Интересно... Когда-нибудь этот жуткий бред, который на радио прекратится или нет? Я имею ввиду необходимость проговаривать все лицензионные соглашения по рекламе. Вот это вот. Огр-дыр, дыр, дыр, дыр! Огрн. Номер такой-то. И так далее. Зачем нам это все слушать?

Мда... При таких "друзьях" точно врагов уже не нужно. Ну, тут понятно, этого покусала Марина Саввиных. Кого-то старый графоман Борис Орлов, кого-то московские мракобесы с Комсомольского. Бродский и Довлатов для них мелки. Куда уж покойным... до нынешних атоллов стиля и материков смыслов. Экая пошлость. Не, я либералов и их журнальчики сам на херу вертел, но это вот всё много вреднее. Это попытка собственную бездарность компенсировать пснвдопатриотическими бреднями. Бентос.

Надо же, я когда-то умел ещё и книги писать: " Так ведь и я привязывал дедовские удочки к раме велосипеда. Бамбуковые удочки — старые, с самодельными кольцами из толстой медной проволоки, с выточенными из бруска бронзы тусклыми ладными втулками. Сколько лет тому бамбуку? Откуда вообще его брали? В магазинах продавали? Это в какие же годы — в двадцатые? Хранились они без чехла, просто перетянутые красной тесьмой. Стояли в самом углу кладовки дедушкиной квартиры на Северном Кавказе. Вначале стояли анонимно, тихо, затаившись, пока я их однажды не заметил в шестилетнем возрасте, прячась в кладовке от бабушки. Заметил и вожделился.

— Не трогай! Это деда!

— Почему нельзя?

— Потому что дед запретил. Ты ещё маленький.

— Я уже большой! Большой! А что это?

— Снасти это. Рыбу ловить.

Ещё не понимал, что это такое, но уже глаз не мог отвести от тусклого металла втулок, от тонких, фасонящих щербатым красным лаком кивков. От тонкой медной проволоки, которой кольца прикручены. От чёрного барабана катушки с клеймом на «ненашем» языке. Как я в тот раз ждал деда из командировки! Как считал дни, как бегал утром отрывать листки у календаря на кухне! Скорее бы! Скорее бы он вернулся и позволил мне взять это богатство. Разложить аккуратно на огромном диване, собрать, держать в руке, представляя, что на конце лески рвётся что есть мочи огромная рыба. Великолепная, сверкающая чешуёй на солнце рыба. Такая, чтобы Витька рассказал брату, а брат бы его подошёл ко мне и похлопал по плечу: «Молоток!» И я горевал, что сейчас не лето, а только февраль. Но может быть, можно где-то ловить? Например, в Тереке! Терек же не замерзает! Да! Конечно! В Тереке. Я же слышал рассказы про то, как бурлит Терек. Если он бурлит, значит, он не замёрз, особенно в такую тёплую зиму. И я представлял, как обязательно упрошу деда, чтобы в следующий раз он взял меня с собой в командировку в дальнюю часть. В ту, что на самом берегу незамерзающей зимой реки. И пока Дед будет гулко разговаривать с другими такими же дядьками в погонах и кожаных портупеях, я стану ловить рыбу. Рыбу… Бабушка позволила мне взять с полки тяжёлую книгу в зелёном кожаном переплёте «Ловля озёрной и речной рыбы для души и промысла». Я к тому времени уже достаточно бойко читал, и впился в рассказы о ленивых карпах, шустрой густере, жадном окуне. Иллюстрации в книге сплошь цветные, переложенные тонкой папиросной бумагой. Рыба на картинках казалась изумлённой. И я смеялся, когда уже узнавал её без того, чтобы прочитать внизу страницы. И бегал с книжкой к бабушке — Ну, спроси меня! Спроси! Спроси, как называется!

— Неужели всех рыб выучил?

— Всех до одной! Даже тех, которые из моря приходят!

И бабушка вытирала руки о висящий на гвоздике передник, надевала очки и, аккуратно переворачивая страницы, показывала карандашиком на картинки. Мне и сейчас видится бабушка, сидящая на добротном довоенном стуле и кивающая моему рассказу взахлёб о ловле какого-нибудь сига.

Дед вернулся в середине марта, когда мы с бабушкой острыми квадратными лопатками пробивали каналы в ледовой корке. По каналам спешила весёлая хихикающая вода, унося вниз по склону то кораблик из бумаги, то пароходик из спичечного коробка. Мы заранее договорились с бабушкой, что про удочки спросит она. Спросит как бы невзначай — мол, убиралась в кладовке, нашла твои удочки, может, выкинуть их или Игорёчку отдать? И мы оба были совершенно уверены, что дед скажет: «Отдать, конечно!» Но не тут-то было. По его мнению, я был ещё слишком мал для рыбалки. Слишком неаккуратен и рассеян. Доверять мне удочки ещё нельзя: я запутаю леску, прищемлю палец катушкой, сломаю тонкие кивки. Надо подождать, когда мне исполнится хотя бы семь лет. Как я обиделся на деда! Я заперся в ванной комнате и плакал, наверное, часа два, прекрасно понимая, что, во-первых, дед своих решений не меняет, а во-вторых слёз терпеть не может. А удочки… Удочки оставались недоступными. Лишь через год, когда я уже жил с родителями у склонов Пай-Хоя и приехал на свои первые летние каникулы, дедушка торжественно вручил мне тяжёлую, гладкую связку. В тот же год он взял для меня в прокате велосипед «Школьник» и довольно быстро научил меня на нём кататься. Он учил меня так же, как учил в своё время отца. Я крутил педали, а он бежал сзади своим лёгким спортивным бегом и придерживал рукой за прикрученную под седло скобу. На второй день я уже сам катался по двору, а на третий доехал до стадиона и обратно. И в одну из суббот он достал из кладовки в подвале огромный тяжёлый велосипед «ХВЗ» с двойной гнутой рамой. Толстым чёрным насосом накачал шины. Спустил велосипед во двор и проехал круг.

— Теперь и я готов.

— К чему, деда?

— Едем с тобой на рыбалку.

Я поверить не мог своему счастью. С дедом! Вдвоём! На рыбалку! Да не просто так, а на велосипедах! Он нарезал коротких бечевок и привязал две из трёх удочек под раму. А одну — самую лёгкую, ту, которая мне нравилась больше всего, принайтовал к раме «Школьника». Если и были в моей жизни мгновения безоговорочно счастливые, то это одно из них. Мы ехали по Осетинке, мимо знакомых с самого детства домов, в каждом из которым жил кто-то из моих приятелей. Ехали вдвоём с Дедом. Мы ехали на рыбалку, на очень серьёзное и ответственное мужское дело. И я мечтал, чтобы все мои друзья именно в этот момент смотрели в окно, стояли на балконах или играли в саду. Мечтал, чтобы они видели нас и завидовали. Потому что я сам себе в тот миг завидовал.

Помню, многие годы спустя я разбирал ту кладовку. Это было уже после бабушкиной смерти, перед самой продажей квартиры. Запах мыла и старых вещей. Я нашёл в самом дальнем углу тяжёлый деревянный ящик, доверху забитый мыльными брусками. Мешок с гречневой крупой. Несколько полотняных мешочков с мукой. Спички. Их было коробков двести. Они заполняли собой сшитые из старых наволочек мешки, что висели под самым потолком. Свечи в жирной крафтовой бумаге. Ровными рядами, как снаряды. Готовые к сражению. Посвятившие своё будущее огню. Соль в брезентовом тубусе. Старики хорошо помнили войну. Особенно бабушка, пережившая и оккупацию, и последующий после освобождения голод. Теперь думаю, что она всю оставшуюся жизнь прожила, ожидая начала новой войны. Иной раз она даже недоумевала, почему же эта проклятая война никак не начинается, когда наконец, к ней готовы. Жили б мы чуть южнее и на восток, глядишь, бабушкины запасы и пригодились бы. А так всё это вызывало у меня только улыбку. И вещи. Множество вещей, которые я помнил с детства. А некоторые помнили маленьким ещё моего отца. Полотёр в сером полотняном чехле, плетёный сундук, обитый коваными лентами. Огромный парусиновый чемодан, с которым Дед вернулся из Австрии в сорок пятом. Другой, кожаный: жёлтой потрескавшейся кожи, с которым они втроём с моим отцом отправлялись в Монголию. Потом, когда я уже родился и уже что-то помнил, дед ездил с этим чемоданом в столичные командировки. У него тогда болела спина, и кто-то из его подчинённых подарил целую бутыль змеиного яда, заткнутую пробкой. Дед взял бутыль с собой в Москву. И там в метро ему стало плохо, он потерял сознание и выпустил чемодан из рук. Бутыль разбилась, на долгие годы пропитав внутренности чемодана характерным запахом.

Полотёр. В сером полотняном чехле на завязках. Я до икоты боялся его в детстве. Этот совершенно потусторонний, враждебный механизм, этот огромный череп с выпуклыми лобными долями на длинной ручке. Воплощение зла! Настоящий фашизм. Когда при мне произносят слово «фашизм», я вначале представляю этот полотёр из моего детства, а потом уже свастику. Перестав бояться полотёра, я впервые преодолел в себе сильный страх. Было мне тогда лет пять. Теперь я не боюсь полотёров, как и другой техники. Теперь меня страшит что-то другое, чего не то что не победить, а и названия не подобрать.

Я разбирал вещи, вынимая их на свет, и дивился тому, как много в моей памяти для них места. И мне было жалко даже разобранной железной кровати, её спинки с набалдашниками в виде шаров. Но всё это невозможно было вывезти, потому что-то дарилось соседям, а что-то отправилось на помойку. Как я теперь жалею! Все эти громоздкие старые вещи, которые вместе с моей семьёй бродили по волжским городам (Ярославль, Кострома, Рыбинск, Тутаев), обтирались на перронах, скрипели в контейнерах, прятались на чердаках и кладовках. Нажитое между бесконечными переездами. Сбережённое и хранимое заботливыми бабушкиными руками. Она регулярно протирала касторовым маслом чемоданьи бока, просеивала через сито муку от жучков, перебирала на расстеленной газете крупу, смазывала из швейной маслёнки подвижные части полотёра. Ручки чемоданов, впитавшие тепло сухой и крепкой ладони деда, да, пожалуй, что и нетерпеливый жар детской руки отца. Старики-чемоданы. Теперь их просто вынесли на безразличные помойки, где на них сразу запрыгнули кошки. Чемоданы жались друг к другу, словно подслеповатые бродяжки, не понимающие, что за дорогу для них выбрали. Вскоре к ним добавилась панцирная сетка кровати, полотёр, пылесос «Ракета», тюки с бабушкиными платьями и дедовскими пиджаками. Мундиры я заботливо упаковал и положил вместе с коврами на дно багажника своего джипа. Туда же отправились картины, альбомы с фотографиями, коробочки с орденами, пачки праздничных адресов и наградных грамот.

Швейная машинка «Зингер», на которой вряд ли кто уже будет шить, но выбросить которую или подарить у меня не поднялась рука. Бабушка любила эту машинку, разговаривала с ней, как с живой. Оглаживала морщинистыми руками её блестящее колесо. Это уже член семьи. Ей судьба ехать со мной в Петербург. В квартиру другой моей бабушки, той, что всю жизнь ненавидела шитьё.

Удочки. Они уже совсем растрескались, замотаны синей изолентой, но ещё гордо фасонят красным лаком кивков. Я достал их из кладовки последними, из самого дальнего угла. Я разложил их на паркете гостиной. Собрал. Пощёлкал ногтём кольца. Потрогал подушечкой пальца острие кованых крючков. Потёр ребром ладони потускневшие втулки. И вдруг, повинуясь какому-то непонятному порыву, стал одну за другой ломать о колено. И лишь на последней, той, самой лёгкой, что любил больше всего, словно очнулся от наваждения и заплакал. Сидел на паркете, держал в руках чёрную немецкую катушку и плакал. Мне было жаль эти вещи, эти запахи, этот дом. Я чувствовал себя предателем, варваром. Мне чудились голоса деда и бабушки, отчитывающих меня за то, что я вернулся позже положенного, да вдобавок к тому с изодранной рубашкой". (с) Даниэль Орлов "Долгая нота"

Бывает проснешься в своей кровати середь ночи и думаешь: хочу домой. И так хочется домой, что даже готов себя пожалеть. Нет того дома, старик. Уже нет и никогда не будет.

Чё за херня там опять?!

Не, нормально, когда младописы младописют. Но мы не писЯли и не писЯем там, не потому что не могем, а потому что влом или, быстрее остального, ВПАДЛУ. Не надо мелкого. Не надо пошлого. Надо осознанный творческий жест и величие замысла. А всё остальное - карикатуры в районной газетке и надписи на дверцах туалетных кабинок. Утритесь, дебилы!

Ни хрена себе! 8 лет назад. А я, кажется, либо не заметил эту рецензию, либо посчитал слишком комплиментарной. А ведь это Дима Филиппов!
Братушка, спасибо тебе!

"В огромном блоке современной русской литературы Даниэль Орлов мне видится первопроходцем, пионером, открывателем новых земель. В том смысле, что расслышал в воздухе и во времени назревшую необходимость возвращения семейного романа. Не такого, когда жизнь и судьба отдельной семьи становятся средством изображения эпохи, – таких романов у нас достаточно; но романа, где в фокусе внимания оказывается именно семья, живые люди, обретение ими собственного голоса, счастья, пути. И время становится фоном, история эпохи оказывается нисколько не важнее истории человеческой жизни.
https://litrossia.ru/item/8391-daniel-pervoprokhodets/

Нерль при впадении в Клязьму

Я в лёгком офигении. Вообще, у приличных людей подобный комплекс стоит не более 1.5 миллиона. И то, на мой взгляд, в цену весь НИОКР и НИР запиханы. Но это я ещё могу понять. Но 3.5! Чума на них! А денег нам не хватает даже на 1 пока. Просто не хватает. Лето, наверное. Или мы выбрали свой ресурс. Друзья! Я прошу максимально сделать копии и перепосты нашего сбора. Мы только общими силами сможем собрать.Нет, не 11,5 миллионов (хрен им!) но хотя бы 4,5. Тогда закроем потребности сапёров. Помощь принимается на карту МИР Сбер 2202203601365333
Даниэль Всеволодович О.

Вот и заново вспоминается скотина Манский. https://youtu.be/Co1ryOuPnHM

Сегодня 1 августа. Весь день степенно "собираю" номер журнала "Традиции и авангард". Номер "переходнОй", но надеюсь, что интересный и достойный. Авторы как журналу уже привычные, так и новые. Вообще, я ведь не зря последние лет семь сплошь по семинарам и фестивалям катался. Множество текстов условно "молодых" прошло через мои руки. Но я против эйджизма, потому старикам везде у нас почёт. Иной "старый перец" на порядок поавангарднее какого-нибудь младописа оказывается. Тут ведь как... Главное, чтобы деконструкция не ради самой себя, а по высшему позволению, подкреплённая энергией вселенского созидания. А пустые симулякры и так видны. Как не выёб*вайся, а никого не обманешь. Вот это мы постараемся из повестки исключить. Очень постараемся.

Только сегодня! Только одни сутки! Аттракцион невиданной щедрости. Открыта настоящая почта журнала "Традиции и авангард", на которую редакция принимает рукописи. traditio.deconstructio@yandex.ru

АВТОРАМ
1. Редакционная стратегия журнала «Традиции и Авангард» строится на уважении к авторам и читателям. В диалоге между автором и читателем Редакция выступает не только посредником, но и полноценным участником беседы. Это позволяет нам выстраивать каждый номер как законченное высказывание, творческий жест. Ежемесячный объем печатного номера журнала от 200 до 350 журнальных страниц при тираже 5000 экз. Обычно в одной журнальной книжке удается напечатать 20 – 25 авторов в разных рубриках и жанрах. Набор текстов печатной и электронной версии не отличаются.
2. Редакция может позволить себе принимать рукописи в электронном виде. Мы знаем про существование компьютеров, социальных сетей, мессенджеров и пр. Однако, рукописи принимаются только на адрес электронной почты traditio.deconstructio@yandex.ru
Автор может предупредить любым способом сотрудников редакции о том, что только собирается или уже послал рукопись, но рукопись должна быть отослана на указанный адрес электронной почты и никак иначе. Только тогда рукопись будет зарегистрирована.
3. К рукописи обязательно должна быть приложена справка «об авторе», в которой в сжатой форме необходимо указать ФИО, год рождения, место проживания, основные вехи творческой биографии , книги с указанием города и года издания . Если ранее у автора не было публикаций в толстых журналах, не выходили книги, не было «литературной жизни» не стесняйтесь это указывать. Мы рады открывать новые имена. Размер такой справки НЕ БОЛЕЕ 2000 знаков с пробелами. Пожалуйста, укажите свои образование и специальность. Помимо этого в справке ОБЯЗАТЕЛЬНО должны быть обозначены контакты автора, включая почтовый адрес, телефон и адрес электронной почты. Если есть желание, то можно указать координаты в социальной сети.
4. Все рукописи, присланные на официальный адрес traditio.deconstructio@yandex.ru регистрируются и по каждой редакция даёт свой ответ.
5. Рукописи отдельно не рецензируются, и в переписку по их поводу редакция, как правило, не вступает, но обязательно сообщает автору, если рукопись заинтересовала редакцию и помещена в редакционный портфель. Это означает, что она будет поставлена в редакционный план и с большой долей вероятности окажется опубликована в течение года. И только в этом случае с автором начинает работать редактор соответствующего отдела журнала.
6. На рассмотрение рукописей отводится в среднем два месяца. Это связано с действительно огромным потоком и ограниченными силами сотрудников редакции. Скорее всего, этот срок окажется короче.
7. Журнал НЕ принимает рукописи, ранее опубликованные. За публикации мы считаем, в том числе, размещение текстов произведений в любом разделе сети Интернет. Прежде чем попасть к нам, рукопись не должна нигде «засветиться». Исключение — небольшие отрывки произведений , которые автор показывает в социальных сетях, чтобы получить реакцию читателей.
8. Публикации журнала доступны на сайте «Традиции и Авангард», на сайте «Читального зала» и других ресурсов-агрегаторов. Редакция не влияет на политику продвижения сторонних ресурсов агрегаторов и рейтингов.
P.S. Если какие-то разделы правил показались вам знакомыми, то это «традиция», если что-то не поняли с первого раза, то это «авангард». Мы верим, что вместе с вами делаем лучший литературный журнал на русском языке.

Это лучший за десять лет ролик на мои тексты. Спасибо, Анастасия! https://vk.com/video1468216_164003864

Сейчас непопулярную вещь скажу. Много мобилизованных, много добровольцев присылают волонтерским организациям списки того, что необходимо. Идёт 2й год войны. Многое уже стало понятно. Прежде всего, понятно, что министерство обещаний все конечно же выполнит. Но выполнит не сразу, скорее всего, не вовремя. Потому, дорогие мои контрактники, если вы подписали контракт на воинскую службу и получили свою первую выплату, а это очень серьёзные и хорошие деньги, подумайте о том, что вам придется ежедневно выполнять боевую задачу. Я понимаю, что, конечно, вам хочется оставить эти деньги своей семье, но потратьте по 100000 на собственное обмундирование и амуницию, и на то, что вам точно, вот на 100% там понадобится, то что, скорее всего, вам не выдадут. Вам понадобятся облегчённые шлемы, вам понадобятся удобные хорошие плитники, вам понадобятся керамические плиты по классу бр-5, вам понадобится навеска на оружие либо на ак-74 либо на ак-12 это коллиматорные прицелы-это магниферы, это дтк (дульные тормоза-компенсаторы). Вам будут необходимы тактические перчатки, вам необходимо будет несколько комплектов, удобной и лёгкой формы, вам будут необходимы удобные, хорошие берцы. Это все можно купить за не очень большие деньги заранее заказать и уже ехать со всем этим комплектом. Таким образом, вы всерьёз снимите нагрузку, в том числе из волонтёров, которые будут собирать на высокотехнологичное оборудование, на которое у вас просто не хватит денег. Мы будем собирать вам на буханки, мы будем собирать вам на другой необходимый транспорт, мы будем собирать вам на багги или на квадроциклы усиленные. Мы будем собирать вам на дорогие коптеры, мы будем собирать вам на навеску для коптеров, мы будем собирать вам на 3Д принтеры для того, чтобы вы прямо там, в своих расположениях могли печатать хвостовики для вогов. Мы будем собирать и купим вам средства радиоэлектронной борьбы, мы будем покупать купольные системы, мы будем покупать антидроновые ружья. Каждый боец может экипироваться с ног до головы за 100 т. Руб. В роте вас около 100 человек. Это 10 миллионов только на то, что вам носить на себе. Люди несут волонтёрам иной раз по 200-500 рублей. Наши с вами сограждане отдают с пенсий и с минимальных зарплат. Мы делаем, что можем и что должны, но ресурсы волонтеров не безграничны. Прошу вас быть ответственными. Если депутаты примут закон по которому волонтерам придется отчитываться за каждую копейку, поток помощи вообще может иссякнуть до ручейков. Половину покупается из рук в руки, не до бухгалтерии, надо просто победить. Парни, мы поможем, но мы не волшебники. Мы такие же как вы, по разным причинам сейчас просто находящиеся в тылу. Мы победим. Противник будет разбит, враг повержен и унижен, мир будет восстановлен! Помощь принимается на карту МИР Сбер 2202203601365333
Даниэль Всеволодович О.

Приснилось мне, что с приятелем композитором пишем рок-оперу "Цезарь и Клеопатра". Работаем над хором легионеров, там у меня такая строчка в либретто: "Оклеопатрился совсем ты, Марк Антоний". Композитор противится, говорит, мол, это шансон какой-то. И ну блямкать на рояле на мотив "Когда качаются фонарики ночные". А я ему, мол, ни фига ты не понимаешь, тут игра слов. Это же латынь! Тут и Klio - муза истории, дочь Мнемозины, тут и Patrio - родина. Легионеры как бы намекают, что их предводитель не просто "обабился", но и забыл родину. Потому эта тема должна быть призывно-трагична, как у Уэбера. Проснулся от хохота. Пора, блин, оперу писать. Пора!

https://dzen.ru/video/watch/64cb450665a3327156eec5bb?share_to=telegram
Успешные операции – те, о которых никто не узнал: сапёры раскрывают секреты ремесла

Попалась в ВК реклама: "Стихи под ключ! Устали копать выгребную яму? Наша компания сделает это за вас". О! - думаю, - Классная идея. Типа у тебя творческий кризис, а подборку стихов в журнал или сборник пообещал. Ибо надо, потому что вот. Заключаешь контракт, чуваки при помощи эдакой матери или искусственного интеллекта изучают твое творчество и выдают один в один в стилистике заказчика. Одно жаль, что только графоманы будут заказывать, у тех деньги есть, а совести и стиля нет. Нормальные поэты бедные совсем, последние деньги лучше на дешевый коньяк потратят и будут страдать. Короче, что-то неясное с монетизацией. Но меня заинтересовало, ткнул по ссылке. Ага! Стихи! , Конечно же, это у меня профдеформация, никакие там не стихи. Септики там. Как-то даже и жаль.

Немного прибарахлили сапёров. У них там мастерская "так себе юный пиротехник"