Сто миллионов лет и один день. Жан-Батист Андреа. Перевод А. Беляк. Издательство Polyandria NoAge, 2021.
Книжка начинается так, что кажется, что написал её советский писатель-научный-фантаст середины ХХ-го. Собственно, именно этот период - 50-е - вписан в сюжет, в котором палеонтология сочетается с детскими психологическими травмами и упёртой, упрямой верой в чудо, которое быть не может, но всё же может быть - если попробовать объяснить всё научно. Ну, гипотетически.
Стиль прекрасный. Пишет Андреа ладно, улыбчиво, ностальгически. Отчасти заметочно, дневниково, но с эпизодическими распространениями. И книжка получилась почти легкой. Если бы не эта внутренняя тоска и боль человека, который теряет. Надежду, спокойствие, дружбу, близких, себя… Но есть и преданность. И кажется, что она и спасёт. Хотя бы кажется.
Цитатно.
* Это край, где ссоры длятся тысячу лет… В самой глубине, недалеко от Италии, - деревенька, пришпиленная к горе огромным кипарисом… мы нигде, мы в чреве мира, и это место не принадлежит никому - кроме науки, которая привела меня сюда. В конце дня я поселился в номере, заказанном на моё имя в единственной деревенской локанде. В комнате веет седой стариной. Отсутствие комфорта - абсолютное. Ставни, покрытые сиреневыми корками отставшей краски, распахиваются, открывая вздыбленный горизонт. Он вертикален.
* Горного проводника можно узнать по безучастному присутствию, по манере существовать просто, явно, почти докучно, как скала, на которой он сидит. Остальные - вторглись, им здесь не место, они карикатурны, они учёные…
* Я в том поворотном моменте в жизни человека, в той точке перепада, когда в него уже никто не верит. Он может отступить, и все без исключения похвалят его за мудрость. Или снова пойти вперёд во имя своих убеждений. Если он окажется неправ, станет синонимом гордыни и слепоты. Он навсегда останется тем, кто не сумел вовремя остановиться. Если он прав, все воспоют его гений и упорство перед лицом невзгод. Суровый час, когда теряешь веру - или веришь во всё.
* Говорить бессмысленно… Это священники выдумали, чтоб заполнить дубовую тишь исповедален… Слова не имеют значения. Я умею прочесть на лице человека непоправимое, я знаю выражение, с которым вам говорят однажды, что это случилось с вашей матерью, с любимым синим псом, с теми, кого вы любите, или с теми, кого вы не знали, но кто был очень дорог другому человеку, - раз у него сейчас такое лицо.
* Разгибаю пальцы перед глазами… Где тут линия моей жизни? Мне говорили: один искатель приключений, сочтя свою линию жизни слишком короткой, взял и удлинил её - взмахом ножа. И что он выиграл? С ножом или без него, а край ладони случается довольно скоро. Продлить линию жизни, - придумали тоже. Наши ладони слишком малы, чтоб удержать хоть что-то важное.
* * *
Хорошая книжка.
Книжка начинается так, что кажется, что написал её советский писатель-научный-фантаст середины ХХ-го. Собственно, именно этот период - 50-е - вписан в сюжет, в котором палеонтология сочетается с детскими психологическими травмами и упёртой, упрямой верой в чудо, которое быть не может, но всё же может быть - если попробовать объяснить всё научно. Ну, гипотетически.
Стиль прекрасный. Пишет Андреа ладно, улыбчиво, ностальгически. Отчасти заметочно, дневниково, но с эпизодическими распространениями. И книжка получилась почти легкой. Если бы не эта внутренняя тоска и боль человека, который теряет. Надежду, спокойствие, дружбу, близких, себя… Но есть и преданность. И кажется, что она и спасёт. Хотя бы кажется.
Цитатно.
* Это край, где ссоры длятся тысячу лет… В самой глубине, недалеко от Италии, - деревенька, пришпиленная к горе огромным кипарисом… мы нигде, мы в чреве мира, и это место не принадлежит никому - кроме науки, которая привела меня сюда. В конце дня я поселился в номере, заказанном на моё имя в единственной деревенской локанде. В комнате веет седой стариной. Отсутствие комфорта - абсолютное. Ставни, покрытые сиреневыми корками отставшей краски, распахиваются, открывая вздыбленный горизонт. Он вертикален.
* Горного проводника можно узнать по безучастному присутствию, по манере существовать просто, явно, почти докучно, как скала, на которой он сидит. Остальные - вторглись, им здесь не место, они карикатурны, они учёные…
* Я в том поворотном моменте в жизни человека, в той точке перепада, когда в него уже никто не верит. Он может отступить, и все без исключения похвалят его за мудрость. Или снова пойти вперёд во имя своих убеждений. Если он окажется неправ, станет синонимом гордыни и слепоты. Он навсегда останется тем, кто не сумел вовремя остановиться. Если он прав, все воспоют его гений и упорство перед лицом невзгод. Суровый час, когда теряешь веру - или веришь во всё.
* Говорить бессмысленно… Это священники выдумали, чтоб заполнить дубовую тишь исповедален… Слова не имеют значения. Я умею прочесть на лице человека непоправимое, я знаю выражение, с которым вам говорят однажды, что это случилось с вашей матерью, с любимым синим псом, с теми, кого вы любите, или с теми, кого вы не знали, но кто был очень дорог другому человеку, - раз у него сейчас такое лицо.
* Разгибаю пальцы перед глазами… Где тут линия моей жизни? Мне говорили: один искатель приключений, сочтя свою линию жизни слишком короткой, взял и удлинил её - взмахом ножа. И что он выиграл? С ножом или без него, а край ладони случается довольно скоро. Продлить линию жизни, - придумали тоже. Наши ладони слишком малы, чтоб удержать хоть что-то важное.
* * *
Хорошая книжка.
Камешки на ладони. Сборник. Владимир Солоухин. Издательство «Детская литература», 2002.
Книжка попала в руки случайно. Хотелось почитать чего-то простого, понятного, отпускного. А тут ведь написано - детская литература…
И всё же считаю, что Солоухина нельзя назвать детским автором. Писатель своей эпохи, с тёмными пастернаковскими пятнами на судьбе и совести, с послевоенными вихрями, храмохристианскими идеями-раскаяниями, сумбуром и разочарованием перестройкой и прочее своевременное. С метким глазом и аккуратным, словно сдерживаемый стилем, когда пишешь по-простому не потому, что не умеешь сложно, а потому, что самое точное попадание в сердце - именно простыми словами. Когда ни убавить, ни заменить, не понять иначе. И тем хорош.
Цитатно.
* Велик и непреложен закон набата: старый ли ты, усталый ли, занятой ли ты человек - бросай все и беги на зовущий голос. Этот голос всегда означал только одно: другим людям нужна твоя немедленная, безотлагательная помощь. И бегут с топорами, с лопатами, с ведрами. Кое-кто с вилами - на всякий случай. Неизвестно, что за беда. Не ровен час, пригодятся и вилы. И поднимается в тебе (несмотря на беду) некое восторженное чувство, что ты не один, что, случись у тебя беда, и для тебя точно так же побегут люди, потому что непреложен и велик закон набата…
* Случалось ли вам встать однажды с постели раньше обыкновенного и встретить самое раннее утро не в доме, а где-нибудь у реки или в лесу? Значит, вам хорошо знакомо чувство раскаяния, запоздалого сожаления, что все предыдущие утра (сколько тысяч их было!) вы беззаботно и безвозвратно проспали. Проспали самое лучшее, что так просто и легко дарила вам жизнь.
* Я понимал, что она совершает сейчас героический, в некотором смысле даже великий поступок. Потому что подняться на ступеньку труднее, чем спуститься, вылезти из болота на сухое место труднее, чем с сухого места шагнуть в болото, а самое трудное во все времена и для каждого человека - переступить через самого себя.
* Музыка - духовная пища… До радио и телевидения, до патефонов и «Меломанов», то есть когда в мире стояла музыкальная тишина, человек мог сам распоряжаться потреблением такого сильного духовного экстракта, как музыка. Скажем, раз в неделю - концерт. Народное гулянье в праздники. Церковная служба, месса в определенные дни и часы. Ну, или как неожиданное лакомство - уличная скрипка, военный оркестр, шарманки, певички… [А теперь] музыка по радио, в телевидении, в кино, транзисторные приёмники, магнитолы… Мы обожрались музыкой, мы ею пресыщены, мы… перестаем ее воспринимать.
* Популярная песенка «С чего начинается Родина». Перечисляются разные факты и вещи, с которых Родина якобы могла бы начаться… Ни с какого футбольного мяча и скворца Родина начинаться не может. Любовь к родным местам действительно возникает по мере накопления личных жизненных впечатлений.
* * *
Очень занятная книжка.
Книжка попала в руки случайно. Хотелось почитать чего-то простого, понятного, отпускного. А тут ведь написано - детская литература…
И всё же считаю, что Солоухина нельзя назвать детским автором. Писатель своей эпохи, с тёмными пастернаковскими пятнами на судьбе и совести, с послевоенными вихрями, храмохристианскими идеями-раскаяниями, сумбуром и разочарованием перестройкой и прочее своевременное. С метким глазом и аккуратным, словно сдерживаемый стилем, когда пишешь по-простому не потому, что не умеешь сложно, а потому, что самое точное попадание в сердце - именно простыми словами. Когда ни убавить, ни заменить, не понять иначе. И тем хорош.
Цитатно.
* Велик и непреложен закон набата: старый ли ты, усталый ли, занятой ли ты человек - бросай все и беги на зовущий голос. Этот голос всегда означал только одно: другим людям нужна твоя немедленная, безотлагательная помощь. И бегут с топорами, с лопатами, с ведрами. Кое-кто с вилами - на всякий случай. Неизвестно, что за беда. Не ровен час, пригодятся и вилы. И поднимается в тебе (несмотря на беду) некое восторженное чувство, что ты не один, что, случись у тебя беда, и для тебя точно так же побегут люди, потому что непреложен и велик закон набата…
* Случалось ли вам встать однажды с постели раньше обыкновенного и встретить самое раннее утро не в доме, а где-нибудь у реки или в лесу? Значит, вам хорошо знакомо чувство раскаяния, запоздалого сожаления, что все предыдущие утра (сколько тысяч их было!) вы беззаботно и безвозвратно проспали. Проспали самое лучшее, что так просто и легко дарила вам жизнь.
* Я понимал, что она совершает сейчас героический, в некотором смысле даже великий поступок. Потому что подняться на ступеньку труднее, чем спуститься, вылезти из болота на сухое место труднее, чем с сухого места шагнуть в болото, а самое трудное во все времена и для каждого человека - переступить через самого себя.
* Музыка - духовная пища… До радио и телевидения, до патефонов и «Меломанов», то есть когда в мире стояла музыкальная тишина, человек мог сам распоряжаться потреблением такого сильного духовного экстракта, как музыка. Скажем, раз в неделю - концерт. Народное гулянье в праздники. Церковная служба, месса в определенные дни и часы. Ну, или как неожиданное лакомство - уличная скрипка, военный оркестр, шарманки, певички… [А теперь] музыка по радио, в телевидении, в кино, транзисторные приёмники, магнитолы… Мы обожрались музыкой, мы ею пресыщены, мы… перестаем ее воспринимать.
* Популярная песенка «С чего начинается Родина». Перечисляются разные факты и вещи, с которых Родина якобы могла бы начаться… Ни с какого футбольного мяча и скворца Родина начинаться не может. Любовь к родным местам действительно возникает по мере накопления личных жизненных впечатлений.
* * *
Очень занятная книжка.
Забыла поделиться - книги из экспозиции Музея книги. Тут и один из первых «Апостолов», и первое прижизненное издание «Онегина», и «Облако в штанах» с автографом Маяковского.
Ваша честь. Жауме Кабре. Перевод А. Гребенниковой. Издательство «Азбука-Аттикус», 2022.
Первая книжка этого автора в моей читательской истории. И довольно странная книжка. Начинается как удачная попытка использования актуальной стилистики, присущей европейским романам XVIII века, но потом в описание реалий старой Барселоны вдруг встраивается современный нам язык, со всеми неприкрытыми скабрезностями и сальностями. И к Кабре возникают вопросы…
Впрочем, он - профессор литературы и словесности, может, он так, кхм, профессионально-профессорски развлекается. С другой стороны, никто не может утверждать, что барселонское общество того времени было пуританским или хотя бы благонравным. А потому - да, все грехи весело тусили там: разврат и возжелания, мздоимство и казнокрадство, жадность и зависть, лень и чревоугодие. И главный над ними, во всех смыслах - председатель Королевского верховного суда, или же Аудиенсии. Почему бы и не написать об этом современным нам и порой предельно откровенным языком?
Цитатно.
* - Ну что? - спросил он у дозорного солдата, как кол стоявшего на лестничной площадке.
Солдат вытянулся по стойке смирно и отрапортовал:
- Не знаю, сеньор. Я сам не видел. Говорят, ей голову отрезали.
- Это называется обезглавили.
- Говорят, ей голову обезглавили, сеньор.
* … Мне кажется, что истинный путешественник должен уметь тосковать… если б я не был способен чувствовать ностальгию, путешествовать для меня было бы невозможно. Истинный скиталец - это тот, кто пускается в путь, жаждая встречи с новыми мирами, и каждый вечер плачет о мирах, которые оставил позади, и особенно о родном крае…
* Дождь на заре всегда идёт тише; он не хочет тревожить пробуждающийся мир и моросит ласково и неспешно. А ещё говорят, что он не шумит, потому что на заре очень подходящее время для смерти; а то зачем бы стольким людям умирать именно в этот час…
* … жизнь нам даётся только раз. И что же тогда происходит, если мы её испортили по ошибке? Нужно жить дальше. А если ошибка чудовищна, то, возможно, с нами навсегда останется зловещее сознание того, что мы ошиблись безвозвратно.
* - … Я знаю всё о человеческом правосудии. В нём нет ни силы, ни справедливости, его вершат люди, которые тоже способны на преступление…
- ... Люди, творящие правосудие, делают всё возможное, чтобы быть справедливыми… Они следуют законам…
- Я не доверяю людям. А законы созданы людьми, отец мой.
- Да. Но блюстители закона - люди благородные. Доверьтесь им. Они честные люди.
- Не стоит на это рассчитывать.
- Но почему вы так в этом уверены?
- Я - судья, отец мой.
* * *
Занятная, но странная книжка. Попробую почитать у него что-нибудь ещё.
Первая книжка этого автора в моей читательской истории. И довольно странная книжка. Начинается как удачная попытка использования актуальной стилистики, присущей европейским романам XVIII века, но потом в описание реалий старой Барселоны вдруг встраивается современный нам язык, со всеми неприкрытыми скабрезностями и сальностями. И к Кабре возникают вопросы…
Впрочем, он - профессор литературы и словесности, может, он так, кхм, профессионально-профессорски развлекается. С другой стороны, никто не может утверждать, что барселонское общество того времени было пуританским или хотя бы благонравным. А потому - да, все грехи весело тусили там: разврат и возжелания, мздоимство и казнокрадство, жадность и зависть, лень и чревоугодие. И главный над ними, во всех смыслах - председатель Королевского верховного суда, или же Аудиенсии. Почему бы и не написать об этом современным нам и порой предельно откровенным языком?
Цитатно.
* - Ну что? - спросил он у дозорного солдата, как кол стоявшего на лестничной площадке.
Солдат вытянулся по стойке смирно и отрапортовал:
- Не знаю, сеньор. Я сам не видел. Говорят, ей голову отрезали.
- Это называется обезглавили.
- Говорят, ей голову обезглавили, сеньор.
* … Мне кажется, что истинный путешественник должен уметь тосковать… если б я не был способен чувствовать ностальгию, путешествовать для меня было бы невозможно. Истинный скиталец - это тот, кто пускается в путь, жаждая встречи с новыми мирами, и каждый вечер плачет о мирах, которые оставил позади, и особенно о родном крае…
* Дождь на заре всегда идёт тише; он не хочет тревожить пробуждающийся мир и моросит ласково и неспешно. А ещё говорят, что он не шумит, потому что на заре очень подходящее время для смерти; а то зачем бы стольким людям умирать именно в этот час…
* … жизнь нам даётся только раз. И что же тогда происходит, если мы её испортили по ошибке? Нужно жить дальше. А если ошибка чудовищна, то, возможно, с нами навсегда останется зловещее сознание того, что мы ошиблись безвозвратно.
* - … Я знаю всё о человеческом правосудии. В нём нет ни силы, ни справедливости, его вершат люди, которые тоже способны на преступление…
- ... Люди, творящие правосудие, делают всё возможное, чтобы быть справедливыми… Они следуют законам…
- Я не доверяю людям. А законы созданы людьми, отец мой.
- Да. Но блюстители закона - люди благородные. Доверьтесь им. Они честные люди.
- Не стоит на это рассчитывать.
- Но почему вы так в этом уверены?
- Я - судья, отец мой.
* * *
Занятная, но странная книжка. Попробую почитать у него что-нибудь ещё.