Женщина в приемной комиссии, похожая на запотевшую химическую колбу, спрашивала у Феликса:

- Г-н К., а сообщите-ка приемной комиссии, чем вы в сущности желаете заниматься, получив лучшее театральное образование в ЭТОЙ стране?

- Центробежной иглой разгонять масштаб круговерти,- ответил Феликс.

- А как вы чувствуете себя сейчас?- спрашивал седой профессор.

- Такой большой и такой ненужный,- ответил Феликс.

- Что для вас страшнее всего?,- спрашивал следующий Некто.

- Когда с беременной женой идет безрукий в Синема,- ответил Феликс.

- Послушайте, ну только послушайте, Феликс, ну вы же совершенный профан, у вас нет ничего своего, выкраденные украденные утянутые строчки, и это основание вас зачислить? Ваша еле-еле функционирующая память? Это абсолютный бред, Феликс, вот я даю вам последний шанс, возможность, чтобы вы, Феликс, как вы выразились, майор небес или еще чего похуже, показали собственно, кто вы и откуда произрастаете и произрастаете ли вовсе, ибо все это в подобие бульварной литературе на аккуратных полочках в литературных клубах, которых, вы вероятно знаете, уже и нет в природе, и нет самой природы; а есть лишь театр с его страстью и даже бытом, и подмостками, и даже подростками; и Толстой, ваш ненужный граф, ненужный как категория, а не эстетический восторг, хотя вы и посмели задеть Маяковского, так вот, ваш Толстой заявлял, что театр, спектакль, если угодно,- пространство условности. И что же поделать, если в нашем мире остались ОДНИ условности, эти работяги в удушающей паутине крайностей; в мире, где клумбы завалены окурками, а университеты стали бессмысленным продолжением или же длением социальной реальности, условности - последнее, в чем зрим воздух, Феликс, а вы попросту говорите: я - Феликс, знающий три стихотворения, я - велик, я - глыба, ибо я есть и иду вдоль фонарей по такому-то проезду, смотрю на женщину с корзиной фруктов; беру осетрину на рынке, ставлю кассету Наутилуса, когда мне грустно, потому что там про крылья, а крыльев у людей не существует, и это однозначно грустно, можно дальше и не вслушиваться. Но Феликс, отбросьте свой юношеский эпатаж, взгляните в глаза этого невыносимого бытия, вам не поможет Кант, Фейербах и шумановские симфонии, ибо все наоборот, ибо условность, этот страждущий оттиск на полотне безнравственности и бессовестности, указует: Вы - Феликс, и вы - ничто, пока не докажете самому себе, да хоть мне, да хоть уборщице в чебуречной на Пестеля, да хоть лодочнику на лодочной станции с обычным русским названием, что вы есть. Есть не потому, что вы в состоянии обуть ботинки и с многозначительным выражением лица дойти до библиотеки и делать умный вид, а есть, потому что за вами тянется шлейф яви, этой свободолюбивой бабы, да станьте хоть безумным, Феликс, да дайте мне по лицу сейчас же,- расстрясся Некто и плюхнулся на обивку стула и тяжело задышал, будто таскал мешки с бетоном с дачного участка до дачи, до самого дома, где, в общем, лампы и мотыльки и квас и мама, и все это чрезвычайно больно, и Некто это ощущал, и раззадорил он себя, будто вспомнив, что взаправду смертен.

Остановка - Метро Кантемировская - бубнит, пожирая усы, тощий водитель. Гитарный чехол обтирает пиджачный лацкан. Вдалеке разбит Царицынский парк, московский Биг Сур. Код станции - 24. Будто число апостолов, только вдвое больше. Будто здесь два Христа, Он и Нил Кэссиди. Немного коньяка - фармазонская эстетика. Галич под гитару, если повезёт. Так происходит всегда, когда придумываешь себе императивы, просыпаясь в музее под открытым небом. Сперва ты чистишь зубы, не оглядываясь на зеркало, зарабатываешь на обед, затем - обед зарабатывает на тебя, все оказывается чрезмерно непоэтичным, закольцованным. Ты ставишь Синатру, надеваешь пунцовый платок на шею, закидываешь ногу за ногу, флиртуешь с голубями, твоими единственными соседями, и еле слышимые покатые гудки пожарных автомобилей доносятся до тебя, оставляя наедине со своим, прости, Господи, счастьем. Но Бэби уходит. Она даже не растворяется, она исчезает ПОПЕРЕМЕННО, будто гуталин с перфорированных ботинок. Бэби уходит, Боже, какие пожары? Какие к черту парки без птиц и деревьев? Какие силуэты Сената? Винтажные автомобили, а на задних сидениях рыжеватые девушки, бесцеремонно влюбчивые, как героини Серебряного века? Какой Джон Голсуорси с его фолиантами? Какой индуизм и сербское сопротивление? Вот они, ее перламутровые бусы, и тень, которая нынче никогда не сойдёт с облупленной кухонной стены, но Бэби уходит, как принято... Да нет же, ни у кого не принято. Бэби уходит.
У моего поколения нет маршей, у него есть нечто более вдумчивое. Пожалуй, гимн. Что суть гимн? Гимн - некий амортизатор, пространная мыслеформа, заключённая в несколько строф и начисто лишенная оправданий. «Мы сидели и курили» завывает Александр Васильев на квартирнике у богатого скульптора. Баррэ на третьем ладу. Очень заунывная тональность, чего уж там. Голос - далекий и желтый, как бархан. А строка - «начинался новый день» - как глоток лимонада пасмурным, душным утром. Но чрезмерно заунывно, чрезмерно, после глотка - все та же жажда.
Герой идёт по Каширскому. Справа - Дьяковские ручьи, пахнет спитым чаем: влажность и нечистоты. За спиной остался ядерный университет, бритиш петролеум, стационар с неукоснительно дисциплинированным для стационара номером 85, улица Кошкина. У Варшавской нужно присесть, глотнуть пива или даже заснуть на скамейке, чтобы приснились битники с голыми женщинами, парижская библиотека или автор какого-нибудь бестиария с седой бородой, насколько такой автор вообще способен присниться. Непонятное время суток, неидентифицируемое, даже не по себе от этого. Бэби уходит.

мы войны пережили падшие
от матерей бежали пашнями
они кричали нам апорт
свечей эпох назвали страшными
да только погаси вчерашнюю
наоборот

мы загребали горе волоком
рыданием премьеры молоха
формировали рубежи
дай нам грудную расковыривать
куда майор придворным клирикам
лежать во ржи

пусть фюзеляж рванет снарядами
сады пусть обрастут гранатами
я сок его господь
ты в пол смотри паршивый глазками
ты думал мрак бывает ласковый
иди в народ

присядь внове за штоф. учебники
достань и брось, дела лечебные
вынь револьвер
пусти рулеткой пулю. скареды
позволь- воркуют этим снадобьем
ты - изувер

ты умер. это было б здорово
ронять слезу на долю лобную
не прецедент
как нас пейзаж в любовь обматывал
так ты б лежал иссиня-матовый
да смерти нет.


москва’19.

⁃ Послушай, Чёрный, вопросы к Богу, хотя меня априори обижает подобное обращение, давно иссякли,- сказал Фёдоров, поперхнувшись туго забитой папиросой,- все эти вольтеры, письма династии минь, куросавы и хабермасы... как бы поточнее выразиться... вовсе не сумели пройти проверку временем. Я полагаю, если мой Бог и существует в яви,- здесь Федоров призадумался, опрокинув взор на безоблачное мазутное небо, переливающее бензиновой пленкой,- если он и существует, думаю, тихонько бредёт себе в вельветовых брюках вдоль Гудзона с условным Гинзбергом и Елизаровым под существенной дозой валиума, напевая непотребные песенки на «надцате» в ожидании пресловутого вэлфера..
⁃ Выходит, Миша, твой Бог - это скопище образов, весьма претенциозных, к слову, то есть, я хочу сказать, не суть ли эта элементарная субъективация воли?
⁃ Ты свою волю не трогай да и мою к тому же. На западе это называется «id-genesis”. Консервная уорхоловская банка с национальным подтекстом, если ты догоняешь.
⁃ Все же я не пойму. Ты будто не осознаешь, что переставляешь слагаемые, опираясь на эфемерную национальную идею, которую считаешь не более, чем рецепцией...

Чёрный залпом выпил чайный стакан «Столичной».

⁃ А чем, если не рецепцией, мать ее за ногу?
⁃ Как чем? А Шостакович? А Параджанов? А супрематизм? Ерофеев? Тарковский?
⁃ Ну, смотри, Чёрный, сразу отсеку. Шостакович - еврей, Малевич - жид, Параджанов - почти тбилисский кацо. Ерофеев - так вообще пропойца, и никакой девальвации искусства я здесь не наблюдаю. То есть, глянь, как Дюшан пришёл к своему Фонтану от Мона Лизы я понимаю, а как Ерофеев в свои Петушки доехал от Баратынского, хоть ебни, представить не могу. А Тарковский... да хуй знает... Тарковский - реальный прыщ на жопе, не пойми откуда вылезший.
⁃ Хорошо, Мишенька, допускаю и жидов, и прыщи на жопе, но твой Бог здесь причём? Почему он бредёт вдоль Гудзона в вельветовых брюках?
Федоров облокотился на стол и глубоко вздохнул:
⁃ Все просто, Чёрный, искать бога - воссоздавая вид Коллиура - я понимаю. Искать Бога, едучи в грузовом вагоне по аризонской пустыне - и такое представлю. А мамлеевский Шатун - он Бога не ищет. Он его, в худшем случае, создаёт.
⁃ А в лучшем?
⁃ А в лучшем, Саша, он и есть Бог.

На копне волос остановить не взгляд, но
Зрачок, как раздающий мужчина семя
Так, совпадая с глядящими в потолок
Лежащими, ногами упершись в бескрайний север
Благо, не в земле. Значит, помыть посуду -
Оставим привилегию матушке. Спелой вишней
Покрывается сад. Снова я пить не буду.
Выпивший снова однажды окажется лишним.
Один раз и хватит. А затем - потёмки, дворы, клозеты
Лавировать в поле. Счастье, если бездонном.
Ждать блядовитую кралю, перелистывая в баре газету
И бушевать в тиши, уподобляясь волнам.
Жаловаться, взаправду, глупо, ибо все по карману
Но за карманом порой обнаружишь, мой друг прореху,
Сейчас бы достать вина, винил и друзей - болванов
Колоть правду-матку, создателю на потеху.
На шоссе у платформы порою гуляет осень
Это не факт, но дарует, друзья, надежду
Мол, природа, давно вдали, хилой нитью на мощи троса
Оставаться можно и тем, кто подаёт ввечеру одежду
Посетителям мест, коим даже в жакет бумажник
Сунуть времени нет. Генсеки в портретах весьма унылы
Ведь власть, да, тверда, но переходит весьма вальяжно
И оставляет, увы, опосля лишь ржавчину и руины.
На руинах сидят туристы. Сувениры толкает в лавке
Бывший тенор церковного хора, под фонарями вершатся судьбы
И среди двух людей, подвергнутых жуткой давке
Закончится спор, начавшийся без прелюдий.
Я вырос в зарослях севера, безводном крае, подле
Штукатуренных врат, профилем смотрящим на запад
Предпочитающим запустению складный, порою гордый
Диалект. Уже составивший рапорт
Человек идёт по проспекту. И ждёт отсрочку в ночи погода
Зрители в ожидании примостились у колоннады
Воздвигнутой здесь, где раньше гноились болота
Закончить так жизнь - не спорьте, весьма досадно
Мыши в подвалах ерзают, как игла о пластинку, снова
Ты - менестрель, и больше никто, в этой сумме окраин
Сереющих ввысь. И пусть граммофон сворован
Зато ты единственный, кто способен быть им облаян.
Допустим, конкретно - Вертинским. Ведь холодом дует с пашни,
Бесплодной, как молодёжь, поющей в подъезде песни
"Прости меня мама, эпоха мне кажется страшной".
Поэтому, ей предпочту болезни и водку. Болезни
И вообще весь перегной, создают натюрморт, атмосферу
Как античные вазы, фрукты и прочая ересь
Оставаться собой - провести эту жизнь подмастерьем
Впитывать губкой, осунувшись, заокеанский херес
Краля не спустится, бар опустел. Да с богом
Ибо одежду ей выбрать, сложнее, чем воздух отчизны,
Ведь ожиданья, того, что вряд ли тебе помогут
Хватит на весь остаток потерянной жизни.

москва`18.

когда у деревенских слез
когда заточку раз-два вынул
щербет покинутых берёз
прогал от рощи отодвинул

тогда не сосчитать причуд
и уток брошенных армады
когда, достигнув колоннады,
им облигации суют.

пощада выйдет в коридор
им, коммунальным, недалёко
плашмя лежать за год до срока
впотьмах разыскивать топор.

и это называют грусть
две папиросы той зимою
с тобою - он, и ты - со мною
я быть судьёю не берусь.

перо прощает языку
под гнетом серой пасторали
блик незапятнанной морали.
она с судьбой на перекур.


владимирская область`20.

смерть отца мне доводилось переживать в армии. дело известное,- события максимально шокирующие отражаются в сознании человека пишущего зачастую крайне гротескно и вычурно. «поэзия прощания», о чем говорил ещё Аполлинер, всегда приторна, будто многажды пересахаренный кофе, читается она с натяжкой и даже снисходительно, мол, потеря всегда означает «выход пламени из границ углей» супротив законам физики. вот и мною на этот счёт было написано много стихов и прозы, монструозных, странных и неоднозначных как грамматически, так и атмосферно. оттого люблю я самое первое стихотворение, написанное, как говорится, по следам сформировавшейся яви, в котором отпущены мною стремление к витиеватой каллиграфии и внедрению контекста. хотите ли знать, это даже не стихотворение, это исповедь суперэго в рифмованной форме, оно наивное, простое, и выражает суть потери вовсе не мистически, а так, как оно взаправду и происходит:

у третьяковки пил вино,
московским снегом заедая.
листва тащилась в решето,
как воплощение гудбая.

и, вновь по пятницкой катясь,
задолго предвещая тризну,
осознавал внезапно связь
с непрожитой отцовской жизнью.

и, кутаясь впотьмах в пальто,
который год, уж сколь брожу я,
в карман полезши за теплом,-
я чувствовал ладонь чужую.

и не закончатся допросы, и увязнет в липкой тине ноябрьского неба каллиграфический орнамент некогда наших облаков, и спадёт первый снег с дореволюционных бельведеров, и гимназистки кончат важные лицеи, и выстрелит себе в гортань из потертого макарова с полусгнившей рукоятью вице-мэр вице-города, и отпоёт его дородный священник в акутагавском саване посреди карельской ойкумены цвета непроглядной печали, и пойдут электрички до стрешни, и вернутся солдаты из степанакерта с глазами отсыревшей проволоки, и струна дуная с высоты соловьиного зрачка сорвётся в приступе падучей, и будут женщины с голосом ахмадуллиной и мужчины с дланью дзеффирелли, и застынут в смертельной белизне мокрых ресниц коридоры подвальных абортариев, и прошепчет величественные строфы Феликс в утлых тамбурах поездов из опальных губерний в озарённые неярко тетрадные листы:

как много смерти всё вокруг
пропитано слезами
но если нас не станет вдруг
то кто придёт за нами

приятель мой под потолком
повис прошедшим летом
а я стою за молоком
и думаю об этом.

я писал бы тебе из пропитанной копотью
траншеи, глядящей из под обломков
но хватит на свете менее дальних волостей
и горестей боле весомых

я сказал бы о детстве, о чёрной патоке разума
о единственном испытанном из одиночеств
но смерть - это эхо, бессильное эхо, глазу и
всему прочему кажущееся непорочным

когда я взгляну на небо - я вижу иссиня-белые
опавшие , вспомнишь ли, под ливня жестоким натиском
глаза твои и ещё, любовь мою вроде бы первую
в твоей тонувшую бездоказательно

я вспомнил бы джемпер, ниву и объятый зимою ленинский,
очечник, карелию, армейские фотографии,
в подъезде клянущийся, тогда ещё пьяный вдребезги
о как их - прости господи - обстоятельствах

и вот я стою, в молчание ночи погруженный
да память пинаю, что банку с компотом консервную
как в песне «депешей», едва ли мальчишкой простуженным
знать - всю эту боль придётся однажды отстреливать

я писал бы тебе о словах, что, конечно, и не были сказаны;
что я все отстрелял, но судьба посылает за гильзами
что в москве снова слякоть и снова продуло за пазухой
и что чёрные ягоды подло спадают с обрубленных виселиц.

n/a.

тысячу лет кряду я наблюдал закат
брёл с пьяных поминок, где ты не бывал и
всё ж попирали пространство обрезанное нарасхват
руки в снегах урала

сотни миль иль узлов, преодолевши ты
вспомнишь едва ли гвоздь, ржавый на стенке в спальне
и сколько здесь Петр, не разводи мосты-
хлопать, мешая спать, ринутся только ставни

а не ресницы дев, проще - морская гладь
видимость в тех краях зависевши от испуга
не позволяет мне сдуру никак принять
пьяную блядь за друга

все это кончится вполне ожидаемо для
тебя, а равно, для тех, кто заскучал в партере
вся эта судьба, фа-минор, подвальная болтовня
кончатся на неделе

одним словом - антракт, и прощай, мейерхольд,
а теперь - мрак зимы, оцарапанные глазницы
все никчёмное, друг, протекло исподволь:
от поллюции до полиции.

осталось - великое, а это, считай, пустяк
преддверие пиршеств, но меня не прельщает морок
с тобою сподручнее нам свидеться натощак
где-то у райских створок.

n/a.

необъятными мерами средствами
собирать это лунное крошево
если быстро накрыть полотенцем
ожидай ничего хорошего

когда скопом валились за заревом
все людишки что спиртом разбужены
исключительно сзади за задниими
раскурить весь гашиш этот плюшевый

милицейские волны на радио
полумрак разложился за ливнями
мы мертвы ибо таки нам дадено
лучше мертвыми нежели пыльными

так трещит на кострище губерния
да кустарник от молнии прячется
барагоз до янтарной Карелии
с воровскою полуторкой тащится

так и ляжем. раз-два да на отмели
кипарисовый всадник разлученный
с кипарисом. вольготную проповедь
по углам что пророки разучивал.

москва’21

кровь моя остановится,
черная шелковица
(я говорил «шелко́вица»
в детстве, я мог ветвиться),
красное скоро сбудется,
въяве произойдет,
смерть на печали удится,
вот и ко мне придет –
руки мои окрасятся
тутовой синевой,
боже, какая разница,
как умирать с тобой
здесь, на краю отчаяния, –
от высоты и тягот
или же от молчания,
словно от черных ягод?

терентьев

наверное, такое принято именовать некрологом, но это совсем не некролог, а просто дань уважения человеку, круто развернувшему мою жизнь. такие дела
_________________________________________

лимонов ворвался в мою жизнь, как в комнату может ворваться, едва не содрав оконные ставни с петель, непримиримый осенний ветер. после «дневника неудачника» впервые в жизни я задышал. уже затем, спустя университеты, отношения с девицами удачные и не очень, психоделические опыты, поэзию малларме и губанова, фолианты юнгера и мисимы, сломанные носы и съехавшую крышу вдовесок я пойму, что отправной точкой были пресловутые строки (я часто бубню их под нос в сонном делирии): тебе кажется, что ты живешь скучно, читатель? сейчас ты поймешь, как близко ты находишься к войне, смерти и разрушению. и как ты бессилен.

лимонов стал моим этическим и эстетическим наставником тотчас же и научил ходить по загаженному мартовскому насту в белых фланелевых брюках, записывать пьяные рифмы на салфетках, не слушать жлобов, презирать партработников, бодипозитив и скудоумие, одинаково наслаждаться завтраком в пушкине и початой бутылкой вина в промозглой подмосковной электричке, поехать служить в армию и никогда-никогда не смотреть на сущее с позиции победителя (ребята с лекций синергии - извините).

лимонова окружал весь свет советского андерграунда, парижская богема, югославские военачальники, завсегдатаи нью-йоркской студии-54, лучшие женщины, но главный нарратив каждой его строчки - человек навсегда неизбывно и во что бы то ни стало бесконечно одинок, и в этом ни господь бог, ни друзья, ни личный психотерапевт ему не помощники. с этим надо жить.

о его смерти год назад я узнал, находясь на танкодроме, едва не окоченевший от мокрого снега, по колено в русском хтоническом говне. мать написала смс: «иван, умер лимонов». я ухмыльнулся - смерть и обстоятельства вокруг всегда символично-симметричны. мать, россия, лимонов, танки, говно и я.

в общем, к чему это всё?

«Если вы можете проснуться однажды дождливым весенним утром, полежать, подумать, послушать музыку и честно сказать себе вдруг: «А ведь я никто в этой жизни — говно и пыль», тогда на вас еще рано ставить крест.»

здесь в опечаленных краях
зеленкой морды нараскрашивав
что гиацинт цветёт янтарь
где путая рояль и клавиши

весна бродила без костей
у баловней судьбы с солдатами
где пил на благо фарисей
задаром вербы не залатаны

пусть у небесных этих сфер
останется хотя бы яблоко
у сфер все так как у людей
скользящий шёлк коленей матовых

сшит по лекалам как сюртук
как одноразовое облако
вся жизнь — изнанка волапюк
и пьянство с бабами за городом

а твой до кладбищ и седин
туман белесый в красном саване
под вопль условных мнемозин
как будто смерти в назидание

и стол накрыт но ты гостей
не ждёшь под ливнями весенними
очередной кончая день
печальными стихотвореньями

весна’21. в каких-то ебенях

что-то сатирическо-судьбоносное

***

Я встретил ее на бескрайних информационных просторах, бороздимых мною в ночных нарядах по штабу. Дежурный по полку приходил с проверкой — тяжелая дверь, что солдафонский берец, запирался на заржавевшую щеколду. Из внутреннего кармана душного кителя я доставал смартфон и пускался в плавание по морям девичьих тел с телячьей кожей и взглядом, полным мистической интимности.

— Значит, ты из Петербурга?
— Да, я живу на Миллионной. Мой папа — бывший начальник в ленинградском порту. У нашей семьи имеется дом на Комо. По выходным я хожу в пыльные синематеки на Брессона, пью вино в Дуо и посещаю магазины винтажных сервизов. А что занесло в армию ТАКОГО, КАК ТЫ?
— Я хотел бы стать лейтенантом неба, как выражался Один Поэт. Ты будешь меня ждать?
— Как никого и никогда прежде...

Дембель нагрянул, как может нагрянуть в окна прибрежной таверны зимний леденящий шторм. Дрожали бокалы, бегали матросы, кричали восторженно бабы, а я вновь нарушил привычный городской пейзаж собственным присутствием. Напялив красные ботинки и двубортное пальто фактуры «гусиная лапка», удалялся в темноту заснеженных переулков навстречу забытой ветреной жизни.

Я наматывал запармезаненную макаронину на вилку за стойкой приличного московского ресторана, запивая Кьянти Романо. Хотелось кричать и ебаться. Но ни того, ни другого в помещениях добротных едален не позволялось. Айфон завибрировал.

— Я в городе. Ты хочешь встретиться? — написала она.
— Конечно, я буду за стойкой. Ты узнаешь меня по зеленому пиджаку и взгляду из вертинского романса.

Через пятнадцать минут отодвинулись входные занавеси. Легким бретёрским движением я поймал ее пальто. По неловкой случайности Пет Шоп Бойс сменились на какую-то легкую немецкую увертюру. Это давало надежду. Спустя пару часов изящного диалога и одной бутылки красного мы целовались под навесом бара, как обезумевшие пионеры последней смены столь стремительной июльской ночи. Мы торопились жить.

— Я хочу кричать и ебаться, — сказал я, опьяненный гусарским дурманом.
— И я — прошептала она, влекомая мраморной тьмою московской ночи.

Десять минут спустя автомобиль нёс двух потерявшихся во времени и пространстве, совершенно незнакомых и таинственно печальных людей навстречу сопротивляющемуся снегопаду, спорадически прыгая из полосы в полосу. Ее хотелось обзывать есенинской сукой, но я следовал нормам гнетущей викторианской морали. Водителю хотелось кричать: кучер, поднажми. Я воздерживался по той же причине.

Наутро наступило время собирать камни, разбросанные накануне. Чтобы в форточку не заползло пресловутое смущение, я поставил на проигрыш альбом Чистякова:

«Ты спросишь меня, почему иногда я молчу
Почему не смеюсь и не улыбаюсь
Или же наоборот, я мрачно шучу
И так же мрачно и ужасно кривляюсь
Просто я живу на улице Ленина
И меня зарубает время от времени»

— голосил надрывисто Федор, ещё не зная, что вскоре несколько раз пырнёт в шею ножом ленинградскую диву Левшакову на комаровской даче под воздействием неустановленных веществ. Почти что молча мы допили остатки белого. Поговорили о погоде. Мы вышли на улицу — тяжелое небо будто бы всем весом ложилось на плечи. Я проводил ее до трамвайной остановки — всё-таки в этом жесте есть что-то неизбывное и вечное. Больше мы никогда не виделись.

Следующим утром я зашел в пивную. К пиву, как обыватель и христианин, взял рыбу. Гулял в парке, долго смотрел на причудливое облако. Купил хлеба. Уже в подъезде собрал стихотворение о темно-зеленом и геометрии.

Лейтенантом неба, майором громом или тем более генералом Ермоловым стать мне было не суждено. Разве что солдатом Швейком, да и то с неприличной натяжкой. Я все так же расталкиваю мазутные фонари холмистых переулков и так же удаляюсь в их мшистую темноту. Все так же мотаю макаронины на вилку и ставлю легенд отечественного рока на полную громкость, чтобы не смущаться тщетной посткоитальной немотой. Ветреность жизни с легкого бриза сменилась на непримиримый зюйд-вест.

Но долго такое не продлится. Кажется, пора собираться. Впереди у меня чёрная неизвестность.

ты видишь плоты на реке
и в становье белые грозы
а там вдалеке вдалеке
едва уловимую проседь
стремящихся в даль деревень
и женщину в белых перчатках
сошедшую с поезда в день
разлуки с московской брусчаткой
и в этом безбедном краю
я вспомню бумажные луны
апрельского наста резьбу
равнину что вид коллиура
когда розоватых цветов
палитрою светится полдень
а дальше никто и ничто
одни виноградные гроздья
едва ли заметно пятно
от губ на хрустальном бокале
а дальше ничто и никто
лишь целая жизнь за плечами
когда провожая вокзал
бредёшь и в ушах наутилус
их вряд ли нам участь близка
нас подле небес окрестили
девицы в лиловых плащах
и полдень что розлит гуашью
сто грамм два яйца натощак
балкон акварелью окрашен
привычный зрачку натюрморт
сродни опустевшему веку
и крыши что длят горизонт
с ещё не растаявшим снегом

москва, лето’21

ты помнишь этот город, boy?
где мы расплачивавались ксивой
быть знаменитым некрасиво
вести поэтов на убой
где мусульманин брат хасиду
подвздошной областью самой
какие дни твои мамаша
они не допускали впредь
и анаша была не наша
такие речи мне стерпеть
равно залезть на колокольню
и прокричать что мне не брат
ни ты ни город этот стольный
ни победительный парад
но убедительную ересь
сокрытый в мрачных рубежах
неважно то что мы наелись
а то что некуда бежать
но ты так любишь эти фильмы
а в кинотеатрах крутят столь
давно осмеянный в верлибрах
вполне талантливый гиньоль
и много выпито вина
и времени прошло сполна
как и положено мандату
но я скажу тебе юнцу
то что отрезано скопцу
едва ли отрастет обратно
придётся что ль с древесной битой
— удар ещё удар щелчок —
брести по улицам забытым
но не оплаканным ещё.

москва, ‘21

Mortem.

постель ноль два гудок соедините с ним
господь бери вот плоть моя
взлетает шестикрылый нимб
и бьется о края
бери господь бери свисток
свисти что хватит сил
я развязавший узелок
другого не просил
черты лица плывут в дыму
солдаты роют снег
оставленный с собой в плену
я верил смерти нет

я верил будет парадиз
ланит во тьме осей
теперь посмертный эпикриз
прижизненный орфей
тобой отравлен кислород
гарцует вздох во рту
я обречён на эшафот
на ад на пустоту
возьми без дула пистолет
составь словарь грехов
весной бушует кинерет
хоронит стариков.

не зря ты зреньем обделен
витийствуешь стыдясь
необращённый эпигон
в божественную власть
самый искусный из искусств
последний из рабов
отринь нарощенную гнусь
всей суммою голгоф
сотри с лица улыбку спесь
пусть пользует слуга
страданьем морду занавесь
посредством утюга

стоит постыло кенигсберг
господь накинь лассо
харон тащился по реке
снимал кино брессон
спасенье голос парафин
слуга в ливрее вид
на италийский серпантин
в пещеры ионид
густистый лес смертей реле
глаз устреми в глаза
так жизнь оставив на пике
забудь про тормоза

любовей прежних не тревожь
кичась будто бомонд
недосягаемостью лож
о рваный горизонт
почти остыл лиловый пух
кружит над головой
сгорает гегелевский дух
сгорает торс иной
тобой оставленный в плену
я верил смерти нет
поэт останься сгинь во мглу
живи умри поэт

москва 21. по мотивам рильке

роуд-муви по-чаадаевски

***

дорогой долгою колдобин
с заявой некого истца
вдоль колоколен и надгробий
и ощущеньем пиздеца
ты заправлял себя айваской
и прожигал иконостас
ведь миф не обернётся сказкой
пока по скверу брёл с коляской
в чк прослушивали нас
а профитроли в позолоте
какого черта иль рожна
ты в петербурге на гастролях
нимфетку спьяну зажимал
поскольку крым зарос полынью
и он вообще теперь полынь
зови дружок своих бернини
кроивших твой любимый рим
заместо оскудевших трапез
хотя они нам позарез
твой день деньской какой орнамент
какие урки и цыгане
какой приделанный протез

между кагором и мацой
мы жили не одной фарцой
какой палаццо расположен
под распальцованным мостом
теперь сонетом растревожен
скупой питаешься пыльцой

москва’21

твоей жемчужной шеи нагота
из питерской мансарды виды на
покатой крыши
стожары а в карманах лишь билет
о.э.* ключи и пара сигарет
чуток гашиша

я в переулок эхом прокричу
что неизвестно старому врачу
едва ссутулясь
обрывок фразы о несчастии разлук
когда стоптал развинченный каблук
средь тусклых улиц

и женщина в оранжевом авто
мне подмигнёт а толпы напролом
с работ шагают
мой опрометчивый нарушивши настрой
а в старости останется бостон
пучок лишая

как остановятся бои на рубеже
все гладко станет точно на меже
и вспомню прежде
той ночью брёл вдоль вывесок и стен
а корабли с портов уходят насовсем
да льды все те же

переделкино’21
*о.э. — осип эмильевич м.