Двойная радуга. Коллектив авторов. Издательство АСТ, 2013.
Ещё один сборник, представленный Наринэ Абгарян, с той же сладкой горечью. Словно из тебя вынимают душу, потом возвращают, но уже другой, с иным содержанием, с чем-то прожитым, пережитым, в чём-то надломленным, предельно искренним, живым… Любовь к жизни?
Пожалуй, и к жизни, и к людям. Мне кажется, это две самые важные составляющие личности, и потому все сборники Наринэ и отобранных ею писателей считаю ценными воспитующими жизне- и человеколюбие трудами. Это то чувство, та самая жаление-любовь, что лежит в основе, сути религий, утопий, романов, понимания живого. И надеюсь, когда-нибудь образумит всех нечувствующих. Всех нас.
Цитатно.
* В китайской закусочной сталкиваюсь со слепым и его собакой… Глиняная китаянка приветственно восклицает, лопочет что-то сентиментальное прямо в собачью морду, жонглирует словечками «как обычно, не так ли? как всегда, не правда ли?»… «как обычно» приятно своей безболезненной доступностью. Изматывающая щедрость китайского меню неведома моему соседу, но кому, собственно, нужна она, щедрость, если есть познанная уже, многократно вкушенная и потому не опасная радость… как обычно. Как вчера и завтра.
* Многие думают, что Сима - цыган… Сима знает жизнь, целыми днями наблюдает он её из окошка своей мастерской и видит разных женщин… Он видит их ступни - узкие, непорочно гладкие, точно морские камешки, - тяжелые, неповоротливые, шершавые, как пемза, лодыжки - стройные и отекающие, подъем - чем круче, тем сладостней, округлые колени, мощные икры - часами он мнёт в пальцах набойки и, не вынимая полдюжины гвоздей изо рта, сыплет анекдотами - женщины любят, когда смешно, - они любят, когда смешно и красиво, - уж будьте уверены…
* Семнадцать лет - это такой смешной возраст, когда кажется, что жизнь - страшно сложная штука, когда хочется подумать о природе отношений, когда всех обуревают философские вопросы… Не то чтобы это становится неинтересно в более осмысленном возрасте, просто потом приходит понимание, что теоретическую-то базу можно подвести подо всё что угодно, а жизнь, она всё-таки, несмотря на все теории, как доходит до чувств и эмоций, больше напоминает неуправляемый занос на льду. Куда выбросит, там уж и разбираться будешь, спасибо, что жив остался.
* … города запоминаются неожиданно: барной стойкой в случайном кафе, памятником в глубине дворов, питьевым фонтанчиком в сквере, колбасными лавками, скамейками на чугунных ножках, мокрым асфальтом бульвара, граффити, балконами, автобусными остановками, пластинками в «букинисте», выходами из метро, всякой ерундой, которую наяву ты даже не заметишь… [Юлия Барканан пишет о городах так, что тянет сбежать в Лиссабон, ну, или куда там сбегают]
* Клоун в овраге потянулся, почесал одну о другую затёкшие в холоде пятки, вытянулся вдоль ручья и затих. Там, во сне, цирк проводил последних зрителей, огни погасли, и дворник Рахмил, гоняя метлой обёртки от мороженого и смятые билетные радужки, вспоминал, как раз за разом опрокидывался от пощёчин-апачей в вонючий манеж ковёрный клоун.
- А тоже ведь работа, чего ж…
* * *
Замечательная книжка.
Ещё один сборник, представленный Наринэ Абгарян, с той же сладкой горечью. Словно из тебя вынимают душу, потом возвращают, но уже другой, с иным содержанием, с чем-то прожитым, пережитым, в чём-то надломленным, предельно искренним, живым… Любовь к жизни?
Пожалуй, и к жизни, и к людям. Мне кажется, это две самые важные составляющие личности, и потому все сборники Наринэ и отобранных ею писателей считаю ценными воспитующими жизне- и человеколюбие трудами. Это то чувство, та самая жаление-любовь, что лежит в основе, сути религий, утопий, романов, понимания живого. И надеюсь, когда-нибудь образумит всех нечувствующих. Всех нас.
Цитатно.
* В китайской закусочной сталкиваюсь со слепым и его собакой… Глиняная китаянка приветственно восклицает, лопочет что-то сентиментальное прямо в собачью морду, жонглирует словечками «как обычно, не так ли? как всегда, не правда ли?»… «как обычно» приятно своей безболезненной доступностью. Изматывающая щедрость китайского меню неведома моему соседу, но кому, собственно, нужна она, щедрость, если есть познанная уже, многократно вкушенная и потому не опасная радость… как обычно. Как вчера и завтра.
* Многие думают, что Сима - цыган… Сима знает жизнь, целыми днями наблюдает он её из окошка своей мастерской и видит разных женщин… Он видит их ступни - узкие, непорочно гладкие, точно морские камешки, - тяжелые, неповоротливые, шершавые, как пемза, лодыжки - стройные и отекающие, подъем - чем круче, тем сладостней, округлые колени, мощные икры - часами он мнёт в пальцах набойки и, не вынимая полдюжины гвоздей изо рта, сыплет анекдотами - женщины любят, когда смешно, - они любят, когда смешно и красиво, - уж будьте уверены…
* Семнадцать лет - это такой смешной возраст, когда кажется, что жизнь - страшно сложная штука, когда хочется подумать о природе отношений, когда всех обуревают философские вопросы… Не то чтобы это становится неинтересно в более осмысленном возрасте, просто потом приходит понимание, что теоретическую-то базу можно подвести подо всё что угодно, а жизнь, она всё-таки, несмотря на все теории, как доходит до чувств и эмоций, больше напоминает неуправляемый занос на льду. Куда выбросит, там уж и разбираться будешь, спасибо, что жив остался.
* … города запоминаются неожиданно: барной стойкой в случайном кафе, памятником в глубине дворов, питьевым фонтанчиком в сквере, колбасными лавками, скамейками на чугунных ножках, мокрым асфальтом бульвара, граффити, балконами, автобусными остановками, пластинками в «букинисте», выходами из метро, всякой ерундой, которую наяву ты даже не заметишь… [Юлия Барканан пишет о городах так, что тянет сбежать в Лиссабон, ну, или куда там сбегают]
* Клоун в овраге потянулся, почесал одну о другую затёкшие в холоде пятки, вытянулся вдоль ручья и затих. Там, во сне, цирк проводил последних зрителей, огни погасли, и дворник Рахмил, гоняя метлой обёртки от мороженого и смятые билетные радужки, вспоминал, как раз за разом опрокидывался от пощёчин-апачей в вонючий манеж ковёрный клоун.
- А тоже ведь работа, чего ж…
* * *
Замечательная книжка.
Сибирский поход: путь к бессмертию. В. Карманов. Издательство «Перо», 2019.
Я продолжаю попытки закрыть белые пятна (в своём сознании и памяти, разумеется) в омской истории Гражданской войны, и пока получается так себе. Совсем мало фактуры, слишком много наносного-пафосного, реально ценные источники всплывают редко, да и упомянутые пятна закрывают точечно. Но что поделаешь.
За эту книжку зацепилась из-за названия, но зацепилась напрасно. Сибирскому Ледяному походу каппелевской дружины здесь посвящена лишь пара страниц, да и то без подробностей и с лишним эмоционированием. Однако плюс повествования заключается в том, что автор попытался хронологически выстроить все ключевые события до, во время и после похода, а также привёл цитаты из официальных документов, воспоминаний и переписки разных серьезных личностей. Не все события и цитаты имеют отношение непосредственно к походу, но все значимы для понимания, осознания хаоса, творившегося в период с осени 1918 до лета 1920. Много жизней, много желаний, много правд.
Цитатно.
* «Ледяной поход» - название первого похода Добровольческой армии под командованием генерала Л. Г. Корнилова на Кубань… В истории Гражданской войны в России был ещё один поход, который назван «ледяным» - «Великий Сибирский ледяной поход». Он начался 14 ноября 1919 года в Омске и закончился 2 марта 1920 года в Чите. В Восточную Сибирь двигалась лавина из нескольких тысяч человек (гражданских и военных) - до конца дошла горстка, порядка 35 тысяч…
* Среди тех, кто стал сотрудничать с большевиками, был известный чешский писатель-сатирик Ярослав Гашек. Перейдя на сторону большевиков, Гашек занимался политической и партийной работой в штабе 5-й Красной армии. Был редактором большевистской фронтовой газеты. С 5-й армией бывший военнопленный Ярослав Гашек дошёл до Иркутска…
* 11 марта 1919 в резиденции Верховного правителя адмирала А. В. Колчака в Омске прогремел страшный взрыв… По воспоминаниям Г. К. Гинса: «Огромный столб дыма с камнями и брёвнами взлетел на большую высоту и пал. Всё стало тихо… Из дома Верховного правителя вывозили одного за другим окровавленных, обезображенных солдат караула, а во дворе лежало несколько трупов, извлечённых из-под развалин. Во внутреннем дворе продолжал стоять на часах оглушённый часовой. Он стоял, пока его не догадались сменить».
* Чрезвычайно показательно, что на Алтае, в той его части, где возникло повстанчество, появился даже лжецаревич Алексей, и в деревнях его встречали с колокольным звоном и быстро переходили на его сторону все местные «большевики». Самозванцем оказался кошачагский почтово-телеграфный служащий Пуцято…
* … не это ли заставляло адмирала просить многих русских людей приехать к нему в Омск и помогать ему? Просил ген. Хорвата, просил князя Кудашева (посла в Китае), просил Бахметьева (посла в США), просил посла в Японии Крупенского, просил ген. Деникина предлагать офицерам генерального штаба ехать к нему, морскому эксперту мирового масштаба, но не военному, армейскому… Головин… сказал адмиралу: «К величайшему сожалению, мой приезд в Сибирь к вам, Александр Васильевич, подобен вызову врача к больному, у которого остановился пульс».
* * *
Неплохая книжка, для интересующихся.
#conread1920
Я продолжаю попытки закрыть белые пятна (в своём сознании и памяти, разумеется) в омской истории Гражданской войны, и пока получается так себе. Совсем мало фактуры, слишком много наносного-пафосного, реально ценные источники всплывают редко, да и упомянутые пятна закрывают точечно. Но что поделаешь.
За эту книжку зацепилась из-за названия, но зацепилась напрасно. Сибирскому Ледяному походу каппелевской дружины здесь посвящена лишь пара страниц, да и то без подробностей и с лишним эмоционированием. Однако плюс повествования заключается в том, что автор попытался хронологически выстроить все ключевые события до, во время и после похода, а также привёл цитаты из официальных документов, воспоминаний и переписки разных серьезных личностей. Не все события и цитаты имеют отношение непосредственно к походу, но все значимы для понимания, осознания хаоса, творившегося в период с осени 1918 до лета 1920. Много жизней, много желаний, много правд.
Цитатно.
* «Ледяной поход» - название первого похода Добровольческой армии под командованием генерала Л. Г. Корнилова на Кубань… В истории Гражданской войны в России был ещё один поход, который назван «ледяным» - «Великий Сибирский ледяной поход». Он начался 14 ноября 1919 года в Омске и закончился 2 марта 1920 года в Чите. В Восточную Сибирь двигалась лавина из нескольких тысяч человек (гражданских и военных) - до конца дошла горстка, порядка 35 тысяч…
* Среди тех, кто стал сотрудничать с большевиками, был известный чешский писатель-сатирик Ярослав Гашек. Перейдя на сторону большевиков, Гашек занимался политической и партийной работой в штабе 5-й Красной армии. Был редактором большевистской фронтовой газеты. С 5-й армией бывший военнопленный Ярослав Гашек дошёл до Иркутска…
* 11 марта 1919 в резиденции Верховного правителя адмирала А. В. Колчака в Омске прогремел страшный взрыв… По воспоминаниям Г. К. Гинса: «Огромный столб дыма с камнями и брёвнами взлетел на большую высоту и пал. Всё стало тихо… Из дома Верховного правителя вывозили одного за другим окровавленных, обезображенных солдат караула, а во дворе лежало несколько трупов, извлечённых из-под развалин. Во внутреннем дворе продолжал стоять на часах оглушённый часовой. Он стоял, пока его не догадались сменить».
* Чрезвычайно показательно, что на Алтае, в той его части, где возникло повстанчество, появился даже лжецаревич Алексей, и в деревнях его встречали с колокольным звоном и быстро переходили на его сторону все местные «большевики». Самозванцем оказался кошачагский почтово-телеграфный служащий Пуцято…
* … не это ли заставляло адмирала просить многих русских людей приехать к нему в Омск и помогать ему? Просил ген. Хорвата, просил князя Кудашева (посла в Китае), просил Бахметьева (посла в США), просил посла в Японии Крупенского, просил ген. Деникина предлагать офицерам генерального штаба ехать к нему, морскому эксперту мирового масштаба, но не военному, армейскому… Головин… сказал адмиралу: «К величайшему сожалению, мой приезд в Сибирь к вам, Александр Васильевич, подобен вызову врача к больному, у которого остановился пульс».
* * *
Неплохая книжка, для интересующихся.
#conread1920
По следам «Парфюмера» Патрика Зюскинда. Оливер Миттельбах. Перевод Е. Шукшиной. Издательство АМТ, 2008.
Как было восхитительно предвкушать чтение этой книги! Как же хотелось мысленно пройти теми реально существующими улицами, мостами и дорогами, теми городами и поселениями, которые столь злачно, жутко и зловонно описал Зюскинд. Не ради мысленного издевательства над обонянием, но ради любви к истории - хотя бы истории создания книжки.
Впечатление же после прочтения странное. Книжка написана как путеводитель, когда тебе лишь намечают значимые адреса, дают подсказки «как проехать» и напоминают, что именно здесь Гренуй совершил первое убийство. Иногда даётся краткая историческая справка или цитата из какого-то библиоисточника - из тех, что написаны ранее в ключе «самые жуткие места Парижа и самые зловещие моменты его истории». Но всё вместе дает ощущение обманутых надежд. А что так мало-то?
Видимо, предполагается, что ты таки берёшь книжку, берёшь гугл-яндекс и со всей этой компанией едешь по Франции и Испании (где снимали фильм по произведению Зюскинда). В целом, идею поехать одобряю, но не сегодня.
Цитатно.
* В начале XVIII века Париж по праву считался самым крупным городом мира, его население составляло семьсот тысяч человек…
* Не забудем и об испарениях человеческих тел. Начиная с XVI века личной гигиеной пренебрегали. Распространилось суеверие, будто вместе с водой в распаренную кожу проникают болезни. Католическая церковь тоже внесла свою лепту в общую вонь, по моральным соображениям осудив общественные бани. Такого мнения придерживался даже король. Говорят, с 1647 по 1711 год Людовик XIV принял ванну один-единственный раз.
* Кладбище Невинных… Из-за быстро растущего населения, эпидемий и голода в Средние века возможности кладбища быстро исчерпались. Стремясь расширить пространство, с XIV века начали строить так называемые хранилища для костей. Тела сначала закапывали в специальную землю, способную якобы быстро разлагать трупы. По истечении положенного срока останки выкапывали и складывали в хранилище… в округе распространился чудовищный запах… в 1779 году на непосредственно примыкающей к кладбищу улице Ланжри от испарений задохнулись несколько человек…
* [Кормилица хочет избавиться от Гренуя и отдаёт его в церковный приход Сен-Мерри] … в 884 году построили церковь, названную сокращённым именем праведника Сен-Мерри… Здание в стиле поздней, так называемой пламенеющей готики, которое мы видим сегодня, построили в 1500-1552 годах… В 1853-1857 годах здесь служил органистом один из самых крупных французских композиторов XIX века, Камиль Сен-Санс.
* Сразу после выхода в свет романа «Парфюмер», в 1985 году, продюсер Бернд Айхингер захотел его экранизировать… Но писатель Патрик Зюскинд, имеющий репутацию затворника, сначала отклонил это предложение. Он хотел, чтобы картину снимал Стенли Кубрик… Тот же, в свою очередь, считал - материал романа не ложится на экран, и долгое время казалось, что мечте Айхингера сбыться не суждено. Только после смерти Кубрика в марте 1999 года Зюскинд дал знать другому режиссёру, что готов поручить ему фильм.
* * *
Неплохая книжка. Немного попсовая, но неплохая.
Как было восхитительно предвкушать чтение этой книги! Как же хотелось мысленно пройти теми реально существующими улицами, мостами и дорогами, теми городами и поселениями, которые столь злачно, жутко и зловонно описал Зюскинд. Не ради мысленного издевательства над обонянием, но ради любви к истории - хотя бы истории создания книжки.
Впечатление же после прочтения странное. Книжка написана как путеводитель, когда тебе лишь намечают значимые адреса, дают подсказки «как проехать» и напоминают, что именно здесь Гренуй совершил первое убийство. Иногда даётся краткая историческая справка или цитата из какого-то библиоисточника - из тех, что написаны ранее в ключе «самые жуткие места Парижа и самые зловещие моменты его истории». Но всё вместе дает ощущение обманутых надежд. А что так мало-то?
Видимо, предполагается, что ты таки берёшь книжку, берёшь гугл-яндекс и со всей этой компанией едешь по Франции и Испании (где снимали фильм по произведению Зюскинда). В целом, идею поехать одобряю, но не сегодня.
Цитатно.
* В начале XVIII века Париж по праву считался самым крупным городом мира, его население составляло семьсот тысяч человек…
* Не забудем и об испарениях человеческих тел. Начиная с XVI века личной гигиеной пренебрегали. Распространилось суеверие, будто вместе с водой в распаренную кожу проникают болезни. Католическая церковь тоже внесла свою лепту в общую вонь, по моральным соображениям осудив общественные бани. Такого мнения придерживался даже король. Говорят, с 1647 по 1711 год Людовик XIV принял ванну один-единственный раз.
* Кладбище Невинных… Из-за быстро растущего населения, эпидемий и голода в Средние века возможности кладбища быстро исчерпались. Стремясь расширить пространство, с XIV века начали строить так называемые хранилища для костей. Тела сначала закапывали в специальную землю, способную якобы быстро разлагать трупы. По истечении положенного срока останки выкапывали и складывали в хранилище… в округе распространился чудовищный запах… в 1779 году на непосредственно примыкающей к кладбищу улице Ланжри от испарений задохнулись несколько человек…
* [Кормилица хочет избавиться от Гренуя и отдаёт его в церковный приход Сен-Мерри] … в 884 году построили церковь, названную сокращённым именем праведника Сен-Мерри… Здание в стиле поздней, так называемой пламенеющей готики, которое мы видим сегодня, построили в 1500-1552 годах… В 1853-1857 годах здесь служил органистом один из самых крупных французских композиторов XIX века, Камиль Сен-Санс.
* Сразу после выхода в свет романа «Парфюмер», в 1985 году, продюсер Бернд Айхингер захотел его экранизировать… Но писатель Патрик Зюскинд, имеющий репутацию затворника, сначала отклонил это предложение. Он хотел, чтобы картину снимал Стенли Кубрик… Тот же, в свою очередь, считал - материал романа не ложится на экран, и долгое время казалось, что мечте Айхингера сбыться не суждено. Только после смерти Кубрика в марте 1999 года Зюскинд дал знать другому режиссёру, что готов поручить ему фильм.
* * *
Неплохая книжка. Немного попсовая, но неплохая.
Сибирские ночи. Жозеф Кессель. Перевод Е. Багно. Оренбургское книжное издательство им. Г. П. Донковцева, 2018.
Книжка, которую в процессе чтения постоянно сравнивала со «Смутными временами» этого же автора. Прям сплошное дежавю, особенно первая половина. Владивосток слякотной зимой, японцы и американцы, семёновские казаки, шампанское и ресторан-кабаре, тифозники и теплушки, бордели и певички - всё это великолепие биографически присутствует в обеих книжках Кессель. В обеих же главный герой - юный французский лётчик, ожидающий свою французскую эскадру на тихоокеанском краю континента и послереволюционной России. Декорации, участники, сюжет - всё то же и там же. Зачем этот дубль?
А это не дубль. Дело в том, что эту книжку - «Сибирские ночи» (хотя в оригинале была «Сибирская ночь», но Кессель не успел подтвердить это название парижскому издателю, и вышло как вышло) - впервые опубликовали в 1928-м году, когда всё ещё молодой автор решил поделиться с миром своими относительно свежими воспоминаниями о последствиях Гражданской войны в разноцветной России. А «Смутные времена» он выпустил в свет в 1975-м году, т.е. через полвека после событий и за четыре года до кончины. Так что дублем, если уж так называть, является «смутная» книжка. К тому же и чрезвычайно, мм, усугублённым и романтизированно-бандитским дублем, но простим автору.
Впрочем, читать книжку интересно. Она полегче, посуше, и лирики в ней меньше. Цитатно.
* И вот на широких просторах Российской империи, которая билась в конвульсиях, за тысячи километров друг от друга начали распахиваться крохотные окошки с видом на революцию. На Белом море таким окошком стал Архангельск, на Чёрном - Одесса, а на самой кромке необъятного Тихого океана, на границе с Азией - Владивосток. Вот скажи мне, что я мог разглядеть тогда через эту узкую сибирскую бойницу, за которой еле-еле пробивались слабые отблески великой эпохи тайн и революций?
* Местные жители… Народ совершенно особенный: казалось, что люди эти совсем не отсюда, что у них нет ничего общего со здешними улицами и домами; казалось, они все здесь временно, как и военные, готовые в любой момент выдвинуться в путь до следующего своего временного пристанища.
* Такие люди как Семёнов всегда появляются в России в смутные времена. Смелость их граничит с наглостью, моральных принципов у них нет, они чертовски обаятельны, и им везёт во всём, за что бы они ни взялись. Поэтому они становятся либо особо опасными преступниками, либо национальными героями: это уж как карта ляжет.
* … Не жалею и о том, что в разных уголках света жал руку убийцам и делил с ними еду и ночлег. Во-первых, среди них я встречал людей, гораздо более достойных, чем некоторые господа из высшего общества…
* … В движениях его обветренных рук и в слабой улыбке чувствовалась слепая покорность судьбе, которая - как мне в тот момент показалось - распространялась по городу словно эпидемия.
* * *
Хорошая книжка.
#conread1920
P. S.: а ещё в книжке есть несколько иллюстраций от Александра Алексеева, что само по себе прекрасно.
Книжка, которую в процессе чтения постоянно сравнивала со «Смутными временами» этого же автора. Прям сплошное дежавю, особенно первая половина. Владивосток слякотной зимой, японцы и американцы, семёновские казаки, шампанское и ресторан-кабаре, тифозники и теплушки, бордели и певички - всё это великолепие биографически присутствует в обеих книжках Кессель. В обеих же главный герой - юный французский лётчик, ожидающий свою французскую эскадру на тихоокеанском краю континента и послереволюционной России. Декорации, участники, сюжет - всё то же и там же. Зачем этот дубль?
А это не дубль. Дело в том, что эту книжку - «Сибирские ночи» (хотя в оригинале была «Сибирская ночь», но Кессель не успел подтвердить это название парижскому издателю, и вышло как вышло) - впервые опубликовали в 1928-м году, когда всё ещё молодой автор решил поделиться с миром своими относительно свежими воспоминаниями о последствиях Гражданской войны в разноцветной России. А «Смутные времена» он выпустил в свет в 1975-м году, т.е. через полвека после событий и за четыре года до кончины. Так что дублем, если уж так называть, является «смутная» книжка. К тому же и чрезвычайно, мм, усугублённым и романтизированно-бандитским дублем, но простим автору.
Впрочем, читать книжку интересно. Она полегче, посуше, и лирики в ней меньше. Цитатно.
* И вот на широких просторах Российской империи, которая билась в конвульсиях, за тысячи километров друг от друга начали распахиваться крохотные окошки с видом на революцию. На Белом море таким окошком стал Архангельск, на Чёрном - Одесса, а на самой кромке необъятного Тихого океана, на границе с Азией - Владивосток. Вот скажи мне, что я мог разглядеть тогда через эту узкую сибирскую бойницу, за которой еле-еле пробивались слабые отблески великой эпохи тайн и революций?
* Местные жители… Народ совершенно особенный: казалось, что люди эти совсем не отсюда, что у них нет ничего общего со здешними улицами и домами; казалось, они все здесь временно, как и военные, готовые в любой момент выдвинуться в путь до следующего своего временного пристанища.
* Такие люди как Семёнов всегда появляются в России в смутные времена. Смелость их граничит с наглостью, моральных принципов у них нет, они чертовски обаятельны, и им везёт во всём, за что бы они ни взялись. Поэтому они становятся либо особо опасными преступниками, либо национальными героями: это уж как карта ляжет.
* … Не жалею и о том, что в разных уголках света жал руку убийцам и делил с ними еду и ночлег. Во-первых, среди них я встречал людей, гораздо более достойных, чем некоторые господа из высшего общества…
* … В движениях его обветренных рук и в слабой улыбке чувствовалась слепая покорность судьбе, которая - как мне в тот момент показалось - распространялась по городу словно эпидемия.
* * *
Хорошая книжка.
#conread1920
P. S.: а ещё в книжке есть несколько иллюстраций от Александра Алексеева, что само по себе прекрасно.
Ну и тварь ты, Вишковитц! Алессандро Боффа. Перевод Г. Пасторе. Издательство «Ад Маргинем», 2005.
Муравей, замахнувшийся на всемирное… ну, до соседнего муравейника, господство. Трутень, ставший царским альфонсом, а после и царицеубийцей. Тревожный зяблик, построивший двухэтажные хоромы в элитном, мм, посёлке. Крыс, повторяющий миссию Моисея. И овчарка-наркодилер, ставшая тибетским монахом. Вся эта туса талантливо сведена в сборнике рассказов Боффа, с иронией, сарказмом, специфичным юмором и искренней любовью к этому миру.
Автор дал животному, а точнее, живому миру эмоции, переживания, мысли и сомнения человеческих особей. И знаете… всё же мы очень смешные, довольно примитивные, и при этом внушающие надежду. Наверное, если ты можешь смеяться над собой, проявляющимся в других, ты ещё не обречён. И всё ещё может закончиться хорошо. Хотя и закончиться. Но ведь хорошо!
Цитатно.
* По правде говоря, многие из нас, воробьиных, включая и зябликов, имели дурную привычку поступать в соответствии со стереотипами. Так что если видели набитое соломой чучело со шляпой на голове, это был крестьянин, а если видели в своём гнезде птенца с раскрытой пастью, его надо было покормить. Понятно, что народ этим пользовался. Чуть ли не в первую очередь я бы научил своих детей ценности сомнения.
* «Учитель, - разразился я, - что мы можем сделать, чтобы получать не такие очевидные ответы, чтобы избежать этой обыденности, этой рутины, этой серости? Скажите, учитель, что мы должны делать?».
«Делать», - ответил мудрец.
* Каждый вечер я пытался забыться… Шумно дышал, чтобы убедить себя, что существую, и молча молился. Я не просил любви - зачем она насекомому без пола и без гормонов. Не требовал интеллектуального удовлетворения - ведь я был [муравьём] солдатом. Не мечтал общаться с жирным Богом, разбрызгивающим инсектициды. Уж конечно, не жаждал светских удовольствий. Нет. Я просил власти.
* Быть растением - трагедия, потому что невозможно покончить с собой. Но зато если ты - губка, то можешь из-за этого напиться.
* «А эти трупоядные, зачем они тут? Они ведь ждут, что ты им от меня оставишь?».
«Ну нет, улыбнулся [лев-кинозвезда]. - Гиена, это Жукович, он воображает себя моим агентом. Шакал и гиеновидная собака, Петрович и Лопес, это два статиста. Просто у них всегда такая морда».
* * *
Хорошая книжка. И можете мило улыбаться в лицо тем, кто минусует ее в каталогах и интернет-магазинах. Эволюция…
Муравей, замахнувшийся на всемирное… ну, до соседнего муравейника, господство. Трутень, ставший царским альфонсом, а после и царицеубийцей. Тревожный зяблик, построивший двухэтажные хоромы в элитном, мм, посёлке. Крыс, повторяющий миссию Моисея. И овчарка-наркодилер, ставшая тибетским монахом. Вся эта туса талантливо сведена в сборнике рассказов Боффа, с иронией, сарказмом, специфичным юмором и искренней любовью к этому миру.
Автор дал животному, а точнее, живому миру эмоции, переживания, мысли и сомнения человеческих особей. И знаете… всё же мы очень смешные, довольно примитивные, и при этом внушающие надежду. Наверное, если ты можешь смеяться над собой, проявляющимся в других, ты ещё не обречён. И всё ещё может закончиться хорошо. Хотя и закончиться. Но ведь хорошо!
Цитатно.
* По правде говоря, многие из нас, воробьиных, включая и зябликов, имели дурную привычку поступать в соответствии со стереотипами. Так что если видели набитое соломой чучело со шляпой на голове, это был крестьянин, а если видели в своём гнезде птенца с раскрытой пастью, его надо было покормить. Понятно, что народ этим пользовался. Чуть ли не в первую очередь я бы научил своих детей ценности сомнения.
* «Учитель, - разразился я, - что мы можем сделать, чтобы получать не такие очевидные ответы, чтобы избежать этой обыденности, этой рутины, этой серости? Скажите, учитель, что мы должны делать?».
«Делать», - ответил мудрец.
* Каждый вечер я пытался забыться… Шумно дышал, чтобы убедить себя, что существую, и молча молился. Я не просил любви - зачем она насекомому без пола и без гормонов. Не требовал интеллектуального удовлетворения - ведь я был [муравьём] солдатом. Не мечтал общаться с жирным Богом, разбрызгивающим инсектициды. Уж конечно, не жаждал светских удовольствий. Нет. Я просил власти.
* Быть растением - трагедия, потому что невозможно покончить с собой. Но зато если ты - губка, то можешь из-за этого напиться.
* «А эти трупоядные, зачем они тут? Они ведь ждут, что ты им от меня оставишь?».
«Ну нет, улыбнулся [лев-кинозвезда]. - Гиена, это Жукович, он воображает себя моим агентом. Шакал и гиеновидная собака, Петрович и Лопес, это два статиста. Просто у них всегда такая морда».
* * *
Хорошая книжка. И можете мило улыбаться в лицо тем, кто минусует ее в каталогах и интернет-магазинах. Эволюция…
Митина любовь. И. А. Бунин. Издательство «РИПОЛ классик», 2012.
С Иваном Алексеевичем я не совпадаю со школьных времён - для меня он слишком романтичный, воздушный, и всё у него в розовеньких ангелочках с порывистыми решениями, мокрыми от слёз лицами, заламываемыми руками и звонким смехом «этой маленькой, во всём очаровательной женщины» [сделала соответствующее лицо].
Все его герои, а особенно героини жаждут страданий, хотя, конечно, говорят, что стремятся к счастью. Но страдать им слаще - так всегда есть, что записать в дневник.
Впрочем, читая дневники самого Бунина, понимаешь, что по-другому, иначе он писать не мог. Он так понимал, так представлял, так домысливал. И либо ты это принимаешь и радуешься, либо читаешь просто потому, что это уже классика, и надо, ну, ты же образованный человек. И лишь иногда что-то совпадает…
Но пишет талантливо, метко. Цитатно.
* … Но читала она с той пошлой певучестью, фальшью и глупостью в каждом звуке, которые считались высшим искусством чтения в той ненавистной для Мити среде, в которой уже всеми помыслами своими жила Катя: она не говорила, а всё время восклицала с какой-то назойливой томной страстностью, с неумеренной, ничем не обоснованной в своей настойчивости мольбой, - и Митя не знал, куда глаза девать от стыда за неё.
* Он помнил, что он испытал, когда умер отец, девять лет тому назад… Митя вышел на крыльцо, глянул на стоявшую возле двери огромную крышку гроба, обитую золотой парчой, - и вдруг почувствовал: в мире смерть! Она была во всём: в солнечном свете, в весенней траве на дворе, в небе, в саду…
* Ночь… В её темноте и ветре было теперь что-то большое и властное, и вот наконец послышался сквозь шорох бурьянов какой-то ровный, однообразный, величавый шум.
- Море? - спросила она.
- Море, - сказал я…
* На дворе слепило низкое солнце. Всё крыльцо было седое от мороза. Мороз солью лежал на траве, на сизо-зелёных раковинах капустных листьев, раскиданных по двору. Мужик с оловянными глазами, приехавший к крыльцу в телеге, набитой соломой, тоже заиндевевший, ходил вокруг телеги, уминал солому, держа в зубах трубку, и через плечо его тянулся сиреневый дым.
* … И давайте по сему случаю пить на сломную голову! Пить за всех любивших нас, за всех, кого мы, идиоты, не оценили, с кем мы были счастливы, блаженны, а потом разошлись, растерялись в жизни навсегда и навеки и всё же навеки связаны самой страшной в мире связью!..
* * *
Хорошая книжка, пусть и не совпадает со мной.
С Иваном Алексеевичем я не совпадаю со школьных времён - для меня он слишком романтичный, воздушный, и всё у него в розовеньких ангелочках с порывистыми решениями, мокрыми от слёз лицами, заламываемыми руками и звонким смехом «этой маленькой, во всём очаровательной женщины» [сделала соответствующее лицо].
Все его герои, а особенно героини жаждут страданий, хотя, конечно, говорят, что стремятся к счастью. Но страдать им слаще - так всегда есть, что записать в дневник.
Впрочем, читая дневники самого Бунина, понимаешь, что по-другому, иначе он писать не мог. Он так понимал, так представлял, так домысливал. И либо ты это принимаешь и радуешься, либо читаешь просто потому, что это уже классика, и надо, ну, ты же образованный человек. И лишь иногда что-то совпадает…
Но пишет талантливо, метко. Цитатно.
* … Но читала она с той пошлой певучестью, фальшью и глупостью в каждом звуке, которые считались высшим искусством чтения в той ненавистной для Мити среде, в которой уже всеми помыслами своими жила Катя: она не говорила, а всё время восклицала с какой-то назойливой томной страстностью, с неумеренной, ничем не обоснованной в своей настойчивости мольбой, - и Митя не знал, куда глаза девать от стыда за неё.
* Он помнил, что он испытал, когда умер отец, девять лет тому назад… Митя вышел на крыльцо, глянул на стоявшую возле двери огромную крышку гроба, обитую золотой парчой, - и вдруг почувствовал: в мире смерть! Она была во всём: в солнечном свете, в весенней траве на дворе, в небе, в саду…
* Ночь… В её темноте и ветре было теперь что-то большое и властное, и вот наконец послышался сквозь шорох бурьянов какой-то ровный, однообразный, величавый шум.
- Море? - спросила она.
- Море, - сказал я…
* На дворе слепило низкое солнце. Всё крыльцо было седое от мороза. Мороз солью лежал на траве, на сизо-зелёных раковинах капустных листьев, раскиданных по двору. Мужик с оловянными глазами, приехавший к крыльцу в телеге, набитой соломой, тоже заиндевевший, ходил вокруг телеги, уминал солому, держа в зубах трубку, и через плечо его тянулся сиреневый дым.
* … И давайте по сему случаю пить на сломную голову! Пить за всех любивших нас, за всех, кого мы, идиоты, не оценили, с кем мы были счастливы, блаженны, а потом разошлись, растерялись в жизни навсегда и навеки и всё же навеки связаны самой страшной в мире связью!..
* * *
Хорошая книжка, пусть и не совпадает со мной.
Искусство с 1989 года. Келли Гровье. Перевод О. Гавриковой. Издательство «Ад Маргинем Пресс», 2019.
Сегодня повторюсь про ещё одну книжку, о которой рассказывала в Лимонарте. Эта книга - не справочник и не словарь, она больше похожа на учебное пособие с хронологическим следованием и историческими отсылками. А ещё в ней нравится толковое разбиение на главы: вот тебе симбиоз науки и искусства, вот значение тела в современном арте, а вот - слова и буквы в нашем языковом поколении.
Без предварительной подготовки, полагаю, книжку читать непросто, но и с серьезной подготовкой в ней удастся обнаружить много интересного. Автор смешивает, параллелит, дает имена и отсылки, ищет отзвуки. В книжке много имён с фотографическими примерами работ, много названий и дат, немного авторских домысливаний. Со многим из этих домысливаний хочется спорить, ещё больше тянет обсуждать и делиться уже своим мнением. Книжка - как провокатор высказывания.
Цитатно.
* ... Обещание огромной выгоды привлекает класс частных коллекционеров, чей главный интерес, похоже, теперь определён не столько непреходящим значением приобретаемых ими объектов, сколько выгодами вторичной продажи. «Новая задача искусства, - как сказал критик Роберт Хьюз в 2008 году, - висеть на стене и дорожать».
* Три года спустя дебаты разогрелись с новой силой: поводом послужило открытие Хёрстом выставки, на которой в отдельных витринах были представлены двенадцать отрубленных бычьих голов, с эпатажно-религиозным названием «Двенадцать учеников». Зрителей будоражил вопрос, действительно ли работа, на первый взгляд представляющая собой не более чем эксперимент в университетской лаборатории, может достигнуть художественной глубины за счёт своего теологически провокационного названия.
* В 1999 году Сьерра нанял на минимальную ставку группу безработных толкать бетонные блоки вокруг галереи, напоминая тем самым об абсурдном труде... акция демонстрировала… бессмысленность самих напряженных усилий, организация которых художником предполагала… привлечение внимания к легкомысленной растрате жизни…
* Возможность разбить время на мерцающие составные единицы завораживала художников с тех пор, как что лет тому назад стал сенсацией футуристский шедевр Марселя Дюшана 1912 года «Обнаженная, спускающаяся по лестнице, номер 2». Дюшановское расщепление… снова возникает в парящем оммаже… посвящении белорусской гимнастке Ольге Корбут… Притягательная грация Корбут, нашинкованная Маккензи в застывшие фрагменты, выстроенные разделёнными полосками, пронзительно обрушивает любые ключевые аллюзии на современную культурную историю, предлагая бесконечную петлю жизни и её изображения.
* ... привлёк внимание к двум конкурирующим художественным тенденциям: почти безграничной власти букв и слов и их жесткому стиранию.
* * *
Отличная книжка. Особенно, если вы не очень разбираетесь в современном искусстве.
Сегодня повторюсь про ещё одну книжку, о которой рассказывала в Лимонарте. Эта книга - не справочник и не словарь, она больше похожа на учебное пособие с хронологическим следованием и историческими отсылками. А ещё в ней нравится толковое разбиение на главы: вот тебе симбиоз науки и искусства, вот значение тела в современном арте, а вот - слова и буквы в нашем языковом поколении.
Без предварительной подготовки, полагаю, книжку читать непросто, но и с серьезной подготовкой в ней удастся обнаружить много интересного. Автор смешивает, параллелит, дает имена и отсылки, ищет отзвуки. В книжке много имён с фотографическими примерами работ, много названий и дат, немного авторских домысливаний. Со многим из этих домысливаний хочется спорить, ещё больше тянет обсуждать и делиться уже своим мнением. Книжка - как провокатор высказывания.
Цитатно.
* ... Обещание огромной выгоды привлекает класс частных коллекционеров, чей главный интерес, похоже, теперь определён не столько непреходящим значением приобретаемых ими объектов, сколько выгодами вторичной продажи. «Новая задача искусства, - как сказал критик Роберт Хьюз в 2008 году, - висеть на стене и дорожать».
* Три года спустя дебаты разогрелись с новой силой: поводом послужило открытие Хёрстом выставки, на которой в отдельных витринах были представлены двенадцать отрубленных бычьих голов, с эпатажно-религиозным названием «Двенадцать учеников». Зрителей будоражил вопрос, действительно ли работа, на первый взгляд представляющая собой не более чем эксперимент в университетской лаборатории, может достигнуть художественной глубины за счёт своего теологически провокационного названия.
* В 1999 году Сьерра нанял на минимальную ставку группу безработных толкать бетонные блоки вокруг галереи, напоминая тем самым об абсурдном труде... акция демонстрировала… бессмысленность самих напряженных усилий, организация которых художником предполагала… привлечение внимания к легкомысленной растрате жизни…
* Возможность разбить время на мерцающие составные единицы завораживала художников с тех пор, как что лет тому назад стал сенсацией футуристский шедевр Марселя Дюшана 1912 года «Обнаженная, спускающаяся по лестнице, номер 2». Дюшановское расщепление… снова возникает в парящем оммаже… посвящении белорусской гимнастке Ольге Корбут… Притягательная грация Корбут, нашинкованная Маккензи в застывшие фрагменты, выстроенные разделёнными полосками, пронзительно обрушивает любые ключевые аллюзии на современную культурную историю, предлагая бесконечную петлю жизни и её изображения.
* ... привлёк внимание к двум конкурирующим художественным тенденциям: почти безграничной власти букв и слов и их жесткому стиранию.
* * *
Отличная книжка. Особенно, если вы не очень разбираетесь в современном искусстве.
Капитан и Ледокол. Повесть-иллюстрация. С. И. Гольдфарб. Издательство «РуДа», 2022.
Книжку купила на книжной ярмарке, обратясь к представителю издательства с вопросом «А у вас есть что-нибудь про Омск 1918-1920-х годов?». Про Омск не нашлось, но нашлась это вроде-морское произведение, которое, на самом деле, про Байкал, Кругобайкальскую железную дорогу, покорение озёрных льдов и пресечение бюрократических препонов.
В целом, у автора получилась приятная маленькая книжка с историческими (вполне реализованными) амбициями. А ещё это повесть, которая очень хотела стать романом, но немножко не доросла. Романтическая часть, впрочем, осталась, смешавшись с историей Гражданской войны, реалиями юного советского государства, суровой мужской дружбой и исследованиями Арктики. Чрезвычайно занятный микс.
Цитатно.
* А иногда, когда хотелось попугать отважных путешественников, рыбаков и охотников, Байкал позволял себе слегка почудить. Он загодя замораживал природный газ на глубине. Время от времени подо льдом вспыхивало пламя - это воспламенялся газ. Ну как тут не удивиться, испугаться и затаить дыхание от восторга, глядя на полыхающий подо льдом газовый факел.
* Русин внешне никак не тянул на начальника. Был он худощав, небольшого роста, так что и не поймёшь, то от он возвышался над письменным столом, то от стол над ним. Выбился к должности из старых спецов и, следовательно, был далеко не молод. Френч, фуражка должны были бы добавить суровости и властности, но они странным образом работали на образ наоборот: превращали Русинова в интеллигентного спеца старого розлива. К тому же он правильно говорил и делал ударения в словах как положено… Господи, он и ругаться-то как следует не умел…
* Чехи, однако, поспокойнее колчаковцев были. Хоть и грабили с размахом, но стреляли мирное население редко. А вот колчаковцы, те, значит, свои, и лютовали, как говорится, по-сродственному, от души.
* Офицер вперёд вышел, обвёл нас всех взглядом и тихо так говорит: «За то, что дважды мне нервы портили, одну душу загублю - впредь неповадно будет». Глазами зырк-зырк и на меня пальцем ткнул… Бабы опять в крик. А офицер как пальнёт в воздух из револьвера. Не выношу, кричит, слёз и визга. А чтобы всё по обычаю - последнее желание готов исполнить… Хочу, говорю, умереть на пионовой поляне, там пусть и схоронят. Офицер рукой махнул, и солдатики исполнять приказ бросились… Метров двести ещё и к ручью свернули… и ахнули солдатики. Унтер злющий, и тот тот открыл. Словно кровью залита поляна - вся в пионах…
* А знаешь, кем я хотел стать до того, как появился Ледокол? Почтальонкой! Да-да-да, именно почтальонкой. В детстве к нам в дом приходила женщина-почтальон и приносила дедовскую пенсию. И всякий раз он давал мне металлическую денежку - когда копейку, когда пятачок, а по большим праздникам целый полтинник. Тогда-то мне, мальцу, думалось, что работать на почте лучше всего…
* * *
Хорошая книжка.
#conread1920
Книжку купила на книжной ярмарке, обратясь к представителю издательства с вопросом «А у вас есть что-нибудь про Омск 1918-1920-х годов?». Про Омск не нашлось, но нашлась это вроде-морское произведение, которое, на самом деле, про Байкал, Кругобайкальскую железную дорогу, покорение озёрных льдов и пресечение бюрократических препонов.
В целом, у автора получилась приятная маленькая книжка с историческими (вполне реализованными) амбициями. А ещё это повесть, которая очень хотела стать романом, но немножко не доросла. Романтическая часть, впрочем, осталась, смешавшись с историей Гражданской войны, реалиями юного советского государства, суровой мужской дружбой и исследованиями Арктики. Чрезвычайно занятный микс.
Цитатно.
* А иногда, когда хотелось попугать отважных путешественников, рыбаков и охотников, Байкал позволял себе слегка почудить. Он загодя замораживал природный газ на глубине. Время от времени подо льдом вспыхивало пламя - это воспламенялся газ. Ну как тут не удивиться, испугаться и затаить дыхание от восторга, глядя на полыхающий подо льдом газовый факел.
* Русин внешне никак не тянул на начальника. Был он худощав, небольшого роста, так что и не поймёшь, то от он возвышался над письменным столом, то от стол над ним. Выбился к должности из старых спецов и, следовательно, был далеко не молод. Френч, фуражка должны были бы добавить суровости и властности, но они странным образом работали на образ наоборот: превращали Русинова в интеллигентного спеца старого розлива. К тому же он правильно говорил и делал ударения в словах как положено… Господи, он и ругаться-то как следует не умел…
* Чехи, однако, поспокойнее колчаковцев были. Хоть и грабили с размахом, но стреляли мирное население редко. А вот колчаковцы, те, значит, свои, и лютовали, как говорится, по-сродственному, от души.
* Офицер вперёд вышел, обвёл нас всех взглядом и тихо так говорит: «За то, что дважды мне нервы портили, одну душу загублю - впредь неповадно будет». Глазами зырк-зырк и на меня пальцем ткнул… Бабы опять в крик. А офицер как пальнёт в воздух из револьвера. Не выношу, кричит, слёз и визга. А чтобы всё по обычаю - последнее желание готов исполнить… Хочу, говорю, умереть на пионовой поляне, там пусть и схоронят. Офицер рукой махнул, и солдатики исполнять приказ бросились… Метров двести ещё и к ручью свернули… и ахнули солдатики. Унтер злющий, и тот тот открыл. Словно кровью залита поляна - вся в пионах…
* А знаешь, кем я хотел стать до того, как появился Ледокол? Почтальонкой! Да-да-да, именно почтальонкой. В детстве к нам в дом приходила женщина-почтальон и приносила дедовскую пенсию. И всякий раз он давал мне металлическую денежку - когда копейку, когда пятачок, а по большим праздникам целый полтинник. Тогда-то мне, мальцу, думалось, что работать на почте лучше всего…
* * *
Хорошая книжка.
#conread1920
Ночной полёт. Сборник. Антуан де Сент-Экзюпери. Перевод М. Ваксмахера, Д. Кузьмина и Н. Галь. Издательство АСТ, 2003.
В очередной раз перечитала, в очередной раз напомнила себе, что Экзюпери не очень-то и люблю, но… Знаете, его невозможно не читать. Если уж начал - жаль отрываться, тянет узнать, напомнить, всколыхнуть в памяти, потом чуть сощуриться, когда попадает в самую больную точку. А старина Антуан чрезвычайно часто попадает!
Дело в том, что любое произведение Экзюпери - это сборище цитат, мудрых мыслей и ярких броских фраз. И пишу без скепсиса; он всегда так писал, выжимая, извлекая из языка самую суть, виртуозно и талантливо причесывая все возможные шероховатости. Хотя есть у меня подозрение, что всему виной - французский язык… Как бы то ни было, писал он так, что сейчас тянет цитировать его в соцсетях и в статусах мессенджеров. Со вздохом, конечно. Таким, глубокомысленным.
В данном сборнике представлены три произведения - «Южный почтовый», «Ночной полёт» и «Планета людей», и каждое - прекрасный образчик всего самого-самого от Экзюпери. И либо ты всё это любишь и наслаждаешься, либо всё равно ничего не поделаешь, читать будешь, потому что его невозможно не читать. Он… пронзительный. И истинный сын эпохи.
Цитатно.
* … Ещё две гостиницы вообще не отзывались… «Гостиница Надежды и Англии». Коммивояжёрам скидки.
- Обопритесь на мою руку, Женевьева… Да-да, комнату. Жена нездорова, скорее грогу ей. Грогу, и погорячее!
Коммивояжёрам скидки. Откуда в этих словах столько тоски?
- Сядьте в кресло, вам будет легче.
Почему всё не несут грог? Коммивояжёрам скидки…
* [проповедник в Соборе парижской Богоматери - как бы словами Христа] «Я есмь источник всякой жизни… Я любовь, что входит в вас и пребывает вовеки. А вы выступаете против меня с Маркионом и Четвёртым Евангелием. Вы приступаете ко мне с разговорами об интерполяциях. Вы заступаете мне путь своей жалкой человеческой логикой, я же тот, кто выше всякой логики, и пришёл разрешить вас от неё… О кабинетное племя маловеров! Вы исчислили путь звезды - но разве изведали вы её?.. я тот, кто возлюбил человека…».
«Какое отчаяние! - думал Бернис. - Где же вера? Я не слышал никакой веры - только крик отчаяния».
* Видите ли, Робино, - говорил Ривьер, - в жизни нет готовых решений. В жизни есть силы, которые движутся. Нужно их создавать. Тогда придут и решения.
* … рано поутру мы в Касабланке… отправимся в город. Иные маленькие бистро на рассвете уже открыты… Мы усядемся за столик, нам подадут свежие рогалики и кофе с молоком… Так старой крестьянке трудно было бы ощутить Бога, не будь у неё яркого образка, наивной ладанки, чёток; чтобы мы услыхали, с нами надо говорить простым и понятным языком. Так радость жизни воплотилась для меня в первом глотке ароматного обжигающего напитка, в смеси кофе, молока и пшеницы - в этих узах, что соединяют нас… со всей Землёй…
* Мы едва успели обзавестись привычками, а каждый шаг по пути прогресса уводил нас всё дальше от них, и вот мы - скитальцы, мы ещё не успели создать себе отчизну… Упиваясь своими успехами, мы служили прогрессу - прокладывали железные дороги, строили заводы, бурили нефтяные скважины. И как-то забыли, что всё это для того и создавалось, чтобы служить людям… Надо вдохнуть жизнь в новый дом, у которого ещё нет своего лица. Для одних истина заключалась в том, чтобы строить, для других она в том, чтобы обжить.
* * *
По стилистике на этот сборник очень похожа «Павана» Робертса. А Антуан де Сент-Экзюпери на некоторых солидных фото очень похож на похудевшего Аль Капоне )
В общем, хорошая книжка.
В очередной раз перечитала, в очередной раз напомнила себе, что Экзюпери не очень-то и люблю, но… Знаете, его невозможно не читать. Если уж начал - жаль отрываться, тянет узнать, напомнить, всколыхнуть в памяти, потом чуть сощуриться, когда попадает в самую больную точку. А старина Антуан чрезвычайно часто попадает!
Дело в том, что любое произведение Экзюпери - это сборище цитат, мудрых мыслей и ярких броских фраз. И пишу без скепсиса; он всегда так писал, выжимая, извлекая из языка самую суть, виртуозно и талантливо причесывая все возможные шероховатости. Хотя есть у меня подозрение, что всему виной - французский язык… Как бы то ни было, писал он так, что сейчас тянет цитировать его в соцсетях и в статусах мессенджеров. Со вздохом, конечно. Таким, глубокомысленным.
В данном сборнике представлены три произведения - «Южный почтовый», «Ночной полёт» и «Планета людей», и каждое - прекрасный образчик всего самого-самого от Экзюпери. И либо ты всё это любишь и наслаждаешься, либо всё равно ничего не поделаешь, читать будешь, потому что его невозможно не читать. Он… пронзительный. И истинный сын эпохи.
Цитатно.
* … Ещё две гостиницы вообще не отзывались… «Гостиница Надежды и Англии». Коммивояжёрам скидки.
- Обопритесь на мою руку, Женевьева… Да-да, комнату. Жена нездорова, скорее грогу ей. Грогу, и погорячее!
Коммивояжёрам скидки. Откуда в этих словах столько тоски?
- Сядьте в кресло, вам будет легче.
Почему всё не несут грог? Коммивояжёрам скидки…
* [проповедник в Соборе парижской Богоматери - как бы словами Христа] «Я есмь источник всякой жизни… Я любовь, что входит в вас и пребывает вовеки. А вы выступаете против меня с Маркионом и Четвёртым Евангелием. Вы приступаете ко мне с разговорами об интерполяциях. Вы заступаете мне путь своей жалкой человеческой логикой, я же тот, кто выше всякой логики, и пришёл разрешить вас от неё… О кабинетное племя маловеров! Вы исчислили путь звезды - но разве изведали вы её?.. я тот, кто возлюбил человека…».
«Какое отчаяние! - думал Бернис. - Где же вера? Я не слышал никакой веры - только крик отчаяния».
* Видите ли, Робино, - говорил Ривьер, - в жизни нет готовых решений. В жизни есть силы, которые движутся. Нужно их создавать. Тогда придут и решения.
* … рано поутру мы в Касабланке… отправимся в город. Иные маленькие бистро на рассвете уже открыты… Мы усядемся за столик, нам подадут свежие рогалики и кофе с молоком… Так старой крестьянке трудно было бы ощутить Бога, не будь у неё яркого образка, наивной ладанки, чёток; чтобы мы услыхали, с нами надо говорить простым и понятным языком. Так радость жизни воплотилась для меня в первом глотке ароматного обжигающего напитка, в смеси кофе, молока и пшеницы - в этих узах, что соединяют нас… со всей Землёй…
* Мы едва успели обзавестись привычками, а каждый шаг по пути прогресса уводил нас всё дальше от них, и вот мы - скитальцы, мы ещё не успели создать себе отчизну… Упиваясь своими успехами, мы служили прогрессу - прокладывали железные дороги, строили заводы, бурили нефтяные скважины. И как-то забыли, что всё это для того и создавалось, чтобы служить людям… Надо вдохнуть жизнь в новый дом, у которого ещё нет своего лица. Для одних истина заключалась в том, чтобы строить, для других она в том, чтобы обжить.
* * *
По стилистике на этот сборник очень похожа «Павана» Робертса. А Антуан де Сент-Экзюпери на некоторых солидных фото очень похож на похудевшего Аль Капоне )
В общем, хорошая книжка.
Биробиджанское дело. Хроники страшного времени. Исроэл Эмиот. Перевод З. Вейцман. Издательство «Биробиджан», 2020.
Книжка, конечно, своеобразная. После прочтения Эмиот - для меня лично - встал в один ряд с Солженицыным и Шаламовым. Бытописание, судьбы промелькнувших рядом людей, перемалывающая жизни система советского дознания и правосудия (а также доноса), удивительная искренность и поддержка внутри лагерей и столь же удивительное изживание и гнобление - всё то же. Правда, бэкграунд у Эмиота совсем иной…
После этой книжки захотелось узнать больше о существовании еврейской диаспоры в Советском Союзе, потому как кроме идеалистического мифа о Биробиджане да жизни двух-трёх художников я ничего и не знаю. И про громкие всесоюзные дела против евреев я тоже мало чего знаю. И куда, где, как распределились, рассредоточились все эти отчаянные люди, поехавшие на Дальний Восток создавать единую и прекрасную Еврейскую автономную область - этого я тоже почти не знаю. А надо бы.
Цитатно.
* Председатель ВЦИК открыто говорил о том, что Биробиджан должен стать Еврейской республикой. Только проживая компактно, евреи смогут развивать свою государственность и сберечь свою национальную культуру. Я ухватился за эту идею, хотя Илья Эренбург ещё тогда, на пленуме, бушевал:
- Вы хотите создать новые гетто!
* Однажды [в Хабаровске] меня определили в просторную чистую камеру… моему взору предстали три японских генерала в своей амуниции. Старший из них - низкорослый, полноватый, с белой седой бородкой, спросил меня по-немецки, кто я такой и откуда. И тут же отрекомендовался: генерал-полковник Усуруфу… длительное время генерал Усуруфу занимал пост военного атташе в посольстве Японии в Берлине… В годы Второй Мировой войны Усуруфу был заместителем генерала Отодзо Ямады, командующего Квантунской армией…
* Из всех врачей больницы [Тайшетлага] невропатолог Н. выглядел самым интеллигентным и остроумным, и потому вести с ним беседы было сплошным удовольствием. Сведущий в немецкой литературе, он когда-то был вхож в литературные кафе и салоны Вены, сам писал фельетоны в венскую газету «Фрайе найе пресс»… Доктор Н. отбыл уже две трети своего 15-летнего срока (его арестовали в 1937-м за «шпионаж» в пользу гитлеровской Германии)…
* - Скажи, Эмиот, - спрашивал [поэт Бродерзон], - скажи, друг, о чем мы будем писать, когда выберемся отсюда на волю? Все общепринятые литературные каноны о гуманизме оказались фальшивыми. Какие образцы человеколюбия мы сможем показать в своих стихах? Всё будет слащаво-приторным, надуманным, а то и просто ложью. Вот я, например, люблю Чайковского. Но когда я на воле услышу его «Танец маленьких лебедей», то вспомню эту музыку в исполнении нашего лагерного оркестра. Измученных зэков - еврейского парня, играющего на скрипке, и двух аккордеонистов-виртуозов…
* Я стою на палубе корабля, и вокруг шумит вечный океан… Я всё ближе к самому большому городу мира - к Нью-Йорку… еду сюда с таким изобилием будничности, что хотел бы хоть немного окунуться в еврейство. Я ищу шумной еврейской жизни, по которой так истосковался и от которой я сам отдалился. Словно мстя самому себе за погасшие субботние свечи на столе моей матери.
* * *
Хорошая, но непростая книжка.
Книжка, конечно, своеобразная. После прочтения Эмиот - для меня лично - встал в один ряд с Солженицыным и Шаламовым. Бытописание, судьбы промелькнувших рядом людей, перемалывающая жизни система советского дознания и правосудия (а также доноса), удивительная искренность и поддержка внутри лагерей и столь же удивительное изживание и гнобление - всё то же. Правда, бэкграунд у Эмиота совсем иной…
После этой книжки захотелось узнать больше о существовании еврейской диаспоры в Советском Союзе, потому как кроме идеалистического мифа о Биробиджане да жизни двух-трёх художников я ничего и не знаю. И про громкие всесоюзные дела против евреев я тоже мало чего знаю. И куда, где, как распределились, рассредоточились все эти отчаянные люди, поехавшие на Дальний Восток создавать единую и прекрасную Еврейскую автономную область - этого я тоже почти не знаю. А надо бы.
Цитатно.
* Председатель ВЦИК открыто говорил о том, что Биробиджан должен стать Еврейской республикой. Только проживая компактно, евреи смогут развивать свою государственность и сберечь свою национальную культуру. Я ухватился за эту идею, хотя Илья Эренбург ещё тогда, на пленуме, бушевал:
- Вы хотите создать новые гетто!
* Однажды [в Хабаровске] меня определили в просторную чистую камеру… моему взору предстали три японских генерала в своей амуниции. Старший из них - низкорослый, полноватый, с белой седой бородкой, спросил меня по-немецки, кто я такой и откуда. И тут же отрекомендовался: генерал-полковник Усуруфу… длительное время генерал Усуруфу занимал пост военного атташе в посольстве Японии в Берлине… В годы Второй Мировой войны Усуруфу был заместителем генерала Отодзо Ямады, командующего Квантунской армией…
* Из всех врачей больницы [Тайшетлага] невропатолог Н. выглядел самым интеллигентным и остроумным, и потому вести с ним беседы было сплошным удовольствием. Сведущий в немецкой литературе, он когда-то был вхож в литературные кафе и салоны Вены, сам писал фельетоны в венскую газету «Фрайе найе пресс»… Доктор Н. отбыл уже две трети своего 15-летнего срока (его арестовали в 1937-м за «шпионаж» в пользу гитлеровской Германии)…
* - Скажи, Эмиот, - спрашивал [поэт Бродерзон], - скажи, друг, о чем мы будем писать, когда выберемся отсюда на волю? Все общепринятые литературные каноны о гуманизме оказались фальшивыми. Какие образцы человеколюбия мы сможем показать в своих стихах? Всё будет слащаво-приторным, надуманным, а то и просто ложью. Вот я, например, люблю Чайковского. Но когда я на воле услышу его «Танец маленьких лебедей», то вспомню эту музыку в исполнении нашего лагерного оркестра. Измученных зэков - еврейского парня, играющего на скрипке, и двух аккордеонистов-виртуозов…
* Я стою на палубе корабля, и вокруг шумит вечный океан… Я всё ближе к самому большому городу мира - к Нью-Йорку… еду сюда с таким изобилием будничности, что хотел бы хоть немного окунуться в еврейство. Я ищу шумной еврейской жизни, по которой так истосковался и от которой я сам отдалился. Словно мстя самому себе за погасшие субботние свечи на столе моей матери.
* * *
Хорошая, но непростая книжка.