Отрывок из давнего интервью Луганскому порталу.
"
Отрывок из Интервью Даниэля Орлова, которое взял писатель Андрей Чернов для Луганского информационного портала
– Часть русских писателей (т.е. тех, которые пишут на русском языке) Украины действительно поддержала госпереворот, уверяла весь мир, что на Украине «бандеровцев нет». Но теперь некоторые из русских писателей Киева «узрели» свои ошибки. Как вы думаете, таких прозрений со временем будет больше?
– Это вы сейчас Александра Кабанова имеете в виду? Мне позиция Саши понятна, хотя и не близка. Однако, Саша, показательно дистанцируясь от политики, делает всё, чтобы культурная связь между Россией и Украиной не прерывалась. Это точно на пользу обеим странам. За что честь ему и хвала. И мы, в Русском ПЕН-Центре очень внимательно следим за тем, чтобы с его головы не упал ни единый волосок. Но гораздо сильнее мы переживаем за тех писателей, которые не идут на компромисс с Киевским режимом, которые из-за своего творчества и гражданской позиции действительно оказываются под прицельным вниманием новой украинской «дефензивы», таких как поэты Андрей Дмитриев, или Роман Скиба, последнему на «Киевских лаврах» неонацисты обещали и устроили погром. Некоторых своих коллег я даже назвать в этом разговоре не могу, потому что это элементарно опасно для их жизни. Я недавно готовил материал по современному пониманию свободы слова. Связался со своим товарищем на Украине, говорю, мол, хочу про тебя написать, потому что переживаю очень, а он в ответ: «Ты рехнулся! Я тут на волоске от тюрьмы или смерти. Молчи лучше. Вот посадят или убьют, тогда и пиши». Конечно, само существование Русского ПЕН-Центра очень неудобно Украинскому Пен Клубу, глава которого Микола Рябчук, судя по его недавнему интервью, мечтает лишить Русский ПЕН-Центр аккредитации на предстоящем Конгрессе Международного ПЕН-клуба. Судьбой моего ровесника Олеся Бузины Украинский ПЕН не был озабочен, хотя все знали, что Олесь под диким давлением. В итоге, Олеся Бузину убили. Но Украинский ПЕН эта трагедия не трогает: ерунда какая, убили писателя за то, что писал и говорил правду. Журналиста Руслана Коцабу посадили, Украинский ПЕН не шелохнулся. Сейчас журналист Василец в тюрьме, известные киевские литераторы бояться слова лишнего сказать, а Микола Рябчук всерьез озабочен тем, что русские писатели такие-сякие выгнали провокатора из своих рядов. Тут, конечно, сразу есть до всего дело.
– Что вообще делать русским писателям Украины в условиях радикализации украинского национализма?
- Запоминать. Это страшно для настоящего писателя, человека обладающего пограничным сознанием, оказаться в кипящем бульоне из человечины. Но остается одно: думать и запоминать. Пройдут годы, прежде чем появятся первые ответственные прозаические произведения об этой общеславянской трагедии. Пока мы видим только публицистику более или менее талантливую, но как всякая публицистика, ангажированную. Проза появится не скоро. Проза – форма покаяния. До этого пока далеко".

Кстати, что касается навесок на АК. Это смычка коллиматор+ магнифер от holоsun. Весьма бюджетно и эффективно. Магниыер, откидной. Передали штурмовикам под Мариуполь. Мужики довольны.

И да... "Помпончики" на трассах отменяются. Это стало попсой с огромными очередями. Тратишь минут 40. Это уже просто неприлично.

Ну и наконец немного правды о дорогах Донбасса. Как доехали, непонятно...

Я добрался до своей деревни. Все нормально. Думаю, что настало время писать колонки про наши миссии. Есть то, что важно проговорить и не ради себя. Я ведь много вижу и слышу. Многое отправится потом в прозу. Но война требует и публицистического высказывания.

А вот это уже интересно

ИСИНБАЕВОЙ

Весь фронт гудит, мы видим край его,
Подняться надо, но подняться сложно.
И с нами нет майора Исинбаевой,
И нам, друзья, от этого тревожно.

Вам скажут и в Мадриде, и в Сараево,
В Венеции, Монако, Вилла Пьяцца,
Что если нет майора Исинбаевой,
То дело швах, и лучше сразу сдаться.

Не важно, что на "Леопардах" свастика,
Не важно, что Клещеевку разбили.
Ведь есть Генштаб, спортивная гимнастика,
И значит, мы почти что победили.

Нас поздно убеждать и успокаивать,
Мол, привезём снарядов, но попозже.
Пришлите нам майора Исинбаеву.
В Авдеевку. А лучше, в Запорожье.

Но, говорят, она на карантине.
Но, говорят, устала от народа.
Нас поведёт на штурм майор Мартынов,
И мы за ним пойдём в огонь и в воду.

Очередная миссия завершена. Наши сапёры из ленинградского мотострелкового полка и штурмовики ленинградцы из-под Мариуполя (простите, я не стану называть номера частей по понятным причинам) обихожены и временно счастливы. Смычка коллиматор-магнифер, выбранной нами после консультаций с умными и продвинутыми, уже показала себя в действии: эффективное и простое решение. Будем такие и заказывать оптом на всех.
Шлемами сапёры на настоящий момент практически обеспечены. Если кому ещё и понадобится, то не в «промышленном» количестве. Спасибо, что помогли приобрести. Придётся докупать только бронеплиты. Они точно нужны ещё. И требуется их много, чтобы заменить те, что выдали. На всякий случай повторюсь. Те, которыми штатно комплектуются войска, весят ого-го, а сделаны по методу порошковой металлургии. Осколки держат, а, скажем, автоматная пуля разбивает вдребезги, при том мельчайшие осколки входят в организм бойца. Такой хоккей нам не нужен. Хотелось бы заглянуть в глаза людей, которые допустили массовые государственные закупки этого говна.
Самое дорогое, что нужно сейчас сапёрам (помимо навески на оружие) — купольный РЭБ. Нужно три комплекта. Каждый (в среднем) около 1.5 млн. рублей. Делать нечего, но надо собрать. Это то, что позволит ребятам проводить инженерные работы, не сильно опасаясь, что прилетит и сбросит. Антидроновые ружья — это хорошо, они свои функции выполняют, но FPV дроны, а особенно рой таких, они не отпугнут. Только купольная система.

К нашим подшефным добавился отдельный разведывательный батальон. Мы, конечно, чуть не «крякнули», но потом подумали, что даётся всегда по силам. Ребятам нужно много всего, особенно в плане РЭБ и БПЛА. Слава Богу, экипировка у них уже на уровне, знали, куда едут. Опыт предыдущих мобилизованных и добровольцев показал, что на первую выплату надо закупать всё самое важное, в чем будешь потом ходить. Но всякие высокотехнологичные штуковины простому солдату не потянуть. Потому придётся помогать всем миром. Они ещё и квадроциклы просят и машины эвакуации. Пока даже не понимаю, с чего начать. Там космические получаются суммы. Будем двигаться методом последовательных итераций.

И да… Парни реально вам всем благодарны. Они понимают, что для того, чтобы было им чем защищать Родину, Родина собирает по копеечке. С другой стороны… А как иначе? Это наша война. Наша общая народная война. Не какое-то там юридически стерильное СВО, а Отечественная Война. На верхотуре пусть называют, как хотят. Мы знаем правду.

Помощь принимается на карту МИР Сбер 2202203601365333
Даниэль Всеволодович О.

Интересно... Когда-нибудь этот жуткий бред, который на радио прекратится или нет? Я имею ввиду необходимость проговаривать все лицензионные соглашения по рекламе. Вот это вот. Огр-дыр, дыр, дыр, дыр! Огрн. Номер такой-то. И так далее. Зачем нам это все слушать?

Мда... При таких "друзьях" точно врагов уже не нужно. Ну, тут понятно, этого покусала Марина Саввиных. Кого-то старый графоман Борис Орлов, кого-то московские мракобесы с Комсомольского. Бродский и Довлатов для них мелки. Куда уж покойным... до нынешних атоллов стиля и материков смыслов. Экая пошлость. Не, я либералов и их журнальчики сам на херу вертел, но это вот всё много вреднее. Это попытка собственную бездарность компенсировать пснвдопатриотическими бреднями. Бентос.

Надо же, я когда-то умел ещё и книги писать: " Так ведь и я привязывал дедовские удочки к раме велосипеда. Бамбуковые удочки — старые, с самодельными кольцами из толстой медной проволоки, с выточенными из бруска бронзы тусклыми ладными втулками. Сколько лет тому бамбуку? Откуда вообще его брали? В магазинах продавали? Это в какие же годы — в двадцатые? Хранились они без чехла, просто перетянутые красной тесьмой. Стояли в самом углу кладовки дедушкиной квартиры на Северном Кавказе. Вначале стояли анонимно, тихо, затаившись, пока я их однажды не заметил в шестилетнем возрасте, прячась в кладовке от бабушки. Заметил и вожделился.

— Не трогай! Это деда!

— Почему нельзя?

— Потому что дед запретил. Ты ещё маленький.

— Я уже большой! Большой! А что это?

— Снасти это. Рыбу ловить.

Ещё не понимал, что это такое, но уже глаз не мог отвести от тусклого металла втулок, от тонких, фасонящих щербатым красным лаком кивков. От тонкой медной проволоки, которой кольца прикручены. От чёрного барабана катушки с клеймом на «ненашем» языке. Как я в тот раз ждал деда из командировки! Как считал дни, как бегал утром отрывать листки у календаря на кухне! Скорее бы! Скорее бы он вернулся и позволил мне взять это богатство. Разложить аккуратно на огромном диване, собрать, держать в руке, представляя, что на конце лески рвётся что есть мочи огромная рыба. Великолепная, сверкающая чешуёй на солнце рыба. Такая, чтобы Витька рассказал брату, а брат бы его подошёл ко мне и похлопал по плечу: «Молоток!» И я горевал, что сейчас не лето, а только февраль. Но может быть, можно где-то ловить? Например, в Тереке! Терек же не замерзает! Да! Конечно! В Тереке. Я же слышал рассказы про то, как бурлит Терек. Если он бурлит, значит, он не замёрз, особенно в такую тёплую зиму. И я представлял, как обязательно упрошу деда, чтобы в следующий раз он взял меня с собой в командировку в дальнюю часть. В ту, что на самом берегу незамерзающей зимой реки. И пока Дед будет гулко разговаривать с другими такими же дядьками в погонах и кожаных портупеях, я стану ловить рыбу. Рыбу… Бабушка позволила мне взять с полки тяжёлую книгу в зелёном кожаном переплёте «Ловля озёрной и речной рыбы для души и промысла». Я к тому времени уже достаточно бойко читал, и впился в рассказы о ленивых карпах, шустрой густере, жадном окуне. Иллюстрации в книге сплошь цветные, переложенные тонкой папиросной бумагой. Рыба на картинках казалась изумлённой. И я смеялся, когда уже узнавал её без того, чтобы прочитать внизу страницы. И бегал с книжкой к бабушке — Ну, спроси меня! Спроси! Спроси, как называется!

— Неужели всех рыб выучил?

— Всех до одной! Даже тех, которые из моря приходят!

И бабушка вытирала руки о висящий на гвоздике передник, надевала очки и, аккуратно переворачивая страницы, показывала карандашиком на картинки. Мне и сейчас видится бабушка, сидящая на добротном довоенном стуле и кивающая моему рассказу взахлёб о ловле какого-нибудь сига.

Дед вернулся в середине марта, когда мы с бабушкой острыми квадратными лопатками пробивали каналы в ледовой корке. По каналам спешила весёлая хихикающая вода, унося вниз по склону то кораблик из бумаги, то пароходик из спичечного коробка. Мы заранее договорились с бабушкой, что про удочки спросит она. Спросит как бы невзначай — мол, убиралась в кладовке, нашла твои удочки, может, выкинуть их или Игорёчку отдать? И мы оба были совершенно уверены, что дед скажет: «Отдать, конечно!» Но не тут-то было. По его мнению, я был ещё слишком мал для рыбалки. Слишком неаккуратен и рассеян. Доверять мне удочки ещё нельзя: я запутаю леску, прищемлю палец катушкой, сломаю тонкие кивки. Надо подождать, когда мне исполнится хотя бы семь лет. Как я обиделся на деда! Я заперся в ванной комнате и плакал, наверное, часа два, прекрасно понимая, что, во-первых, дед своих решений не меняет, а во-вторых слёз терпеть не может. А удочки… Удочки оставались недоступными. Лишь через год, когда я уже жил с родителями у склонов Пай-Хоя и приехал на свои первые летние каникулы, дедушка торжественно вручил мне тяжёлую, гладкую связку. В тот же год он взял для меня в прокате велосипед «Школьник» и довольно быстро научил меня на нём кататься. Он учил меня так же, как учил в своё время отца. Я крутил педали, а он бежал сзади своим лёгким спортивным бегом и придерживал рукой за прикрученную под седло скобу. На второй день я уже сам катался по двору, а на третий доехал до стадиона и обратно. И в одну из суббот он достал из кладовки в подвале огромный тяжёлый велосипед «ХВЗ» с двойной гнутой рамой. Толстым чёрным насосом накачал шины. Спустил велосипед во двор и проехал круг.

— Теперь и я готов.

— К чему, деда?

— Едем с тобой на рыбалку.

Я поверить не мог своему счастью. С дедом! Вдвоём! На рыбалку! Да не просто так, а на велосипедах! Он нарезал коротких бечевок и привязал две из трёх удочек под раму. А одну — самую лёгкую, ту, которая мне нравилась больше всего, принайтовал к раме «Школьника». Если и были в моей жизни мгновения безоговорочно счастливые, то это одно из них. Мы ехали по Осетинке, мимо знакомых с самого детства домов, в каждом из которым жил кто-то из моих приятелей. Ехали вдвоём с Дедом. Мы ехали на рыбалку, на очень серьёзное и ответственное мужское дело. И я мечтал, чтобы все мои друзья именно в этот момент смотрели в окно, стояли на балконах или играли в саду. Мечтал, чтобы они видели нас и завидовали. Потому что я сам себе в тот миг завидовал.

Помню, многие годы спустя я разбирал ту кладовку. Это было уже после бабушкиной смерти, перед самой продажей квартиры. Запах мыла и старых вещей. Я нашёл в самом дальнем углу тяжёлый деревянный ящик, доверху забитый мыльными брусками. Мешок с гречневой крупой. Несколько полотняных мешочков с мукой. Спички. Их было коробков двести. Они заполняли собой сшитые из старых наволочек мешки, что висели под самым потолком. Свечи в жирной крафтовой бумаге. Ровными рядами, как снаряды. Готовые к сражению. Посвятившие своё будущее огню. Соль в брезентовом тубусе. Старики хорошо помнили войну. Особенно бабушка, пережившая и оккупацию, и последующий после освобождения голод. Теперь думаю, что она всю оставшуюся жизнь прожила, ожидая начала новой войны. Иной раз она даже недоумевала, почему же эта проклятая война никак не начинается, когда наконец, к ней готовы. Жили б мы чуть южнее и на восток, глядишь, бабушкины запасы и пригодились бы. А так всё это вызывало у меня только улыбку. И вещи. Множество вещей, которые я помнил с детства. А некоторые помнили маленьким ещё моего отца. Полотёр в сером полотняном чехле, плетёный сундук, обитый коваными лентами. Огромный парусиновый чемодан, с которым Дед вернулся из Австрии в сорок пятом. Другой, кожаный: жёлтой потрескавшейся кожи, с которым они втроём с моим отцом отправлялись в Монголию. Потом, когда я уже родился и уже что-то помнил, дед ездил с этим чемоданом в столичные командировки. У него тогда болела спина, и кто-то из его подчинённых подарил целую бутыль змеиного яда, заткнутую пробкой. Дед взял бутыль с собой в Москву. И там в метро ему стало плохо, он потерял сознание и выпустил чемодан из рук. Бутыль разбилась, на долгие годы пропитав внутренности чемодана характерным запахом.

Полотёр. В сером полотняном чехле на завязках. Я до икоты боялся его в детстве. Этот совершенно потусторонний, враждебный механизм, этот огромный череп с выпуклыми лобными долями на длинной ручке. Воплощение зла! Настоящий фашизм. Когда при мне произносят слово «фашизм», я вначале представляю этот полотёр из моего детства, а потом уже свастику. Перестав бояться полотёра, я впервые преодолел в себе сильный страх. Было мне тогда лет пять. Теперь я не боюсь полотёров, как и другой техники. Теперь меня страшит что-то другое, чего не то что не победить, а и названия не подобрать.

Я разбирал вещи, вынимая их на свет, и дивился тому, как много в моей памяти для них места. И мне было жалко даже разобранной железной кровати, её спинки с набалдашниками в виде шаров. Но всё это невозможно было вывезти, потому что-то дарилось соседям, а что-то отправилось на помойку. Как я теперь жалею! Все эти громоздкие старые вещи, которые вместе с моей семьёй бродили по волжским городам (Ярославль, Кострома, Рыбинск, Тутаев), обтирались на перронах, скрипели в контейнерах, прятались на чердаках и кладовках. Нажитое между бесконечными переездами. Сбережённое и хранимое заботливыми бабушкиными руками. Она регулярно протирала касторовым маслом чемоданьи бока, просеивала через сито муку от жучков, перебирала на расстеленной газете крупу, смазывала из швейной маслёнки подвижные части полотёра. Ручки чемоданов, впитавшие тепло сухой и крепкой ладони деда, да, пожалуй, что и нетерпеливый жар детской руки отца. Старики-чемоданы. Теперь их просто вынесли на безразличные помойки, где на них сразу запрыгнули кошки. Чемоданы жались друг к другу, словно подслеповатые бродяжки, не понимающие, что за дорогу для них выбрали. Вскоре к ним добавилась панцирная сетка кровати, полотёр, пылесос «Ракета», тюки с бабушкиными платьями и дедовскими пиджаками. Мундиры я заботливо упаковал и положил вместе с коврами на дно багажника своего джипа. Туда же отправились картины, альбомы с фотографиями, коробочки с орденами, пачки праздничных адресов и наградных грамот.

Швейная машинка «Зингер», на которой вряд ли кто уже будет шить, но выбросить которую или подарить у меня не поднялась рука. Бабушка любила эту машинку, разговаривала с ней, как с живой. Оглаживала морщинистыми руками её блестящее колесо. Это уже член семьи. Ей судьба ехать со мной в Петербург. В квартиру другой моей бабушки, той, что всю жизнь ненавидела шитьё.

Удочки. Они уже совсем растрескались, замотаны синей изолентой, но ещё гордо фасонят красным лаком кивков. Я достал их из кладовки последними, из самого дальнего угла. Я разложил их на паркете гостиной. Собрал. Пощёлкал ногтём кольца. Потрогал подушечкой пальца острие кованых крючков. Потёр ребром ладони потускневшие втулки. И вдруг, повинуясь какому-то непонятному порыву, стал одну за другой ломать о колено. И лишь на последней, той, самой лёгкой, что любил больше всего, словно очнулся от наваждения и заплакал. Сидел на паркете, держал в руках чёрную немецкую катушку и плакал. Мне было жаль эти вещи, эти запахи, этот дом. Я чувствовал себя предателем, варваром. Мне чудились голоса деда и бабушки, отчитывающих меня за то, что я вернулся позже положенного, да вдобавок к тому с изодранной рубашкой". (с) Даниэль Орлов "Долгая нота"

Бывает проснешься в своей кровати середь ночи и думаешь: хочу домой. И так хочется домой, что даже готов себя пожалеть. Нет того дома, старик. Уже нет и никогда не будет.

Чё за херня там опять?!

Не, нормально, когда младописы младописют. Но мы не писЯли и не писЯем там, не потому что не могем, а потому что влом или, быстрее остального, ВПАДЛУ. Не надо мелкого. Не надо пошлого. Надо осознанный творческий жест и величие замысла. А всё остальное - карикатуры в районной газетке и надписи на дверцах туалетных кабинок. Утритесь, дебилы!

Ни хрена себе! 8 лет назад. А я, кажется, либо не заметил эту рецензию, либо посчитал слишком комплиментарной. А ведь это Дима Филиппов!
Братушка, спасибо тебе!

"В огромном блоке современной русской литературы Даниэль Орлов мне видится первопроходцем, пионером, открывателем новых земель. В том смысле, что расслышал в воздухе и во времени назревшую необходимость возвращения семейного романа. Не такого, когда жизнь и судьба отдельной семьи становятся средством изображения эпохи, – таких романов у нас достаточно; но романа, где в фокусе внимания оказывается именно семья, живые люди, обретение ими собственного голоса, счастья, пути. И время становится фоном, история эпохи оказывается нисколько не важнее истории человеческой жизни.
https://litrossia.ru/item/8391-daniel-pervoprokhodets/

Нерль при впадении в Клязьму

Я в лёгком офигении. Вообще, у приличных людей подобный комплекс стоит не более 1.5 миллиона. И то, на мой взгляд, в цену весь НИОКР и НИР запиханы. Но это я ещё могу понять. Но 3.5! Чума на них! А денег нам не хватает даже на 1 пока. Просто не хватает. Лето, наверное. Или мы выбрали свой ресурс. Друзья! Я прошу максимально сделать копии и перепосты нашего сбора. Мы только общими силами сможем собрать.Нет, не 11,5 миллионов (хрен им!) но хотя бы 4,5. Тогда закроем потребности сапёров. Помощь принимается на карту МИР Сбер 2202203601365333
Даниэль Всеволодович О.

Вот и заново вспоминается скотина Манский. https://youtu.be/Co1ryOuPnHM