То ли Российский книжный союз умеет в тонкий троллинг, то ли действительно переживает за судьбу классических произведений русской литературы.

Собственно, ничего удивительного — ведь даже если в приведëнных «книжниками» примерах о теме «нетрадиционных» отношений можно говорить лишь с большой натяжкой, то в юнкерской поэзии Лермонтова и, тем более, в литературе Серебряного века нетрадиционность можно углядеть где угодно.

А уж абсолютное большинство произведений ХХ века можно утилизировать сразу. От «Улисса» и Селина до московских концептуалистов. И это ещë мы не вспомнили о «Пире» Платона, комедиях Аристофана и, собственно, об «Илиаде» — отношения Ахилла и Патрокла в ней столетиями считались идеальным примером гомосексуальной любви

Вот и вопрос — кто реальный бенефициар подобного? И кому будет лучше? Уж точно не многострадальной русской культуре, которую подобной политикой хотят засунуть куда-то в мрачные глубины XVII столетия (кстати, практика содомии в те далекие и изоляционистские времена была в Московском Царстве более, чем распространенной!).

Рангоут окна – созерцать застекленные воды,
Из коих явленный,
Три века дрейфующий кеннинг
На диво – проклятья, потопы, осады и бунты –
Остойчив, а розмыть –
Ну, слава-те, вот и сподобились:
                                            ныне, как некогда,
В два клюва, –
Кровавую печень клюет.

Написал умерший сегодня Михаил Ерëмин, последний из великих поэтов-пятидесятников, представителей «филологической школы» (первого в истории советской неофициальной поэзии движения) и, пожалуй, один из крупнейших сложных и герметичных авторов в истории русской литературы.

Начинало движение этой самой «филологической школы», одним из младших членов которого был Ерёмин, отнюдь не с поэзии, а с акционизма (впрочем, такого слова тогда ещë не было). Первую акцию «филологи» провели ещë при жизни Сталина, в самый разгар кампании по борьбе с «космополитизмом и «низкопоклонством перед Западом».

Так о первой из акций писал в своëм (уже эмигрантском) эссе «Тулупы мы» один из участников движения Лев Лосев:

Несколько восемнадцатилетних первокурсников — Эдуард Кондратов, Михаил Красильников и Юрий Михайлов, наряженные в сапоги и рубахи навыпуск, 1 декабря 1952 года пришли в университет и, усевшись на пол в кружок в перерыве между лекциями, хлебали квасную тюрю из общей миски деревянными ложками, распевая подходящие к случаю стихи Хлебникова и как бы осуществляя панславянскую хлебниковскую утопию. Конечно, их разогнали, их свели в партком, их допрашивали, кто подучил, их призывали к раскаянию и выдаче зачинщиков (увы, и то и другое частично имело место), их шельмовали на открытых комсомольских собраниях и в закрытых докладах, наконец, Красильникова и Михайлова выгнали из комсомола и из университета; в рабочей среде, на заводе, они должны были завоевать право продолжать изучать старославянский язык и основы марксизма-ленинизма. По меркам эпохи они отделались легко, и тому были две причины: во-первых, внешне русофильский характер хеппенинга (главное, что не жидовские космополиты), во-вторых, они, сами того не подозревая, своей эскападой удружили массе молодых прохвостов, которым требовался трамплин для карьеры, — появилось кого шельмовать, демонстрируя собственную идейность и бдительность, на каком основании подсиживать — не проявившее достаточной бдительности — начальство и т. д. и т. п. Добрый десяток карьер начался в тот декабрьский денек: один напечатал статью в «Комсомолке», приобрел репутацию «боевитого журналиста», а один даже, начав с того, что волочил славянофилов за шиворот в партбюро, дошел в конце концов до службы в ЦК.

Впрочем, Сталин умер, и студентов вернули в университет. К ним присоединились молодые последователи, в том числе Лосев и Ерëмин — и «филологическая школа» превратилась из мимолëтного «неофутуристического кружка» в реальное культурное явление.

Власти продолжали с ним бороться даже после знаменитого XX съезда:

Не буду перечислять всех наших неприятностей, но первой из них, означившей начало конца, был арест Красильникова 7 ноября 1956 года. Он больше всех нас любил улицу, площадь, толпу, возможность подрать глотку. Он шел среди знамен и портретов и вопил: «Свободу Венгрии!» и «Утопить Насера в Суэцком канале!» и еще что-то в этом роде. Его повязали, дали четыре года, которые он и просидел в Мордовии от звонка до звонка. Миху судили за политическую демонстрацию — и кому мы могли объяснить, что для этого обаятельнейшего и безобиднейшего человека его демонстрация была — эстетической.

В итоге, хотя кружок и распался, движение с ним не кончилось — он стал началом (и символом) возрождавшегося ленинградского андеграунда, того же, из которого уже в следующем десятилетии вышел куда более мейнстримный Иосиф Бродский.

Сейчас любой день требут огромных эмоциональных затрат, чтобы просто его пережить и не сойти с ума. Кому-то это даётся легче — скорее всего, эти люди давно в терапии. Кому-то — сложнее, значит, они ещё не.

Если вы ещё ни разу не доверяли свои чувства профессиональному психологу — попробуйте, это большая забота о себе. Сервис Zigmund.Online подберёт подходящего специалиста по запросу, а Альфа-Банк начислит 50% кэшбэка за сессию. Для этого нужно оформить бесплатную Альфа-Карту до 31 декабря и оплатить по ней первый сеанс или сертификат. Ещё 5 человек выберут рандомно, каждый получит по 5 бесплатных сессий.

Так что всё возможно, главное — вовремя начать!

Ночью качало так сильно, что я проснулся и на меня напал страх, биение сердца, почти лихорадка. Но добрая рюмка коньяку скоро подействовала успокаивающим образом. Я надел пальто и вышел на палубу.

Письмо к Модесту Чайковскому от 18-27 апреля 1891

Ле Корбюзье с женой Ивонной в гостях у Жана Бадовичи, который выглядит тут как стандартный русский выпивоха. Элитная комунна Рокбрюн-Кап-Мартен, 1939 г.