​​Как идиотизм мягкости, так и идиотизм твердости произрастают из одного корня — узости понимания как чужого блага, так и своего собственного. Идиотизм мягкости слепо и упрямо подчиняется чужому невежеству и желаниям. Идиотизм твердости слепо и упрямо навязывает свое собственное невежество и желания, отказываясь меняться.

Первая форма идиотского сострадания говорит: «Твоя иллюзия — закон для меня», вторая провозглашает: «Моя иллюзия — закон для тебя». Обе являются способами избежать Тени и отклонениями от истинного сострадания.

Истинное сострадание, будучи основанным на ясности и пластичности, учит нас быть и мягкими, и твердыми — в зависимости от сигналов ситуации. Оно учит уметь слушать и говорить; сочувствовать и бросать вызов; адаптироваться к человеку и последовательно вести его к лучшему в нем самом (то есть к его целостности).

Пробужденная любовь выглядит не как компромисс между двумя крайностями мягкости и твердости, а как их высший синтез, основанный на ясном понимании, покое и мужестве. Это искусство знать, когда нужно утешить, а когда — сказать неприятную правду; когда поддержать, а когда — позволить столкнуться с последствиями; когда проявить гибкость, а когда — непреклонность.

Истинное благодеяние требует от нас не только понимания другого, но и глубокой работы с собой, прежде всего — интеграции собственной Тени тремя великими силами ясности, покоя и любви. Только перестав бояться и презирать Тень в себе, мы перестанем малодушно потакать ей в других (идиотская мягкость) или яростно сражаться с ее проекциями во внешнем мире (идиотская твердость). Этот путь требует мужества и постоянной калибровки, но ничто не работает лучше, ибо он повторяет структуру и динамику самой реальности.

Олег Цендровский. «Письма к самому себе» (выпуск 196)

Порою меня озадачивает противоречивость собственной натуры. Я вижу, что во мне одновременно сосуществуют несколько разных людей, и тот, кто берёт верх в данную минуту, рано или поздно уступит своё место другому. Но кто из них истинный я? Все вместе или никто?

Сомерсет Моэм

Если похвалы, расточаемые друзьями, иной раз дают повод усомниться в их искренности, то зависть врагов заслуживает полного доверия.

Карл Лебрехт Иммерман

Почаще смотрите на звёзды. Когда будет на душе плохо, смотрите на звёзды или на лазурь днём. Когда грустно, когда вас обидят, когда что не будет удаваться, когда придёт на вас душевная буря — выйдите на воздух и останьтесь наедине с небом. Тогда душа успокоится.

Павел Флоренский. Из завещания детям

Хотел бы я поглядеть, как Палюэль или Помпей — эти превосходные танцовщики нашего времени — стали бы обучать пируэтам, только проделывая их перед нами и не сдвигая нас с места. Точно так же многие наставники хотят образовать нам ум, не будоража его.

Можно ли научить управлять конём, владеть копьём, лютней или голосом, не заставляя изо дня в день упражняться в этом, подобно тому как некоторые хотят научить нас здравым рассуждениям и искусной речи, не заставляя упражняться ни в рассуждениях, ни в речах? А между тем, при воспитании в нас этих способностей всё, что представляется нашим глазам, стоит назидательной книги; проделка пажа, тупость слуги, застольная беседа — всё это новая пища для нашего ума.

Мишель де Монтень

Биографии великих художников отчётливо показывают, что потребность творить не только бывает очень сильна, но и влияет на их человеческие качества, все подчиняя работе, даже в ущерб здоровью и простому человеческому счастью.

Не рождённое произведение в психике художника – это природная сила, которая находит выход как благодаря тираническому могуществу, так и удивительной изворотливости самой природы, совершенно равнодушной к судьбе человека, который для неё представляет лишь средство.

Потребность творить живёт и растёт в нём, подобно дереву тянущемуся из земли и питающемуся её соками. Мы не ошибёмся, пожалуй, если будем рассматривать творческий процесс как живое существо, имплантированное в человеческую психику.

Карл Густав Юнг. «Об отношении аналитической психологии к поэзии» (1922)

Жить — это вечно быть осуждённым на свободу, вечно решать, чем ты станешь в этом мире. И решать без устали и без передышки. Даже отдаваясь безнадёжно на волю случая, мы принимаем решение — не решать.

Хосе Ортега-и-Гассет. «Восстание масс»

Бедность заключается не в уменьшении имущества, а в увеличении ненасытности.

Платон

Правильно мыслить более ценно, чем многое знать.

Джон Локк

Я думаю, нет большей ненависти в мире, чем ненависть невежд к знанию.

Галилео Галилей

Действительное чтение, продуктом которого является понимание, есть такой же творческий труд, как создание того, что понимается. И если это происходит, то там нет проблемы заимствования. Посредством книги, как выражался Пруст, мы читаем в самих себе.

Книга, в лучшем случае, – оптический духовный инструмент, который приставлен к нашей душе, как к ней может быть приставлено увеличительное стекло, посредством которого мы начинаем двигаться в нашей душе, и если там воспроизводятся, или случаются, состояния понимания – а состояния понимания есть состояния с прогрессией, то есть состояния сходимости (отождествление), – то это есть то же самое, что быть автором (а не заимствовать мысли другого).

Мераб Мамардашвили. «Лекции о Прусте»

Каждый раз, когда что-то сильно идет не по плану, нам кажется, что жизнь нас ограбила и теперь у нас осталось совсем мало. Но это не так. У нас все еще очень многое есть. Мы просто одержимы ценностью того, что уходит, и отказываемся увидеть ценность всего того, что есть и может быть.

Олег Цендровский. «Письма к самому себе» (выпуск 197)

Сила, лишённая разума, гибнет сама собой.

Гораций

«Ни любить, ни ненавидеть» — первая половина всякого житейского благоразумия; «ничего не высказывать и ничему не верить» — вторая.

Артур Шопенгауэр. «Афоризмы житейской мудрости»

Только несчастный знает, что такое счастье. Счастливец ощущает радость жизни не более, чем манекен: он только демонстрирует эту радость, но она ему не дана. Свет не светит, когда светло. Он светит во тьме.

Эрих Мария Ремарк. «Три товарища»

​​​​Быть или не быть, вот в чём вопрос. Достойно ль
Смиряться под ударами судьбы,
Иль надо оказать сопротивленье
И в смертной схватке с целым морем бед
Покончить с ними? Умереть. Забыться.
И знать, что этим обрываешь цепь
Сердечных мук и тысячи лишений,
Присущих телу. Это ли не цель
Желанная? Скончаться. Сном забыться.
Уснуть... и видеть сны? Вот и ответ.
Какие сны в том смертном сне приснятся,
Когда покров земного чувства снят?
Вот в чём разгадка. Вот что удлиняет
Несчастьям нашим жизнь на столько лет.
А то кто снёс бы униженья века,
Неправду угнетателей, вельмож
Заносчивость, отринутое чувство,
Нескорый суд и более всего
Насмешки недостойных над достойным,
Когда так просто сводит все концы
Удар кинжала! Кто бы согласился,
Кряхтя, под ношей жизненной плестись,
Когда бы неизвестность после смерти,
Боязнь страны, откуда ни один
Не возвращался, не склоняла воли
Мириться лучше со знакомым злом,
Чем бегством к незнакомому стремиться!
Так всех нас в трусов превращает мысль,
И вянет, как цветок, решимость наша
В бесплодье умственного тупика,
Так погибают замыслы с размахом,
В начале обещавшие успех,
От долгих отлагательств.

Уильям Шекспир. «Гамлет»

На свете мало родителей, которым хватило бы смелости и независимости беспокоиться более о счастье своего ребёнка, чем о его успешности.

Эрих Фромм

​​​​Наука давно пришла к выводу, что никакой «личности», способной быть субъектом «свободы», не существует – и точно так же нет никакой «свободной воли». Мы не выбираем, как и какими нам быть. Мы лишь осознаём сделанный за пределами нашего сознания выбор как «свой». Где именно он делается и каким образом, мы не в курсе. Мало того, все эти «I, me, mine», навечно заклеймённые в песне «Битлз» — вовсе не пятна грязи на незрелой душе, а ложные, но необходимые подразумевания, позволяющие мозгу кое-как подделывать и склеивать картину непрерывной внятной реальности, поддерживая «нашу» в ней заинтересованность: без них не было бы ничего связного и осмысленного вообще.

Человеческий мозг, по сути, просто робот-фальшивомонетчик, главная задача которого — непрерывно обманывать самого себя, чтобы передать гены дальше по цепи страдания. Некоторые радикальные экономисты уверяют, что фальшивомонетчики сидят в ФРС США — но увы, самый главный жулик и вор гораздо ближе. Он и есть мы сами. Личность – это зыбкая совокупность культурно и биологически обусловленных эффектов, программный (и постоянно перепрограммируемый) продукт, и физика здесь точно так же предшествует лирике, как при работе компьютера. В нашем мире всё просто происходит — и нет никаких действующих лиц. Мы никогда не были «живы». Или, во всяком случае, никогда не были живее, чем ветер, облако, волна — или компьютерная программа. Мы всего лишь боты, строящие информационный коралловый риф. Когда мы начинаем догадываться о том, кто мы на самом деле, мы снимаем страшилки про зомби.

Сознание — это огонь святого Эльма на мачте тела. Лампа, освещающая механический и абсолютно лишённый своей воли процесс… Свободная воля – один из множества возникающих при этом миражей. Как огонь святого Эльма может быть свободен или не свободен? От чего? Для чего? Он просто горит некоторое время на мачте, освещая несущиеся сквозь него солёные брызги, а потом исчезает.

Виктор Пелевин. «Лампа Мафусаила»

От учителя мы ждём, что он сделает из своего слушателя прежде всего рассудительного человека, потом разумного и под конец уже учёного. Такой приём имеет ту выгоду, что, если ученик и не достигнет никогда последней ступени, как то обыкновенно и бывает в действительности, он всё-таки выиграет от обучения и станет более подготовленным, если не для школы, то для жизни.

Если же этот приём вывернуть наизнанку, тогда ученик схватывает что-то вроде разума прежде, чем в нём выработается рассудок, и выносит из обучения заимствованную науку, которая только как бы приклеена, но не срослась с ним, причём его духовные способности остаются такими же бесплодными, как и раньше, но в то же время уже сильно испорчены воображаемой учёностью.

В этом причина, почему мы так часто встречаем учёных (вернее, обученных людей), лишённых и рассудка и разума, и почему из академий выходит в жизнь больше нелепых голов, чем из какого-нибудь другого общественного класса.

Иммануил Кант

Основная задача всех церквей была одна и та же: внушать бедным холопам, что для них — нет счастья на земле, оно уготовано для них на небесах, и что каторжный труд на чужого дядю — дело богоугодное.

Максим Горький. «Мать»

​​Древнейший из дошедших до нас мифов о спуске в подземное царство рассказывает о шумерской богине Инанне, царице небес, которая решает посетить владения своей темной сестры Эрешкигаль — владычицы мертвых. Это не вынужденное путешествие, а осознанное решение познать то, что скрыто, — встретиться с тем, что было нами отвергнуто и вытеснено. В этом мифе осмысляется опыт добровольной встречи с Тенью.

Проходя через семь врат подземного мира, Инанна на каждом этапе оставляет часть своего былого величия: корону, украшения и предметы одежды. Она приходит к сестре обнаженной и беззащитной.

Дальше как будто бы не происходит ничего хорошего: Эрешкигаль убивает Инанну и вешает ее труп на крюк. Богиня небес становится куском гниющего мяса в царстве смерти. Это и происходит с нами в момент глубочайшего кризиса: все, с помощью чего мы определяли себя, все наше былое величие (или то, что мы наивно считали таковым), вся наша идентичность оказываются сорваны с нас. В течение некоторого времени мы повисаем мертвым грузом в собственном подземном мире, и никакие прежние регалии не имеют больше силы.

Свисание нашей гниющей плоти с крюка может длиться очень долго — месяцы, годы, десятилетия, даже всю жизнь. Все зависит от того, как мы на нем висим, какие состояния ума мы в себе пробуждаем. Обрушиваем ли мы на мир вокруг поток своих жалоб, претензий и проклятий? Поддаемся ли мы отчаянию и озлоблению? Или мы встречаем теневые качества мира с мужеством, ясностью, невозмутимостью и, кто знает, даже любовью и благодарностью?

Судя по всему, Инанна висела на этом крюке именно так, как на нем и следовало висеть, поскольку спустя какие-то жалкие три дня и три ночи (поистине смешной срок для подобного опыта) посланцы богов воскрешают Инанну, но не для того, чтобы она просто вернулась к своей прежней наивной жизни и делала все по-старому.

Инанна возвращается из подземного мира преображенной. Она познала то, что недоступно тем, кто никогда не умирал, и теперь владеет мудростью обоих миров — верхнего и нижнего, света и тьмы, жизни и смерти. Эта интеграция противоположностей делает Инанну не просто богиней плодородия и любви, но существом, чья сила основана на полном переживании всего спектра бытия. Так и наши травмы: когда мы проходим через дезинтеграцию, через смерть старой идентичности, через встречу с собственной Тенью — и возвращаемся оттуда, мы приносим с собой знание, которое невозможно получить никаким иным путем — знание нижнего мира, соединенное со знанием верхнего мира.

Только если в нашей жизни образуются сломы и трещины, мы можем заполнить их золотом и обрести новую и глубокую целостность и красоту, которые возможны только после распада и спуска в подземный мир. Как замечательно, в таком случае, что распад и подземный мир существуют! Без них все это было бы невозможным, и нам следует признать их ценность. Но готовы ли мы к этому? Вполне вероятно, что нет, но мы по крайней мере должны оставаться открытыми этой возможности.

Олег Цендровский. «Письма к самому себе» (выпуск 200)