«Знаете, доктор, мы все ужасно устали. Фраза такая архетипическая, такая неглубокая, такая неудавшаяся, точно горный ручей, по-прежнему желающий стать большой водой уже какое тысячелетие. Но а что, доктор, если взаправду так? Что, доктор, вам с того, что я и мною выдуманный кречмар, может быть даже слизанный(курсив) с Гессе либо с Белого либо с Воденникова либо с Бальзака, о небеса, да хоть с Бальзака, что, если мы действительно до одури устали? А мы устали. Это началось с ручьев, желающих стать большой водой, с трамвайных путей с их остановками в честь квантунских головорезов, с визга некрасивых детей, с Ойкумены, с понимания любви. Помимо этого, это началось: с размокших папирос, с долгов, которые перейдут нашим внукам и никогда не будут выплачены, с черного хлеба, черного, как мазут, заливающий стройбетон, с женщин, которые никогда не ответят взаимность, хотя более вероятно, что не ответят вовсе, с Ницц и Канн, что на карте, что на открытках, что в ваших очах, если повезет, с этой угнетающей яви, что, простите пожалуйста, уж наверняка в ваших очах, и ей никуда оттуда не деться, ибо она не сгусток каши, либо облако, либо даже любовь, хотя , кажется, я уже говорил, вернее интересовался, кто эту любовь обозначил; собственно, доктор, не вы ли?»
И. С.
И. С.
Forwarded from Под лед
А если серьезно, то единственное разумное поведение сейчас - это кропотливое создание альтернативной, параллельной России. Своих общественных институтов, своих медиа и групп интересов. Ну и, конечно, стоит налаживать и укреплять горизонтальные связи. Например, зовете домой красивую озорную девку, покупаете пару бутылок красного сухого и налаживаете горизонтальные связи до утра. Как говорится, “мы с тобой тут ебемся, лежим, а снаружи кровавый режим”.
Сарказм и сон, быт и бред, удары тишины и электричества художника Оскара Рабина
О сегодняшнем московском дне, выборах и прочей суете глазами моего друга, поэта И. С.
Если бы по Москве гуляли факиры,
Если бы они гуляли и хохотали на бульварах,
Как это делают дети с грязными пятками,
Мы бы знали,
Вдруг как
Имеет свойство
Некий огонь нивелировать.
То, что ты считаешь серьезным,
Либо прекрасным,
Я вот о чем!
Вы представьте себя за столом
кафетерия,
С набитым жирной курицей ртом.
И в окне: голый Станислав Садальский
Бежит по Колпачному переулку,
Ибо его гримёрка
Воспылала,
(С ботами, Вертинским, коньячком)
И в яви ныне - лишь её
Призрак.
Если бы по Москве гуляли факиры,
Если бы они гуляли и хохотали на бульварах,
Как это делают дети с грязными пятками,
Мы бы знали,
Вдруг как
Имеет свойство
Некий огонь нивелировать.
То, что ты считаешь серьезным,
Либо прекрасным,
Я вот о чем!
Вы представьте себя за столом
кафетерия,
С набитым жирной курицей ртом.
И в окне: голый Станислав Садальский
Бежит по Колпачному переулку,
Ибо его гримёрка
Воспылала,
(С ботами, Вертинским, коньячком)
И в яви ныне - лишь её
Призрак.
Художник Константин Сомов и Мефодий Лукьянов в рубрике #влюбленные
Казимир Малевич, спроектировавший, как известно, собственный супрематический гроб (который по его эскизу сделал его ученик Николай Суетин) замыслил себе погребение, достойное основателя даже не нового направления в искусстве, но нового учения — «Черный квадрат» был помещен у изголовья гроба, как икона (а затем тот же Суетин создал Малевичу надгробный памятник в виде черного квадрата).
Но замысел Малевича все же воплотился не полностью. Художник, вроде бы, придумал гроб крестообразной формы, в котором он должен был покоиться с распростертыми руками, в белой рубашке, черных брюках и красной обуви. Но Суетин отказался от столь откровенно отсылающей к христианской иконографии формы, сгладив очертания креста в супрематическом саркофаге.
(На фото Каземир Малевич на смертном одре в своей квартире)
Но замысел Малевича все же воплотился не полностью. Художник, вроде бы, придумал гроб крестообразной формы, в котором он должен был покоиться с распростертыми руками, в белой рубашке, черных брюках и красной обуви. Но Суетин отказался от столь откровенно отсылающей к христианской иконографии формы, сгладив очертания креста в супрематическом саркофаге.
(На фото Каземир Малевич на смертном одре в своей квартире)
- Правду говорят, что Лимонов все свои деньги отдавал на партию, не оставляя себе почти ничего?
- На самом деле Эдуард был жадным практически во всем. Он даже отказывался покупать стиральную машину, так что я раз в неделю собирала огромный баул грязного белья и ехала стирать домой к собственной матери. Эта жадность распространялась на все, кроме ресторанов. Там он спускал огромные деньги. Вот их как раз и можно было пустить на партию! Он заказывал огромную тарелку мяса, которое почти никогда не съедалось, и всегда оставлял огромные чаевые. Даже его знакомые говорили: «Эдуард, что ты делаешь? Зачем ты такие колоссальные деньги даешь на чай?»
Из интервью Насти Лысогор, 2006 г
- На самом деле Эдуард был жадным практически во всем. Он даже отказывался покупать стиральную машину, так что я раз в неделю собирала огромный баул грязного белья и ехала стирать домой к собственной матери. Эта жадность распространялась на все, кроме ресторанов. Там он спускал огромные деньги. Вот их как раз и можно было пустить на партию! Он заказывал огромную тарелку мяса, которое почти никогда не съедалось, и всегда оставлял огромные чаевые. Даже его знакомые говорили: «Эдуард, что ты делаешь? Зачем ты такие колоссальные деньги даешь на чай?»
Из интервью Насти Лысогор, 2006 г
Мир пробудился от тяжёлого сна
И вот наступила ещё большая весна
Под тяжестью тел застонала кровать
Такое веселье-просто ёб твою мать!
Сегодня 55 лет (только вдумайтесь) исполнилось бы, безусловно, главному поэту отечественного андерграунда Егору Летову.
Егор Летов стал хедлайнером эпохи гнетущего безвременья и смотрел на неё из окна обхарканного тамбура сибирской электрички, уводящей в Ничто, в отличие от Виктора Цоя, мчавшегося навстречу рассвету в ленинградском автобусе. Тоска Летова не знает сострадания, будто зауральская тайга, но тоска эта исключительно христианская, о чем сам Летов невзначай упоминает:
«Мне все говорят: у тебя, мол, одно — чернуха, мракобесие, депресняк. Это еще раз говорит о том, что ни хрена никто не петрит! Все мои песни (или почти все) — именно о любви, свете и радости.»
У Летова, пожалуй, самая неоднозначная репутация, которая претерпела выдающуюся метаморфозу. Пять лет назад, в отличие от полутора сотен экспатов, люди при упоминании ГО воротили головой и задерживали дыхание, когда в вагон метро заходили молодые ребята в футболках с упоминанием вышеуказанной группы. Нынче незнание Летова - индикатор интеллектуального скудоумия, а без Янки молодые девочки, посещающие Рихтер в чокерах, срать не сядут.
«Человека должно бить, щедро и отчаянно» - громко декламирует Егор. Фраза эта абсолютно точно воссоздаёт его страшную сибирскую сущность. Жизнь Летова била, казалось, порою чрезмерно щедро.
Летов умер в 2008, в год, который обычно упоминается в качестве переломного с точки зрения социо-культурного преобразования жизни наших соотечественников. Егору здесь делать было бы нечего. Егору, страшно тоскующему по Союзу. Егору, человеку неудобному и опизденевшему. Ну, вы понимаете:
«Анархия — это такое мироустройство, которое лишь на одного. Двое — это уже безобразно много.»
И вот наступила ещё большая весна
Под тяжестью тел застонала кровать
Такое веселье-просто ёб твою мать!
Сегодня 55 лет (только вдумайтесь) исполнилось бы, безусловно, главному поэту отечественного андерграунда Егору Летову.
Егор Летов стал хедлайнером эпохи гнетущего безвременья и смотрел на неё из окна обхарканного тамбура сибирской электрички, уводящей в Ничто, в отличие от Виктора Цоя, мчавшегося навстречу рассвету в ленинградском автобусе. Тоска Летова не знает сострадания, будто зауральская тайга, но тоска эта исключительно христианская, о чем сам Летов невзначай упоминает:
«Мне все говорят: у тебя, мол, одно — чернуха, мракобесие, депресняк. Это еще раз говорит о том, что ни хрена никто не петрит! Все мои песни (или почти все) — именно о любви, свете и радости.»
У Летова, пожалуй, самая неоднозначная репутация, которая претерпела выдающуюся метаморфозу. Пять лет назад, в отличие от полутора сотен экспатов, люди при упоминании ГО воротили головой и задерживали дыхание, когда в вагон метро заходили молодые ребята в футболках с упоминанием вышеуказанной группы. Нынче незнание Летова - индикатор интеллектуального скудоумия, а без Янки молодые девочки, посещающие Рихтер в чокерах, срать не сядут.
«Человека должно бить, щедро и отчаянно» - громко декламирует Егор. Фраза эта абсолютно точно воссоздаёт его страшную сибирскую сущность. Жизнь Летова била, казалось, порою чрезмерно щедро.
Летов умер в 2008, в год, который обычно упоминается в качестве переломного с точки зрения социо-культурного преобразования жизни наших соотечественников. Егору здесь делать было бы нечего. Егору, страшно тоскующему по Союзу. Егору, человеку неудобному и опизденевшему. Ну, вы понимаете:
«Анархия — это такое мироустройство, которое лишь на одного. Двое — это уже безобразно много.»