тысячу лет кряду я наблюдал закат
брёл с пьяных поминок, где ты не бывал и
всё ж попирали пространство обрезанное нарасхват
руки в снегах урала

сотни миль иль узлов, преодолевши ты
вспомнишь едва ли гвоздь, ржавый на стенке в спальне
и сколько здесь Петр, не разводи мосты-
хлопать, мешая спать, ринутся только ставни

а не ресницы дев, проще - морская гладь
видимость в тех краях зависевши от испуга
не позволяет мне сдуру никак принять
пьяную блядь за друга

все это кончится вполне ожидаемо для
тебя, а равно, для тех, кто заскучал в партере
вся эта судьба, фа-минор, подвальная болтовня
кончатся на неделе

одним словом - антракт, и прощай, мейерхольд,
а теперь - мрак зимы, оцарапанные глазницы
все никчёмное, друг, протекло исподволь:
от поллюции до полиции.

осталось - великое, а это, считай, пустяк
преддверие пиршеств, но меня не прельщает морок
с тобою сподручнее нам свидеться натощак
где-то у райских створок.

n/a.

необъятными мерами средствами
собирать это лунное крошево
если быстро накрыть полотенцем
ожидай ничего хорошего

когда скопом валились за заревом
все людишки что спиртом разбужены
исключительно сзади за задниими
раскурить весь гашиш этот плюшевый

милицейские волны на радио
полумрак разложился за ливнями
мы мертвы ибо таки нам дадено
лучше мертвыми нежели пыльными

так трещит на кострище губерния
да кустарник от молнии прячется
барагоз до янтарной Карелии
с воровскою полуторкой тащится

так и ляжем. раз-два да на отмели
кипарисовый всадник разлученный
с кипарисом. вольготную проповедь
по углам что пророки разучивал.

москва’21

кровь моя остановится,
черная шелковица
(я говорил «шелко́вица»
в детстве, я мог ветвиться),
красное скоро сбудется,
въяве произойдет,
смерть на печали удится,
вот и ко мне придет –
руки мои окрасятся
тутовой синевой,
боже, какая разница,
как умирать с тобой
здесь, на краю отчаяния, –
от высоты и тягот
или же от молчания,
словно от черных ягод?

терентьев

наверное, такое принято именовать некрологом, но это совсем не некролог, а просто дань уважения человеку, круто развернувшему мою жизнь. такие дела
_________________________________________

лимонов ворвался в мою жизнь, как в комнату может ворваться, едва не содрав оконные ставни с петель, непримиримый осенний ветер. после «дневника неудачника» впервые в жизни я задышал. уже затем, спустя университеты, отношения с девицами удачные и не очень, психоделические опыты, поэзию малларме и губанова, фолианты юнгера и мисимы, сломанные носы и съехавшую крышу вдовесок я пойму, что отправной точкой были пресловутые строки (я часто бубню их под нос в сонном делирии): тебе кажется, что ты живешь скучно, читатель? сейчас ты поймешь, как близко ты находишься к войне, смерти и разрушению. и как ты бессилен.

лимонов стал моим этическим и эстетическим наставником тотчас же и научил ходить по загаженному мартовскому насту в белых фланелевых брюках, записывать пьяные рифмы на салфетках, не слушать жлобов, презирать партработников, бодипозитив и скудоумие, одинаково наслаждаться завтраком в пушкине и початой бутылкой вина в промозглой подмосковной электричке, поехать служить в армию и никогда-никогда не смотреть на сущее с позиции победителя (ребята с лекций синергии - извините).

лимонова окружал весь свет советского андерграунда, парижская богема, югославские военачальники, завсегдатаи нью-йоркской студии-54, лучшие женщины, но главный нарратив каждой его строчки - человек навсегда неизбывно и во что бы то ни стало бесконечно одинок, и в этом ни господь бог, ни друзья, ни личный психотерапевт ему не помощники. с этим надо жить.

о его смерти год назад я узнал, находясь на танкодроме, едва не окоченевший от мокрого снега, по колено в русском хтоническом говне. мать написала смс: «иван, умер лимонов». я ухмыльнулся - смерть и обстоятельства вокруг всегда символично-симметричны. мать, россия, лимонов, танки, говно и я.

в общем, к чему это всё?

«Если вы можете проснуться однажды дождливым весенним утром, полежать, подумать, послушать музыку и честно сказать себе вдруг: «А ведь я никто в этой жизни — говно и пыль», тогда на вас еще рано ставить крест.»

здесь в опечаленных краях
зеленкой морды нараскрашивав
что гиацинт цветёт янтарь
где путая рояль и клавиши

весна бродила без костей
у баловней судьбы с солдатами
где пил на благо фарисей
задаром вербы не залатаны

пусть у небесных этих сфер
останется хотя бы яблоко
у сфер все так как у людей
скользящий шёлк коленей матовых

сшит по лекалам как сюртук
как одноразовое облако
вся жизнь — изнанка волапюк
и пьянство с бабами за городом

а твой до кладбищ и седин
туман белесый в красном саване
под вопль условных мнемозин
как будто смерти в назидание

и стол накрыт но ты гостей
не ждёшь под ливнями весенними
очередной кончая день
печальными стихотвореньями

весна’21. в каких-то ебенях

что-то сатирическо-судьбоносное

***

Я встретил ее на бескрайних информационных просторах, бороздимых мною в ночных нарядах по штабу. Дежурный по полку приходил с проверкой — тяжелая дверь, что солдафонский берец, запирался на заржавевшую щеколду. Из внутреннего кармана душного кителя я доставал смартфон и пускался в плавание по морям девичьих тел с телячьей кожей и взглядом, полным мистической интимности.

— Значит, ты из Петербурга?
— Да, я живу на Миллионной. Мой папа — бывший начальник в ленинградском порту. У нашей семьи имеется дом на Комо. По выходным я хожу в пыльные синематеки на Брессона, пью вино в Дуо и посещаю магазины винтажных сервизов. А что занесло в армию ТАКОГО, КАК ТЫ?
— Я хотел бы стать лейтенантом неба, как выражался Один Поэт. Ты будешь меня ждать?
— Как никого и никогда прежде...

Дембель нагрянул, как может нагрянуть в окна прибрежной таверны зимний леденящий шторм. Дрожали бокалы, бегали матросы, кричали восторженно бабы, а я вновь нарушил привычный городской пейзаж собственным присутствием. Напялив красные ботинки и двубортное пальто фактуры «гусиная лапка», удалялся в темноту заснеженных переулков навстречу забытой ветреной жизни.

Я наматывал запармезаненную макаронину на вилку за стойкой приличного московского ресторана, запивая Кьянти Романо. Хотелось кричать и ебаться. Но ни того, ни другого в помещениях добротных едален не позволялось. Айфон завибрировал.

— Я в городе. Ты хочешь встретиться? — написала она.
— Конечно, я буду за стойкой. Ты узнаешь меня по зеленому пиджаку и взгляду из вертинского романса.

Через пятнадцать минут отодвинулись входные занавеси. Легким бретёрским движением я поймал ее пальто. По неловкой случайности Пет Шоп Бойс сменились на какую-то легкую немецкую увертюру. Это давало надежду. Спустя пару часов изящного диалога и одной бутылки красного мы целовались под навесом бара, как обезумевшие пионеры последней смены столь стремительной июльской ночи. Мы торопились жить.

— Я хочу кричать и ебаться, — сказал я, опьяненный гусарским дурманом.
— И я — прошептала она, влекомая мраморной тьмою московской ночи.

Десять минут спустя автомобиль нёс двух потерявшихся во времени и пространстве, совершенно незнакомых и таинственно печальных людей навстречу сопротивляющемуся снегопаду, спорадически прыгая из полосы в полосу. Ее хотелось обзывать есенинской сукой, но я следовал нормам гнетущей викторианской морали. Водителю хотелось кричать: кучер, поднажми. Я воздерживался по той же причине.

Наутро наступило время собирать камни, разбросанные накануне. Чтобы в форточку не заползло пресловутое смущение, я поставил на проигрыш альбом Чистякова:

«Ты спросишь меня, почему иногда я молчу
Почему не смеюсь и не улыбаюсь
Или же наоборот, я мрачно шучу
И так же мрачно и ужасно кривляюсь
Просто я живу на улице Ленина
И меня зарубает время от времени»

— голосил надрывисто Федор, ещё не зная, что вскоре несколько раз пырнёт в шею ножом ленинградскую диву Левшакову на комаровской даче под воздействием неустановленных веществ. Почти что молча мы допили остатки белого. Поговорили о погоде. Мы вышли на улицу — тяжелое небо будто бы всем весом ложилось на плечи. Я проводил ее до трамвайной остановки — всё-таки в этом жесте есть что-то неизбывное и вечное. Больше мы никогда не виделись.

Следующим утром я зашел в пивную. К пиву, как обыватель и христианин, взял рыбу. Гулял в парке, долго смотрел на причудливое облако. Купил хлеба. Уже в подъезде собрал стихотворение о темно-зеленом и геометрии.

Лейтенантом неба, майором громом или тем более генералом Ермоловым стать мне было не суждено. Разве что солдатом Швейком, да и то с неприличной натяжкой. Я все так же расталкиваю мазутные фонари холмистых переулков и так же удаляюсь в их мшистую темноту. Все так же мотаю макаронины на вилку и ставлю легенд отечественного рока на полную громкость, чтобы не смущаться тщетной посткоитальной немотой. Ветреность жизни с легкого бриза сменилась на непримиримый зюйд-вест.

Но долго такое не продлится. Кажется, пора собираться. Впереди у меня чёрная неизвестность.

ты видишь плоты на реке
и в становье белые грозы
а там вдалеке вдалеке
едва уловимую проседь
стремящихся в даль деревень
и женщину в белых перчатках
сошедшую с поезда в день
разлуки с московской брусчаткой
и в этом безбедном краю
я вспомню бумажные луны
апрельского наста резьбу
равнину что вид коллиура
когда розоватых цветов
палитрою светится полдень
а дальше никто и ничто
одни виноградные гроздья
едва ли заметно пятно
от губ на хрустальном бокале
а дальше ничто и никто
лишь целая жизнь за плечами
когда провожая вокзал
бредёшь и в ушах наутилус
их вряд ли нам участь близка
нас подле небес окрестили
девицы в лиловых плащах
и полдень что розлит гуашью
сто грамм два яйца натощак
балкон акварелью окрашен
привычный зрачку натюрморт
сродни опустевшему веку
и крыши что длят горизонт
с ещё не растаявшим снегом

москва, лето’21

ты помнишь этот город, boy?
где мы расплачивавались ксивой
быть знаменитым некрасиво
вести поэтов на убой
где мусульманин брат хасиду
подвздошной областью самой
какие дни твои мамаша
они не допускали впредь
и анаша была не наша
такие речи мне стерпеть
равно залезть на колокольню
и прокричать что мне не брат
ни ты ни город этот стольный
ни победительный парад
но убедительную ересь
сокрытый в мрачных рубежах
неважно то что мы наелись
а то что некуда бежать
но ты так любишь эти фильмы
а в кинотеатрах крутят столь
давно осмеянный в верлибрах
вполне талантливый гиньоль
и много выпито вина
и времени прошло сполна
как и положено мандату
но я скажу тебе юнцу
то что отрезано скопцу
едва ли отрастет обратно
придётся что ль с древесной битой
— удар ещё удар щелчок —
брести по улицам забытым
но не оплаканным ещё.

москва, ‘21

Mortem.

постель ноль два гудок соедините с ним
господь бери вот плоть моя
взлетает шестикрылый нимб
и бьется о края
бери господь бери свисток
свисти что хватит сил
я развязавший узелок
другого не просил
черты лица плывут в дыму
солдаты роют снег
оставленный с собой в плену
я верил смерти нет

я верил будет парадиз
ланит во тьме осей
теперь посмертный эпикриз
прижизненный орфей
тобой отравлен кислород
гарцует вздох во рту
я обречён на эшафот
на ад на пустоту
возьми без дула пистолет
составь словарь грехов
весной бушует кинерет
хоронит стариков.

не зря ты зреньем обделен
витийствуешь стыдясь
необращённый эпигон
в божественную власть
самый искусный из искусств
последний из рабов
отринь нарощенную гнусь
всей суммою голгоф
сотри с лица улыбку спесь
пусть пользует слуга
страданьем морду занавесь
посредством утюга

стоит постыло кенигсберг
господь накинь лассо
харон тащился по реке
снимал кино брессон
спасенье голос парафин
слуга в ливрее вид
на италийский серпантин
в пещеры ионид
густистый лес смертей реле
глаз устреми в глаза
так жизнь оставив на пике
забудь про тормоза

любовей прежних не тревожь
кичась будто бомонд
недосягаемостью лож
о рваный горизонт
почти остыл лиловый пух
кружит над головой
сгорает гегелевский дух
сгорает торс иной
тобой оставленный в плену
я верил смерти нет
поэт останься сгинь во мглу
живи умри поэт

москва 21. по мотивам рильке

роуд-муви по-чаадаевски

***

дорогой долгою колдобин
с заявой некого истца
вдоль колоколен и надгробий
и ощущеньем пиздеца
ты заправлял себя айваской
и прожигал иконостас
ведь миф не обернётся сказкой
пока по скверу брёл с коляской
в чк прослушивали нас
а профитроли в позолоте
какого черта иль рожна
ты в петербурге на гастролях
нимфетку спьяну зажимал
поскольку крым зарос полынью
и он вообще теперь полынь
зови дружок своих бернини
кроивших твой любимый рим
заместо оскудевших трапез
хотя они нам позарез
твой день деньской какой орнамент
какие урки и цыгане
какой приделанный протез

между кагором и мацой
мы жили не одной фарцой
какой палаццо расположен
под распальцованным мостом
теперь сонетом растревожен
скупой питаешься пыльцой

москва’21

твоей жемчужной шеи нагота
из питерской мансарды виды на
покатой крыши
стожары а в карманах лишь билет
о.э.* ключи и пара сигарет
чуток гашиша

я в переулок эхом прокричу
что неизвестно старому врачу
едва ссутулясь
обрывок фразы о несчастии разлук
когда стоптал развинченный каблук
средь тусклых улиц

и женщина в оранжевом авто
мне подмигнёт а толпы напролом
с работ шагают
мой опрометчивый нарушивши настрой
а в старости останется бостон
пучок лишая

как остановятся бои на рубеже
все гладко станет точно на меже
и вспомню прежде
той ночью брёл вдоль вывесок и стен
а корабли с портов уходят насовсем
да льды все те же

переделкино’21
*о.э. — осип эмильевич м.

а кто-то простит и в замочную скважину
минуя звонки и ключи
несчастную жизнь пробежавши по клавишам
как бахову фугу почтит
и будут березы в ливрее как в патоке
гусарских привычек — почёт
а этих ливрей по оставленным барышням
едва ль хватит на пересчёт

и голая наземь молчаньем прибитая
—я это читал по губам—
как нарочный гонит ветрами с корытами
дырявыми век-волкодав
как будут печали без кэша разменивать
печатию голой стоймя
то проповедь разве? нет, просто кудесница
пропела по желтым стогам

а будут все те же: и смятые простыни
скабрезный отчаянный флирт
и вольная проповедь девичьей оспиной
в бульварную тьму прокричит
мы будем такими, что станет неловко нам
родительский дом навещать
а все те любови, невзгоды и вольности
на деле — седьмая печать

ты сдохнешь в каком-нибудь питерском áвтово
от водки и от алычи
и бог жизнь задвинув что алую занавесь
как бахову фугу почтит

москва’21

смотри в эпоху поперёк
пижонь на солнечных бульварах
твоим чекистам невдомек
что вифлеем что рагнарёк
тебя убьют под катуаром
и возлежишь над тротуаром
с нелепой дыркою в висок

а мы от сити и до пресни
к десятке кинули тузы
а амбразурой на весы
как елизаров по подъездам
от поездных друг переездов
до четверть марки под язык

да время славится людьми
остались только фолианты
я вырезал тебя что гланды
орнаментом и без возни
ты соблюдай дружок команды
как солдафон под ханкалой
в году что ль девяносто пятом
сокрытым оптикой самой

но это все обрывки фраз
sweet child of mine, такой экстаз
мой друг подох с аптекой в венах
все что положено в раю
господь пропел и я спою
в мечтах о вечных переменах

цхинвал’ осень 20-го

Твой крест печальный — красота. Набоков

чернь московских аллей и восточный платок
белизна трафаретом выводит орнамент
на окне лишь стыдливо щебечет свисток
если уж не убит обязательно ранен
 
колобродит поместьями в лучшем из двух
нарицательной стала фамилия лорда
в длинном платье иль без опасаясь старух
извиваешься ты согласованно с нордом
 
как апостола платье шелестит простыня
извивается. жизнь — утвердительно в массе
сумма вздохов в борьбе с вечной галлюцина-
цией смерти, проявленной в мясе
 
бренность вечных грехов окружает в кольцо
вдохновение в постриг из лона в морозы
лишь луна ниспадает на это лицо
спелой девы глотающей грязные слёзы

Сегодня 90 лет могло бы исполниться Юрию Мамлееву. Я хорошо помню то состояние катарсиса, которое довелось постигнуть семнадцатилетнему мне, вот-вот прочитавшему рассказ Юрия Витальевича о мальчике, воскликнувшем убийце своих родителей (те были зарублены топором безо всяких раскольниковских коннотаций исключительно ради материальной наживы) «Христос Воскресе».

Мне часто приходится недоумевать, когда я слышу, что Мамлеев материализует чернуху на бумаге. Юфит скатывался в некротематику, Радов в социальщину, а Масодову недоставало искренности, чего не скажешь о Мамлееве. Ему невозможно не верить. Кажется, Холин некогда сказал, что Мамлеев — это «страшное и дорогое». Страшное и дорогое — формула, доступная для понимания только русскому человеку.

За последние пару лет слово «хтонь» и его производные стали по-настоящему попсовыми. Их одинаково неверно применяют по отношению к загаженной периферии за запотевшим троллейбусным стеклом, к изнасилованной бутылкой героем Полуяна дочери партийного функционера, и даже хтоническим озаглавливают субботний рейв, подразумевая мистический дресс-код. Хтонь — это триединство нечистой силы, Бога и смерти, иначе говоря, то, что занимало Мамлеева.

Я абсолютно уверен — для того, чтобы построить максимально возможное клерикальное общество, «Шатунов» следовало бы преподавать прежде Евангелия и биографии Франциска Ассизского. Безусловно, детей позабавит суп из прыщей и убиенный членом во чреве плод, но это литература, после которой нельзя не прикоснуться к тематике Бога.

Мамлеев родил русский метафизический реализм и забрал его с собой туда, куда, я полагаю, неистово стремился. Недаром одна из последних его книг называлась «После конца», что для Юрия Витальевича само по себе являлось атавизмом. Конца не бывает и быть не может по определению. Это знают люди и особенно кошки, которых Юрий Витальевич страшно обожал. Думаю, что главные вещи он всё-таки нам не рассказал, а, может быть, для подобного знания не существует доступного человеку инструментария.

По классике в довершение я спрошу: к чему это я?
Только любовь — закон жизни. Любите ближних, и вам нечего будет бояться. Шатуны

Я за войну, за интервенцию,
Я за царя хоть мертвеца.
Российскую интеллигенцию
Я презираю до конца.

Мир управляется богами,
Не вшивым пролетариатом…
Сверкнет над русскими снегами
Богами расщепленный атом.

Вo все жизненные периоды я страстно обожал это короткое стихотворение Георгия Иванова. Сперва в качестве увлечённого левыми идеями школьника с соответственно присущим отношением к интеллигентам, а затем без каких-либо политических флюгеров. Я просто осознал, что презираю почти всех, а значит, и интеллигентов среди них было немало.

Буквально на минувшей неделе мне довелось узнать, что написано оно было во второй половине 40-х годов, уже после Второй мировой, будучи всегда уверенным, что оно времён Первой, если не ранее. Вообще крайне советую читать Иванова согласно хронологии — наглядная картина превращения некогда «певца декаданса» и первого франта Петербурга с эмалевым крестиком в петлице в абсолютного безумца, годящегося по нынешним меркам в ораторы федерального ТВ. Полезно будет и практикующим психиатрам, и прочим интересующимся. А кончается сборник следующими строками: «Сиянье. Сиянье. Двенадцать часов. Расплата». Иначе говоря, русскому поэту умирать больно и всегда немного стыдно.

Кстати, умирал Георгий Иванов в агонии и кричал, что всюду птицы, что целиком соответствует картине смерти Бодлера. Только у Шарля агония была сифилитической.

Я долго размышлял, что помешало Иванову, минувшему и сталинские, и нацистские лагеря и действительно катастрофические утраты (Вторую мировую он встретил в Биаррице), стать объективно огромным и великим поэтом в понимании хрестоматийном или, если хотите, школьном (учительницы по литературе называют таковых глыбами)? У Георгия были периоды и дистиллированного акмеизма, и опиумного декадентства, и даже блоковской вполне себе попсы. При этом писал он временами совершенно гениальные вещи вроде стихотворения «ВЭРЛЕНУ» или «Оттого и томит меня шорох травы». А «Распад атома» в свободной форме вполне мог экранизировать условный Вендерс.

Но Иванов не был ни русским, ни евреем, ни офранцузившимся эмигрантом в аспекте литературных координат. Человек без национальности не может стать великим поэтом. Это не взгляд автора, а объективная закономерность. Возможно, осознав это, он писал эти послевоенные стихи чуть ли не в виде манифеста. Так что, если решите стать большим художником — выбирайте Корону, Триколор, Могендовид или нечто подобное. Иначе тоже закончите со строчками о расплате.

Если мучаетесь от субботнего похмелья, вам явно поможет Курёхин с манифестом о безумии русской культуры. Поспорить там не с чем.

Чем Чайковский отличается от Баха? Да ничем. Он безумен абсолютно.