От учителя мы ждём, что он сделает из своего слушателя прежде всего рассудительного человека, потом разумного и под конец уже учёного. Такой приём имеет ту выгоду, что, если ученик и не достигнет никогда последней ступени, как то обыкновенно и бывает в действительности, он всё-таки выиграет от обучения и станет более подготовленным, если не для школы, то для жизни.

Если же этот приём вывернуть наизнанку, тогда ученик схватывает что-то вроде разума прежде, чем в нём выработается рассудок, и выносит из обучения заимствованную науку, которая только как бы приклеена, но не срослась с ним, причём его духовные способности остаются такими же бесплодными, как и раньше, но в то же время уже сильно испорчены воображаемой учёностью.

В этом причина, почему мы так часто встречаем учёных (вернее, обученных людей), лишённых и рассудка и разума, и почему из академий выходит в жизнь больше нелепых голов, чем из какого-нибудь другого общественного класса.

Иммануил Кант

Основная задача всех церквей была одна и та же: внушать бедным холопам, что для них — нет счастья на земле, оно уготовано для них на небесах, и что каторжный труд на чужого дядю — дело богоугодное.

Максим Горький. «Мать»

​​Древнейший из дошедших до нас мифов о спуске в подземное царство рассказывает о шумерской богине Инанне, царице небес, которая решает посетить владения своей темной сестры Эрешкигаль — владычицы мертвых. Это не вынужденное путешествие, а осознанное решение познать то, что скрыто, — встретиться с тем, что было нами отвергнуто и вытеснено. В этом мифе осмысляется опыт добровольной встречи с Тенью.

Проходя через семь врат подземного мира, Инанна на каждом этапе оставляет часть своего былого величия: корону, украшения и предметы одежды. Она приходит к сестре обнаженной и беззащитной.

Дальше как будто бы не происходит ничего хорошего: Эрешкигаль убивает Инанну и вешает ее труп на крюк. Богиня небес становится куском гниющего мяса в царстве смерти. Это и происходит с нами в момент глубочайшего кризиса: все, с помощью чего мы определяли себя, все наше былое величие (или то, что мы наивно считали таковым), вся наша идентичность оказываются сорваны с нас. В течение некоторого времени мы повисаем мертвым грузом в собственном подземном мире, и никакие прежние регалии не имеют больше силы.

Свисание нашей гниющей плоти с крюка может длиться очень долго — месяцы, годы, десятилетия, даже всю жизнь. Все зависит от того, как мы на нем висим, какие состояния ума мы в себе пробуждаем. Обрушиваем ли мы на мир вокруг поток своих жалоб, претензий и проклятий? Поддаемся ли мы отчаянию и озлоблению? Или мы встречаем теневые качества мира с мужеством, ясностью, невозмутимостью и, кто знает, даже любовью и благодарностью?

Судя по всему, Инанна висела на этом крюке именно так, как на нем и следовало висеть, поскольку спустя какие-то жалкие три дня и три ночи (поистине смешной срок для подобного опыта) посланцы богов воскрешают Инанну, но не для того, чтобы она просто вернулась к своей прежней наивной жизни и делала все по-старому.

Инанна возвращается из подземного мира преображенной. Она познала то, что недоступно тем, кто никогда не умирал, и теперь владеет мудростью обоих миров — верхнего и нижнего, света и тьмы, жизни и смерти. Эта интеграция противоположностей делает Инанну не просто богиней плодородия и любви, но существом, чья сила основана на полном переживании всего спектра бытия. Так и наши травмы: когда мы проходим через дезинтеграцию, через смерть старой идентичности, через встречу с собственной Тенью — и возвращаемся оттуда, мы приносим с собой знание, которое невозможно получить никаким иным путем — знание нижнего мира, соединенное со знанием верхнего мира.

Только если в нашей жизни образуются сломы и трещины, мы можем заполнить их золотом и обрести новую и глубокую целостность и красоту, которые возможны только после распада и спуска в подземный мир. Как замечательно, в таком случае, что распад и подземный мир существуют! Без них все это было бы невозможным, и нам следует признать их ценность. Но готовы ли мы к этому? Вполне вероятно, что нет, но мы по крайней мере должны оставаться открытыми этой возможности.

Олег Цендровский. «Письма к самому себе» (выпуск 200)

# 203. Слушать на iTunes, Яндекс.Музыка и YouTube

# 203. Как выглядит любовь на пути твердости, что такое искусство проходить мимо и как желание помочь становится тюрьмой?

1. Читать ВКонтакте

2. Читать на Яндекс-Дзен

3. Аудиоверсия YouTube (файл отдельно сброшен выше)

4. Дополнительные материалы и поддержать проект

5. Что такое «Письма»: инструкция по применению

Мне смешно вспомнить, как я думывал и как вы, кажется, думаете, что можно себе устроить счастливый и честный мирок, в котором спокойно, без ошибок, без раскаянья, без путаницы жить себе потихоньку и делать не торопясь, аккуратно всё только хорошее. Смешно! Нельзя... Чтоб жить честно, надо рваться, путаться, биться, ошибаться, начинать и бросать, и опять начинать, и опять бросать, и вечно бороться и лишаться. А спокойствие — душевная подлость. От этого-то дурная сторона нашей души и желает спокойствия, не предчувствуя, что достижение его сопряжено с потерей всего, что есть в нас прекрасного.

Лев Толстой. Письмо А.А. Толстой, 1857 г.

Чтобы победить самые тяжёлые страдания, есть два средства: опиум и работа.

Генрих Гейне

Мы должны быть готовы изменять наши мнения, отказываться от старых взглядов, усваивать новые. Мы должны бросать предрассудки и рассуждать с совершенно свободным умом. Моряк, который будет ставить одни и те же паруса, невзирая на перемены в ветре, никогда не достигнет своей гавани.

Генри Джордж

Удачливый глупец – большое несчастье.

Эсхил

Число людей, которые сами себя погубили, куда значительнее, нежели число погубленных другими.

Джон Леббок

Тот, кто с юности верует в собственный ум,
Стал в погоне за истиной сух и угрюм.
Притязающий с детства на знание жизни,
Виноградом не став, превратился в изюм.

Омар Хайям

Вчера вечером я сидел за столом и много курил. Передо мной лежала бумага, чтобы написать что-то. Но я не знал, что мне надо написать. Я даже не знал, должны быть это стихи, или рассказ, или рассуждение. Я ничего не написал и лёг спать. Но я долго не спал. Мне хотелось узнать, что я должен был написать. Я перечислял в уме все виды словесного искусства, но я не узнал своего вида. Это могло быть одно слово, а может быть, я должен был написать целую книгу. Я просил Бога о чуде, чтобы я понял, что мне нужно написать. Но мне начинало хотеться курить. У меня оставалось всего четыре папиросы. Хорошо бы хоть две, нет, три оставить на утро.

Я сел на кровать и закурил.
Я просил Бога о каком-то чуде.
Да-да, надо чудо. Всё равно какое чудо.
Я зажёг лампу и посмотрел вокруг. Всё было по-прежнему.

Но ничего и не должно было измениться в моей комнате.
Должно измениться что-то во мне.

Даниил Хармс. «Утро»

Представьте себе, пожалуйста, что [брошенный] камень, продолжая своё движение, мыслит и сознаёт, что он изо всех сил стремится не прекращать этого движения. Этот камень, так как он сознаёт только своё собственное стремление и так как он отнюдь не индифферентен, будет думать, что он в высшей степени свободен и продолжает движение не по какой иной причине, кроме той, что он этого желает.

Такова же та человеческая свобода, обладанием которой все хвалятся и которая состоит только в том, что люди сознают своё желание, но не знают причин, коими они детерминируются.

Так, ребёнок думает, что он свободно стремится к молоку, а рассердившийся мальчик — что он свободно желает мщения, робкий же — что он желает бегства. Так, пьяный думает, будто он по свободному решению воли разглашает то, относительно чего впоследствии, протрезвившись, он хотел бы, чтобы это осталось невысказанным.

Бенедикт Спиноза. Письмо Г.Г. Шуллеру, октябрь 1674 г.

Образованный отличается от необразованного так же, как живой от мёртвого.

Аристотель

​​Искусство проходить мимо чрезвычайно важно, потому что очень часто именно наше вовлечение в жизнь другого человека и мешает ему осмыслить то, что он уже успел узнать, и начать двигаться самостоятельно. Мы принимаем на себя столь большую ответственность за его судьбу, что он занимает пассивную позицию и начинает ожидать перемен извне, вместо того чтобы учиться создавать их внутри.

Если у него есть вопрос или сомнение — он обращается с ними к нам. Если у него возникает затруднение, он ждет от нас его разрешения. Но на сколько бы вопросов мы ни ответили, сколько бы проблем ни решили, сколько бы одолжений ни сделали, мы не можем понять что-либо за другого человека и организовать его психическую жизнь за него. Понимание и овладение умом есть глубоко интимные процессы, которые требуют уединения и внутреннего усилия.

Порой самое сострадательное, что мы можем сделать, это прекратить вести его и отойти в сторону, тем самым позволив пойти по пути самостоятельно или столкнуться с последствиями собственного нежелания меняться и платить за эти перемены болью усилия. Это не отказ от человека навсегда, а трезвое признание того, что сейчас наши действия бесплодны, и, возможно, именно наше отступление даст ему шанс захотеть измениться и взять на себя достаточный объем ответственности — не меньше, но и не больше, чем он может унести.

Бывает и так, что человек не просто не хочет внутреннего освобождения и перемен к лучшему, а желает утащить нас на дно, паразитируя на нашей доброте или делая из нас сливную яму для собственной фрустрации. Он может этого даже не осознавать. Пока мы тратим много сил на работу с тем, кто не готов и не хочет помогать себе (или вдобавок к этому вредит нам), мы могли бы оказать реальную помощь десяткам, сотням и тысячам тех, кто готов. Все это тоже прекрасные люди, и они заслуживают нашего внимания не меньше, чем тот один, а даже больше, ибо мы можем быть им по-настоящему полезны.

Олег Цендровский. «Письма к самому себе» (выпуск 203)

Библия учит нас любить ближних. Она так же учит нас любить врагов. Может быть, потому, что это обычно одни и те же люди.

Гилберт Честертон

​​Без нужды ничего не изменяется, и менее всего человеческая личность. Она чудовищно консервативна, если не сказать инертна. Только острейшая нужда в состоянии её вспугнуть. Так и развитие личности повинуется не желанию, не приказу и не намерению, а только необходимости: личность нуждается в мотивирующем принуждении со стороны судеб, исходящих изнутри или приходящих извне.

Слова "многие призваны, но немногие избраны" относятся более всего именно сюда, ибо развитие личности от исходных задатков до полной сознательности — это харизма и одновременно проклятие: первое следствие этого развития есть сознательное и неминуемое обособление отдельного существа из неразличимости и бессознательности стада. Это — одиночество, и по этому поводу нельзя сказать ничего утешительного.

От этого не избавит никакое успешное приспособление и никакое беспрепятственное прилаживание к существующему окружению, а также ни семья, ни общество, ни положение. Развитие личности — это такое счастье, за которое можно дорого заплатить. Тот, кто более всего говорит о развёртывании личности, менее всего думает о последствиях, которые сами по себе способны напрочь отпугнуть слабых духом.

Карл Густав Юнг. «Становление личности»

Если одно-два приветливых слова могут сделать человека счастливым, надо быть негодяем, что бы отказать ему в этом.

Томас Пейн

Боги не дали нам знать границ нашей жизни. Объявлять счастливым человека ещё живущего — всё равно что провозглашать победителем ещё сражающегося воина.

Солон

Думаю, что, когда я умру, я сгнию, и ничего от моего «я» не останется. Я уже не молод и люблю жизнь. Но я бы счёл ниже своего достоинства трепетать от страха при мысли о смерти. Счастье не перестаёт быть счастьем оттого, что оно преходяще, а мысли и любовь не лишаются ценности из-за своей быстротечности. Многие люди держались с достоинством на эшафоте; такая гордость должна научить нас видеть истинное место человека в мире.

Даже если ветер, ворвавшийся в распахнутые наукой окна, заставляет нас, привыкших к уютному теплу традиционных «облагораживающих» мифов, поначалу дрожать, в конце концов свежий воздух приносит бодрость и силу, а открывающиеся перед нами огромные пространства обладают собственным неповторимым великолепием.

Бертран Рассел. «Во что я верю»

Ваши воспоминания – всего лишь старый фонарь, висящий на углу улицы, где больше почти никто не ходит.

Луи-Фердинанд Селин. «Путешествие на край ночи»