На выставке ‘Мумии Древнего Египта. Искусство бессмертия’ грустно шутят, что актуальнее этой экспозиции в Москве сейчас нет. Вереницы гробов встречают прямо в Белом зале, который вместе с колоннадой главной лестницы превратили в египетский храм. Меня поразили три вещи. Книга мертвых на египетском на самом деле звучит как ‘Изречение для выхода в день’. Вторая: насколько современны произведения искусства, которым несколько тысяч лет. Статуэтки Аменхотепа и его жены из эбенового дерева — настоящие холеные селебрити того времени. Или фаюмский портрет женщины с флаконом в руке: будто твоя подруга при полном макияже вышла в Starbucks за кофе. Наконец, кульминация выставки, которая, к слову, является совместным проектом Пушкинского музея и Курчатовского института — комната с видео-проекциями в духе Билла Виолы. На двух экранах демонстрируют реконструкции облика мумий из саркофагов, выставленных снизу. Мы с подругой зависли над тачскрином, изучая томограммы — и это самое красивое мрт, которое я когда-либо видела.

Настроение — Joan Miró i Ferrà. К тому же, совсем скоро у художника день рождения. Никогда не забуду, как моя подруга архитектор Женя вывозила эти пять килограммов счастья из Барселоны. Миро — это бездна витальных энергий, мириады сливающихся биоформ. Он рисовал под воздействием ночи, звёзд, композиций Баха и Моцарта.

Такое ощущение, что побывал сразу на рейве, свадьбе, похоронах, в цирке и на переполненном стадионе. Сегодня была последняя (насколько последняя, не знает никто, но зарубежные лицензии отозвали/закончились) тройчатка Экман — Кайдановский — Нахарин. Энергия хлестала через рампу в партер и обратно: не только трещали, но даже ломались стулья в ‘Минус 16’. Когда на сцену вывели простых зрителей, зал взорвался. Ну что ж, будем слушать нью-йоркского композитора Микаэля Карлссона на виниле, вспоминать, как бились чашки в ‘Чай или кофе?’ и то ощущение единения зрителя и артиста, которое рождается только в очень талантливых произведениях. Все ещё обязательно будет. Тем более, что логика лицензионных договоров предполагает не только приостановление, но и возобновление. 🙏🏻

Удивительно, но вчера на ночь решила перечитать книгу журналистки Саши Романовой о том, как жила Беларусь в девяностые и двухтысячные. Автобиография одного из самых известных и ярких бизнесменов и авантюристов страны Петра Марцева содержит в том числе такие воспоминания о Жириновском. Кстати, именно в то время в Минск красиво пришёл ‘КоммерсантЪ’.

Спектакль ‘Пятая печать’ в московском ТЮЗе выпустили 23 февраля. Режиссер Елизавета Бондарь адаптировала сценарий одноимённого фильма Золтана Фабри (золото ММКФ в 1977). Пятая печать — образ из откровения Иоанна Богослова. Место действия — Венгрия в 1944, расцвет режима Салаши: свирепствует тайная полиция, исчезают люди, вокруг горе. Каждый вечер в кабачке-подвале собираются четыре приятеля — столяр, часовщик, книготорговец и хозяин. Друзья утешают себя, что они ‘маленькие люди’, не в силах ничего изменить, к происходящему не причастны. Часовщик предлагает собеседникам игру: ‘Представьте остров, которым правит жестокий тиран. Есть раб, которого тиран каждый день подвергает жестоким истязаниям. Раб утешает себя, что он никому не причиняет зла, его совесть чиста. А тирану и в голову не приходит, что он делает что-то плохое. Вам предстоит выбор: умереть и проснуться либо тираном, либо рабом. Никаких других вариантов. Что вы выбираете?’ И это только начало спектакля. Декораций минимум, смыслов — максимум.

Кабинеты коллекционеров — идеальная вещь в себе, арабская шкатулка с секретами. Всегда интересно наблюдать, как в одном небольшом пространстве сосуществуют рядом Дмитрий Краснопевцев, Владимир Вейсберг, Леонид Пурыгин, Оскар Рабин, Анатолий Зверев, Франсиско Инфанте и десятки других ‘неофициальных’ художников. И самое ценное — истории, за каждой работой наберется на отдельную книгу.