеллой таковой не является - нет никакого «события». Врач, присутствующий на дуэли, явно разочарован: он, как иронично отмечает Кайзерлинг, «внутренне слишком много готовился».
* * *
Прекрасная книжка. Словно события столетней давности предложили отрефлексировать современному эрудиту… И спасибо за перевод.