Процесс завершения чего-то невозможно подтолкнуть искусственно.

Как и:
— заставить себя завершить или отгоревать,
— принять решение (если оно преждевременно),
— увидеть реальность и разочароваться в иллюзии,
— перестать ждать и надеяться…

Можно только перебирать свои чувства и сомнения столько, сколько понадобится на это времени — и заранее никогда не известно, сколько.

Много времени на то, чтобы говорить кому-то: «я не могу завершить» — и правда не мочь. И везет найти того, кто окажется рядом и не будет подгонять или судить за нерешительность. Кто посидит вместе на берегу. Порассматривает вместе и кораллы, и камни, и рыб. Поговорит, помолчит вместе. Найдет место и слова для сомнений, нерешительности и этих еле уловимых, но сильных чувств.

И тогда можно дождаться заката.

Закат всегда приходит своевременно, его невозможно подгонять или ускорить. Когда придёт время…

«Ты мешаешь мне вытеснять»

Вытеснять неприятное,
вытеснять то, что я не хочу знать о себе и о своей жизни.

Мешаешь жить жизнь, где я игнорирую реальность и не хочу с ней встречаться, поэтому и ты помогай мне её игнорировать.

Это говорят терапевтам (а иногда и друзьям, которые давно работают терапевтами и это сильно изменило их стиль общения и в повседневной жизни — больше прямых вопросов, меньше кривых ответов).

Это одна из причин сопротивления терапии вообще: когда оказывается, что терапевтический процесс — это не розовый сад, а довольно тяжелая прогулка по мрачному лесу. Приятное тоже есть, но это не основной фон, а если основной — повод задуматься о том, что мы с терапевтом бессознательно договорились оставить терапевтическое пространство как тёплое психическое убежище, а не как место для изменений.

Реальность вообще неприятна, если честно. Она далека от того, что мы рисуем в идеализированных фантазиях о других людях и о устройстве мира вообще.

Мы не хотим видеть, что мир устроен несправедливо, что в людях тонны разрушительных, агрессивных и деструктивных импульсов — а самое страшное: как много деструктивности в нас самих. И иногда она побеждает. И её никогда не возможно убрать полностью — ни из себя, ни из мира. Неприятная сложная правда. Можно только находить менее разрушительные формы для своей деструктивности, трансформировать её во что-то иное — и восстанавливать то, что было разрушено нами, случайно или неслучайно.

Читаю финского психоаналитика Вейкко Тэхке «Психика и её лечение» — часть, которая посвящена обращению с потерей.

• Только личность может быть объектом печали, но не функция (которую другой для нас выполнял, а мы не научились делать это для себя сами).

• Классическое представление о «работе горя»: тоска по хорошим качествам и хорошему времени вместе. (Но куда девать всё неприятное?)

• Печаль и острая тоска так болезненна, что легко прыгнуть в другой полюс, чтобы избежать этого: вспоминать только фрустрирующие моменты. Это даёт мимолетное чувство облегчения и освобождения — но ненадолго.

• Выход — в интеграции, в достижении амбивалентности.

• Тогда сильные чувства и выяснения отношений с другим (как если мы всё ещё в отношениях) становятся менее заряженными. Образ живого близкого человека становится воспоминанием о человеке из прошлого (с кем я уже не в отношениях, но была в них).

• Теперь это воспоминание о потерянном индивидуальном человеческом существе, которое было не только любимо, но также ненавистно — и с которым были связаны не только хорошие и счастливые, но и фрустрирующие, несчастливые воспоминания.

• И теперь мы можем искать новые объекты для отношений. И в процессе проработки горя и утраты мы можем «реально научиться тому, что искать, а чего избегать в своих последующих выборах объекта».

Есть мать — а есть материнская функция

И хорошо бы их не путать (но это сложно, они вечно слипаются воедино).

Мать — это уникальная связь с несовершенной женщиной, которая меня родила и воспитала. И которая (с большой вероятностью) неидеально эту материнскую функцию выполняла: где-то утешала и отражала, а где-то совсем нет. Или функционально кормила, поила и закрывала базовые вопросы — но эмоционально не понимала моих чувств. Вариантов много.

Материнская функция — это некое универсальное умение. Замечать чувства и потребности, называть их и подтверждать, что они (и мы) в порядке и довольно хороши, выдерживать нас в этих сильных эмоциях, принимая и утешая (особенно когда это почти невыносимо). Регулировать себя и не разваливаться уж совсем — и восстанавливать, если вдруг всё же развалились.

И научившись это делать сами для себя, мы уже обретаем того самого принимающего родителя, который внутри нас и всегда на нашей стороне. И даже когда я одна, я очевидно уже не одинока.

Но чтобы это обрести, нужно отказаться от попытки найти это вовне (или биться в тех людей — так подозрительно похожих на персонажей нашего детства — кто не дает и никогда не будет способен дать). Потому что этот опыт с реальной мамой уже не состоялся вовремя. И попытки закончить трагичную детскую историю во взрослом возрасте на своих условиях будут снова и снова обречены на провал и повтор.

Но суть материнской функции — из внешней оказаться внутри. Потому что речь не о человеке: мать у нас такая одна, какой бы странной и своеобразной она ни была, а материнская функция универсальна.

И ей можно овладеть, ухаживая за своим внутренним ребенком. Наконец, остановиться, обнять себя (вниманием или буквально руками) и сказать себе пару слов мягким тёплым голосом:
я тебя вижу,
я с тобой,
ты не одна.

Для начала.

Когда в терапии так и не стал «лучшей версией себя» — и славабогу

(значит терапия идёт не по пути раздувания грандиозного мыльного пузыря).

Многие приходят в терапию обрести какую-то осознанную, правильную, «лучшую версию» себя — а в реальности оказывается, что мы (наконец) станем иметь дело с тем, что у нас есть прямо сейчас: какие мы и где мы находимся. Что мы умеем, а что нам не удаётся (и что это тоже ок). Мы станем иметь дело со всеми нашими ограничениями и бессилием. И с ограничениями других людей, с которыми мы себя сравниваем (не в свою пользу).

«Идеальное я» должно умереть

Иногда это значит: перестать вкладываться в фасадное «ложное я», которое требует кучу сил на его содержание и техобслуживание — но никогда не приближает нас к ощущению полноты и удовлетворенностью жизнью. Потому что мы становимся заложниками этого фасада и все лавры обклеивают его снаружи, но тепло и внимание не проникают внутрь (потому что нутро наше бронебойно защищено — и от боли, но и от любви).

Освобождающие (или разочаровывающие) осознавания года:

мы никогда не достигнем раз и навсегда ровного состояния, где преодолены все наши внутренние конфликты и сложности. Мы постоянно будем качаться на волнах туда-сюда, иногда уходя под воду. Эти колебания останутся с нами всегда. В этом состоит гибкость нашей психики (блин бы её побрал, эту гибкость!)

Никакого застывшего в янтаре совершенства. Никакого просветленного блаженства.

Вопрос только в тяжести этих состояний и в том, как быстро мы будем выныривать, не застревая в толще воды или на дне. Для этого важно размышлять о том, что происходит, и задаваться вопросами, как это устроено. Не пускаться в игры и зависимости, а перерабатывать эти состояния на уровне чувств и мышления. Выдерживать свою тревогу и боль. Расшифровать её.

Так, способность страдать (не уходя в зависимости и тяжелые отыгрывания/действия/поступки или телесные болезни) тоже весьма прогрессивна. Способность перерабатывать боль психически, находя для неё слова и формы.

Впрочем, это всё, что у нас есть. Выбирать психический путь — вместо поведенческого или соматического.

инстаграм и реальность

Длинные каникулы прошли, многие из нас насмотрелись красивых новогодних картинок, которые сплетаются в узор с привкусом личной ущербности и неудачности жизни:

• вот тут огромная семья, которой у меня нет,
• вот тут отношения, которые мне не удается построить,
• тут круг друзей и подруг, которые в других странах или отношения с которыми прервались,
• тут дети,
• тут бизнес, известность…

Когда наше внимание на том, чего нет — мы как с ледяной горки скатываемся в сравнение, зависть и чувство собственной неполноты. Мы оказываемся очень близки к депрессивному ощущению уныния и пустоты.

Соцсети профессионально подают фасад, блестящий бочок яблочка — и в тени скрывают всё остальное, о чём легко забыть. Живое и разное. Неидеальное — как и всё живое.

И отрывок из книги австралийского психоаналитика туда же:

Когда мы говорим, что кто-то — живой (alive), мы имеем в виду, что он обладает инициирующей способностью создавать изменения в своем социальном окружении, изменения в эмоциональных реакциях и действиях окружающих.

Мы не имеем в виду тех людей, которые спешат организовывать что-то. Мы говорим об активности на более глубоком уровне. Как большинство из нас знает, если у вас в терапии пациент, который все время занят и безостановочно суетится, вы часто обнаруживаете, что внутри этот человек мертв.

Однажды у меня в анализе была женщина, которая вела самую экзотическую активную жизнь: путешествовала по всему миру, участвуя во всевозможных поразительных проектах; однако по мере того, как анализ продолжался, становилось ясно, что внутри она мертва, и ей приходилось постоянно вовлекаться в захватывающие ситуации, чтобы продолжать двигаться.

Невилл Симингтон «Нарциссизм. Новая теория»

Праздники — непростое время, когда мы выходим из нашей рутинной выстроенной жизни и открываем двери тоски, печали, пространства для размышлений или сожалений. И весь сок-концентрат из экранов может легко сбивать с толку, засасывать в водоворот. Расщеплять на блестящих «их» и унылых «нас».

Фасад фасадом, многое можно имитировать или преподать другим в качестве объекта зависти.

Проблема внутренней пустоты заключается в том, что нет никакой поддержки изнутри. Меня постоянно нужно гладить, но поглаживание касается только поверхности. Эффект недолговечен.

Эти поглаживания нужно постоянно повторять, обновлять — и никогда не насыщаться. И мы редко знаем по-настоящему, что показывают нам другие: себя настоящих или свой блестящий фасад и тщательные усилия по его поддержанию. Даже в терапии на это уходят иногда годы.

Важное — внутри: возможна ли исходящая из самого себя способность к творческому действию. Не к тому, что поощряется и что «успешно». К тому, что зреет изнутри, чего в самом деле хочется и что подходит именно нам.

Внезапная рекомендация — подкаст об отношениях и зависимости с любимой мною Татьяной Сидоровой, у которой я училась.

Татьяна — психотерапевт, гештальт-терапевт, которая глубоко разбирается в теме зависимости и зависимых отношений, и обычно её лекции и группы предназначены специалистам, а этот подкаст в духе «писем читателей» и ответов на них. Может быть полезным для тех, кто сейчас в терапии.

Девять писем — непростые истории о том, как отношения не складываются, или складываются, но приносит боль, или выбор падает на недоступных или зависимых объектов любви.

https://music.yandex.ru/album/9162522/track/135993866

Ритм и сеттинг здорово стабилизируют психику. Не только (конкретно) в терапии, но и в жизни вообще.

Регулярные (еженедельные) встречи с терапевтом в одно и то же («своё») время имеют терапевтический эффект сами по себе. Повторяемость и регулярность. Стабильность нашей связи, в которой может быть разное (как тепло принятия, так и шероховатости и острые углы). Я прихожу к одному и тому же человеку, мы встречаемся и разговариваем. Время закончится, мы расстанемся — чтобы встретиться вновь в наше время через неделю.

Стабильность связи, её регулярность и предсказуемость — редкая драгоценность для многих людей.

Терапевты знают, что особенно целительным будет установление этого ритма с теми клиентами, с кем это кажется абсолютно невозможным по разным — казалось бы, объективным — причинам. Как только клиент старается и начинает ходить регулярно — многое начинает меняться и укладываться. Сам ритм и постоянство связи успокаивают, удерживают и регулируют.

Но ритм и сеттинг работает и в жизни. В дружбе. Например, когда мы встречаемся каждую неделю в определенный наш день и делаем что-то вместе. Ходим в баню, прогуливаемся по набережной, просто говорим о разном. Так же работают разные рутины вроде расписания занятий и учёб.

Но мы рождены нуждаться в других людях. И кроме часа-двух в неделю рядом со специально обученным человеком мы живём жизнь, в которой нам важно говорить, делиться, отражаться, поддерживаться и поддерживать. Держать чью-то руку. Не падать в пустоту. А если упали — иметь возможность открыться и рассказать об этом тому, кто будет так великодушен выйти навстречу и побыть с нами рядом.

И если обе стороны смогут в этом хаотичном мире нащупать важность — и возможность — своего особого ритма и регулярности встреч — нам может стать чуть полегче плыть в этом бурном море.
Знать, что есть маяки и пристани.
Что мы не одни

Построить хороший внутренний объект, который всегда на моей стороне

(даже — и особенно — когда другие не поддерживают или нападают)

Есть, куда отступить.
Есть, на что опереться.

Одно из сложных для меня открытий в процессе изучения психоаналитической терапии было то, что способность испытывать психическую боль — это зрелая способность.

Казалось бы: как же так? многие приходят в терапию, чтобы (наоборот) перестать страдать и уж точно не научиться это делать.

* При этом: психическая боль не равна психическим страданиям. Страдания как раз чаще происходят от невозможности эту боль пережить. Круг страданий запускается от отчаянного повторения (я доиграю эту игру по своему сценарию) и от нежелания с этой болью иметь хоть какое-то психическое дело.

И есть множество способов отказа от встречи с этой болью. Сознательного — но чаще, конечно же, бессознательного. Здесь не мы выбираем психические защиты — они выбирают нас.

Какие бывают неочевидные «отказы от боли»? В виде очень продуктивной и социально поощряемой безумной активности. Подальше от боли — поближе к разного рода разрядке в активных действиях: работа, достижения, учёба, спорт, даже безудержная уборка и прочая физическая активность. Суть: выработать внутреннее напряжение в действие, (не приходя в сознание) обходя осознавание.

В чём суть?

• Отрицать факт утраты.
• Отрицать важность утраты.
• Отрицать, что я могу сделать кому-то больно: держась за правоту или (не)справедливость.
• Бороться и биться.
• Отрицать, что у другого — свой взгляд на эту ситуацию и вообще своя психическая реальность (есть отдельные направления терапии, направленные на ментализацию как на возможность допускать существование разных мотивов и разного психического устройства других людей).

Куда сложнее:

Горевать об утрате важных отношений — признавая их ценность (даже с учетом сложных и трудных моментов в них, которые не хотелось бы повторять). Скучать по когда-то близким и сожалеть о той боли, которую им причинил — чаянно или нечаянно.

В теории Мелани Кляйн есть понятие «депрессивной позиции» которое не просто не равно депрессии, а как раз ей противостоит (позволяя как раз из депрессии выходить). И депрессивная позиция знаменует отчётливый и оглушительный переход от черно-белого мира, где я хороший, а они плохие — в другое место, где становится видно:

• что эти (ранее плохие) люди сделали мне хорошего
• и что я (ранее очень хороший) — оказывается! — сделал им неприятного.

коробочка амбивалентности открылась и мир оказался безудержно сложным и неподвластным черно-белому пониманию.

Всегда можно откатиться назад, кстати. Но тоненькая дорожка в этой высокой траве уже чуть-чуть, но протоптана.

В терапию мы приходим избыть какую-то травму или сложность, которая случилась с нами в отношениях и теперь мы ходим там по кругу (и это причиняет нам боль) — или мы даже туда не приближаемся — или мы останавливаемся там и стоим. Вариантов масса. Избыть ту тяжесть и сложность, которая мучает нас.

И мы можем приходить и говорить об этом с терапевтом. Просто говорить, обсуждать, чувствовать. Искать поддержку. И мы можем сложить такую конструкцию: страшный враждебный мир снаружи — и теплый терапевт внутри наших встреч. Теплые поддерживающие встречи, куда не проникают все тяготы реальности. Так случается реализация той детской мечты, о которой мечтают многие. Найти этот теплый уголок в принимающих отношениях. Отогреться.

На каком-то этапе это может быть важно и неплохо. Но иногда этот этап затягивается — а расщепление (на плохой мир, плохих людей — и хорошего терапевта) усиливается. И тогда сложность, с которой мы приходим, остается нетронутой.

И в какой-то момент терапевту важно оказаться внутри этой картины, которую мы ему приносим и которую показываем. Стать одним из героев на картине. Иногда это происходит само собой — а иногда нужно время или усилия.

И с непривычки можно испугаться этого: это что же, терапевт ровно такой же, как они все? Такой же плохой, злой, непонимающий, осуждающий, преследующий?! Можно испугаться и принять решение о бегстве (из терапии совсем или к другому терапевту, который будет хорошим и с которым всей этой неприглядной реальности не будет — какое-то первое время).

Но в этом и смысл: остаться, когда оставаться кажется почти невозможным. Именно здесь терапия и начинается (как ни парадоксально). Остаться и посмотреть, как эта сложность устроена. В общем, терапевты так долго учатся (и лечатся) именно для того, чтобы мочь оставаться в сложных местах (и отделять своё от клиентского), и находить всему этому слова и смыслы. Выдерживать клиентское недовольство и не начинать кусать в ответ (как это делали с клиентом в его истории раньше, например). Называть чувства и реакции и разговаривать — а не действовать.

Если посчастливится остаться

(а если нет, с этим сможет помочь разобраться терапия жизнью, которая никогда не прекращается, или следующий терапевт)

плаванье vs терапия

Сегодня впервые сходила на тренировку в бассейн. Я так-то очень люблю воду и плаваю, сколько себя помню. В море, озере, реке. В бассейне. Плаваю с удовольствием и как научили в детстве.

И сегодня я узнала, что всю жизнь плавала — но плавала неправильно. Ожидаемо, но от этого не менее досадно.

Руки всё делают как надо — а вот ноги делают три движения вместо двух и делают их не в тот момент. И техника немного хромает. В итоге я трачу больше усилий и делаю больше действий (= сильнее устаю). Излишне суечусь.

И вот целый час с перерывами я пыталась ноги и тело переучить. Получилось ли у меня? Конечно, нет. Они двигаются автоматом по-старому. Как по накатанной. Тело помнит то, что делало много раз. И мне нужен будет ещё не один час, чтобы перестать делать свои дополнительные ненужные движения. Просто переучить ноги и синхронизировать их с руками иначе. И это просто чтобы поправить свой брасс — самый, казалось бы, лёгкий и базовый («бабушкин») стиль плаванья. А еще хочется научиться нырять и плавать у дна, наладить кроль… у меня там вообще большие планы.

К чему бы я это, да?

Жизнь — череда нарциссических поражений и обломов всемогущества. Когда кажется, что можно быстрее, проще и легче — и буквально в космос улететь, и избавиться от депрессии за пять сессий, и накачать мышцы за пару занятий силовыми, и обучиться новому без стыда и ошибок, и найти лучшую версию себя. А потом упс. Реальность целует в лоб. Ваш брасс такой как есть. Приходите ещё.

Хорошая новость: это перестаёт быть катастрофой, когда удастся перестать бесконечно «улучшаться» и признать: мы все несовершенны и дуем на свои нарциссические ранки — каждый на свои.

«Широко распространенный миф о том, что опытный аналитик или психотерапевт понимают пациента безошибочно и быстро»

Перечитываю Кейсмента — настольную книгу психотерапевтов: начинающих и опытных. И горячо рекомендую своим супервизантам (кстати, для новых супервизантов сейчас есть несколько свободных мест — приглашаю, если вам интересно обсудить свои клинические случаи).

Очень поддерживает в начале пути и хорошо помогает как прививка от болезни, что существуют где-то идеальные терапевты или аналитики, которые не теряются и знают ответы на все вопросы. Более того: иногда потеряться — лучшее, что можно сделать, чтобы приблизиться к пониманию, а не защищаться от незнания готовыми шаблонами.

И немного цитат:

Стремление к ясности и уверенности в себе свойственно и психотерапевтам, в соответствии с безотчетным желанием всегда оставаться знащим и могущественным. Поэтому неудивительно сколько часто начинающие психотерапевты убеждены, что и пациенты и супервизоры ждут от них немедленного понимания <…> Тогда интерпретации, предлагаемые пациенту, могут «браться с потолка»: из книг или лекций других специалистов.

Одно из интересных (и сложных) дел — развитие своего собственного терапевтического мышления. Своего видения, своих интерпретаций. Запускается во время размышлений, ответов на свои собственные вопросы о практике («как это устроено»), во время обсуждения и наблюдения за клиническими случаями мэтров (благо, они обильно описаны в литературе и можно смотреть за работой своих и иностранных коллег) — и обнаруживать, что даже мэтры тоже люди. Особенно бесценны те, кто рискует честно признаваться в своих ошибках и не защищаться маской всезнания (Кейсмент, Мак-Вильямс, Бетти Джозеф, Бион…)

Нашему творческому обучению у пациентов может мешать ощущение, что все, кроме нас, по-видимому, понимают своих пациентов значительно лучше, чем мы; и им меньше, чем нам, свойственно путаться, сбиваться и совершать ошибки.

И любимое:

Бион говорил: «В любом кабинете всегда можно увидеть двух довольно напуганных людей: пациента и психоаналитика. Если этого нет, то тогда вообще непонятно, зачем они пытаются выяснять общеизвестные истины»

Горе, депрессия, ностальгия

«При горе потеря признаётся, при депрессии мы сталкиваемся с отказом от признания потери («не знаю, почему я в депрессии»), а при ностальгии потерю обходят»

Если бы ностальгирующий смог признать потерю, утрату (родины, друзей, привычной обстановки), он мог бы эту потерю оплакать, а так он может быть в ностальгии не просто несколько лет, а всю свою жизнь.

Чтобы проработать потерю, её для начала нужно признать.

• Из лекции Ларисы Фусу о депрессиях в Институте психоанализа на Чистых прудах •

нарциссическое поражение неминуемо (увы)

В какой-то момент терапии приходится прийти к тому, что мы много всего раскопали — и теперь осталось раскапывать самые неприятные вещи. О том, что все мы обычные люди — со своими обычными процессами.

И терапевт — такой же обычный. И годы терапии и практики не сделали его сверхчеловеком (тут может быть место как для сильного разочарования, так и для облегчения).

Когда люди приходят в терапию, они думают, что как всё сейчас разгребут, как всё по полочкам расставят. И мир будет прекрасен — и весь для тебя лежит. А ты только иди и собирай сливки и нектар.

И мир правда прекрасен,
но не весь.
Как и ты сам.

(место для возгласа: «не для того я в эту вашу терапию шёл»)

Вот она, материнская функция в действии: умение утешать себя, когда никто другой не в силах нас утешить.

Когда, никого нет рядом.
Когда другой занят собой.
Когда мы хотим разного.
И особенно — когда страшно идти на операцию, и другой даже может довести нас до палаты, а после — нас встретить. Но внутри мы неизбежно останемся одни — до обидного есть куча процессов, где мы будем одни.

Мы обречены оставаться одни — но не обречены на брошенность и покинутость.

Не обречены, если учимся — и научаемся — не бросать сами себя (даже если нас не единожды бросали).

Это тот внутренний диалог, где мы признаем свои чувства и утешаем себя.
Признаём и утешаем.
Называем и успокаиваем.
Делаем то, что мама делает для ребёнка: упаковываем неназываемый хаос чувств, разлитый по телу, в конкретные слова — контейнеры для эмоций.

«Да, мне сейчас очень страшно. Страшно и одиноко. Это нормально — бояться сейчас. И мы попробуем это пережить. По кусочку справляться и переживать. А потом дотянемся до тех, кто с нами посидит и нас послушает. Может, кто тоже переживал что-то подобное. Есть надежда на связь и на утешение»

Ну и в принципе это всё, что остаётся. Впитать и вырастить внутри ту хорошую маму, которая всегда на нашей стороне.

И строить связи
внутри и снаружи