Вероника Хлебова — «Как понять, что горевание завершено? Есть ли какие-то признаки?»

Есть, комплекс признаков, и они все вместе должны присутствовать.

1. Вас перестает цеплять травматичная прежде ситуация. Вас не волнует, что кто-то занял первое место, а вы — второе, что преподаватель хвалит не вас, а другого студента, что у ваших детей есть хороший папа, а у вас не было; бедность вас не страшит, как раньше, и так далее.

2. Есть альтернативные выходы там, где их раньше не было. Например, вы свободно можете говорить о том, чего раньше стыдились и скрывали. Без страха обозначаете границы, где раньше терпели или прятались в изоляции.

3. Переживаете свободу в тех обстоятельствах, где раньше были жертвой.

4. Можете чувствовать грусть в прежде травматичных ситуациях, но её может и не быть.

5. Вы сострадаете тем, кто проходит тот же опыт, что и вы. Оказываете им поддержку и помощь.

6. Если у вас «не болит», но вы не можете вспоминать о травме, слышать про аналогичный опыт, не видите выхода — горе всё ещё не оплакано, травма не закрыта.

Илья Латыпов об отвержении, ярости и горевании:

«Итак, на одном полюсе переживания отвержения — ярость и гнев, которые направлены или на того, кто отказал нам в желаемом, или на самих себя — как на недостаточно хороших для другого (были бы лучше — нас бы ни за что не отвергли бы). Это такой орущий младенец, требующий желаемого во что бы то ни стало.

На втором полюсе — горе, печаль и грусть. Горе всегда возникает в момент осознания неотвратимости утраты, когда ты начинаешь верить — да, это взаправду, и это навсегда. Разумеется, что в таком состоянии человек нередко пытается отрицать это «навсегда», и тогда снова рождается ярость, и это состояние напоминает качели, от ярости/гнева к горю/грусти и обратно.

«Постой, это не навсегда, ещё можно всё вернуть!» или «Ты не так поняла его, на самом деле он не отвергал тебя, а был вынужден сказать это, чтобы...» (я думаю, все мы можем вспомнить многочисленные попытки убедить самих себя, что когда нам дают знать, что мы не нужны другому человеку, то это на самом деле не то, что нам давали знать. Но в какой-то момент за этой пеленой иллюзий все явственнее и явственнее проступает реальность: МЫ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ЭТОМУ ЧЕЛОВЕКУ НЕ НУЖНЫ или он не может дать нам того, чего мы так сильно жаждем, и как ни пытайся — всё бесполезно». ➡️

Илья Латыпов — о том, какое бывает горевание (и когда оно мучительно, а когда – вполне переносимо):

«Горе может переживаться в двух вариантах, и они очень разные.

Первый — это тотальное горе, рождающееся, когда мы ощущаем утрату не конкретного человека и надежды на отношения с ним, а утрату последнего шанса на любящие отношения с кем-либо вообще, как будто отвергнувший — это последний шанс в этой жизни. Дальше — только мрачное, тоскливое и одинокое существование в холодной пустыне, где никто не услышит твой беззвучный крик. Это характерное для нашей «младенческой» части состояние, потому что у маленького ребенка ещё нет опыта встречи новых людей, опыта рождения новых привязанностей. Та привязанность, которая есть или возникла, ощущается как единственная возможная.

Понятно, почему тогда отвержение — это катастрофа. Рядом нет того, кто успокаивал бы и утешал, и это навсегда. Для взрослого человека отчаяние и горе достигают такого уровня тогда, когда в его собственной душе рядом с эмоционально напуганным младенцем нет взрослой, понимающей и поддерживающей части своего «Я». Именно поэтому одиночество становится непереносимым — ты сам себя бросил, это и есть настоящее одиночество, в отличие от ситуации, когда ты один/отвержен, но способен с сочувствием и состраданием относиться к своей боли, олицетворяемой этим внутренним младенцем.

Второй вариант переживания горя — когда утрачиваешь всё-таки конкретного человека и конкретные отношения, а надежда на то, что в твоей жизни возможна любовь/привязанность (пусть и с другим человеком), сохраняется. Надежда эта сохраняется, если переживаешь себя как хорошего, пусть и страдающего, человека, и в душе, рядом с болью, есть ресурс сочувствия к себе. И это сочувствие выражается не через «да ладно, другого найдешь» или «он/она тебя недостойны» - такое «утешение» возвращает нас в ярость и отрицание значимости утраты.

Сочувствие и жаление здесь выражается через «я вижу, что тебе больно и ты плачешь, я побуду рядом и обниму тебя». Несказанно повезло тем людям, у которых родители именно так обходились с болью своих детей — в результате в душе рождается тот самый «взрослый сочувствующий Я», сотворенный из таких родительских реакций. И только в присутствии такого взрослого сочувствующего человека (внутри или вовне) мы можем тогда разрешить своему младенцу плакать, и слезами омывать боль утраты значимых отношений или надежду на них. Ничего специально делать не надо — не зря же есть такое выражение, как «работа горя». Утраченный объект постепенно удаляется и растворяется в прошлом, а мы получаем возможность смотреть дальше вперед.

Горевание не распределено равномерно — оно приходит волнами, сменяясь некоторым успокоением. Иногда мы возвращаемся в ярость и гнев, и снова присутствие сочувствующего и принимающего взрослого, который нас не осуждает за это, а относится как к нормальному процессу, позволяет снова возвращаться к прерываемому процессу горевания. И горе сменяется легкой печалью, которая в некоторых случаях не уходит никогда, но не является тягостной. Печаль — как напоминание нам об утратах, и о ценности той жизни, которая есть сейчас».

Очень благодарна частной практике — что она позволяет непосредственно прикасаться к человечности в самом простом смысле этого слова. К той, в которой все мы так похожи.

Видеть за красивым зелёным полнокровным шелестящим лесом (идеальным, казалось бы, в своей полноте и завершенности) отдельные деревья: регулярные сомнения в том, что делаешь что-то важное и осмысленное; страхи отвержения или непонимания, стыд своей непохожести или, наоборот, слишком похожести, слишком обычности, обыденности, середнячковости.

Видеть человечность: что у всех нас бывают ночи или целые дни сомнений в своей привлекательности, будь-то внешние проявления или красота действий труда души: стихов, вылепленной пиалы, психотерапевтической сессии или прибитой полки, сделанного ремонта, первой недели материнства, написанной книги или кода, нового бизнес-проекта или приготовленного пирога.

Бывают такие тёмные ночи или целые недели, когда не можешь головы поднять, не можешь встретиться взглядом с другим, с другими, или услышать все те слова, что они говорят тебе – особенно когда это признание или похвала. Всё кажется далёким от правды и пустым.

Как будто они видят не тебя, а только образ твой. А если это идеальный или кристально чистый образ, то страшно вдвойне, насколько ты в своей этой простой бытовой человечности, в своих сомнениях, в своих чувствах такой невероятно далекий от этого совершенства, которое они могут ловить в тексте или наблюдая за тем, как ты трудишься самоотверженно в чистоте и открытости своего порыва. Как дирижёр. Если удаётся подглядеть такой момент полной расслабленности и при этом бдительности, отдачи и изобилия.

А потом встречая тебя случайно в супермаркете, непричесанную, после бессонной ночи, по локоть в сомнениях, и не находя ничего общего с тем прекрасным, кого они себе рисовали, читая все эти инстаграмы и фейсбуки во времена своих собственных ночей сомнений и сравнений. И хорошо если просто пройдут мимо, не узнав. И хорошо, если узнают: разная, живая, совершенно не совершенная. Как и мы все. Может, и я тогда окей.

За любовь до гроба можно принять так много прекрасных вещей. Быть полезным, жить жизнью другого, играть в весёлые аффективные игры...

Созрела вторая часть поста про запрос. Первая вот: https://news.1rj.ru/str/therapyreal/79

Я писала, что запрос - это формулировка "чего я хочу" или "чего я не хочу". Она может быть четко высказана словами и через рот или же с трудом вербализироваться, но ощущаться.

Есть еще кое-что, что тоже можно назвать словом "запрос". Это бессознательная цель, с которой человек приходит к терапевту. Вслух клиент может говорить о чем-то конструктивном, хорошем. Он может даже быть уверен, что именно за этим конструктивным и хорошим он и пришел. А на бессознательном уровне цель его совсем иная. Например, доказать, что ему невозможно помочь. Или "разрушить" терапевта. Или обрести подтверждение, что никто и никогда не даст ему любви.

С такой целью клиент может сменить нескольких терапевтов и каждый раз прерывать терапию и расторгать отношения. Если человеку очень нужно что-то доказать, он это докажет, и то, что делает терапевт в процессе, может вообще не играть никакой роли. Занятное свойство нашей психики - трактовать события причудливыми путями. Если нужно встретиться с жестоким миром, нелюбящей мамой, отсутствием помощи - человек встретится с этим в лице терапевта. Терапевт-то и готов в своем лице представить мир подружелюбнее, но не всегда готовность и действия будут увидены, встречены и приняты.

Один из моих учителей говорил: "Если клиенту надо что-то доказать об вас, порой лучшее, что вы можете сделать, - это просто дать ему это доказать".

Если сила этой цели велика, она все равно возьмет свое.

Это бессознательное стремление можно, впрочем, осознать в терапии и встретиться с ним лицом к лицу. Тогда становится возможной проработка, а значит, трансформация. Вопрос, что сильнее в клиенте: стремление подтвердить или стремление увидеть и изменить. И вот заранее-то никто не знает: ни сам клиент, ни терапевт. Только в процессе станет понятно.

«Обними меня крепче» — Сью Джонсон

«Чаще всего мне приходится работать с партнёрами, живущими в “сообществах” из них двоих. [...] Как следствие, сегодня мы ждём от своих возлюбленных столько же эмоциональной близости и чувства принадлежности, сколько моя бабушка получала, скажем, от всей деревни».

«Обними меня крепче» — Сью Джонсон

«Главное, что попытки рассматривать любовь как потребность в привязанности радикально противоречили — да и сейчас идут вразрез — прочно укоренившемуся в сознании пониманию зрелости. Взрослый — значит, самодостаточный и независимый. Образ неуязвимого и неустрашимого воина, который в одиночку встаёт на пути жизненных опасностей и невзгод, слишком долго культивировался в обществе. Не зря Джеймс Бонд вот уже 40 лет остаётся образцом мужественной зрелости.

Психологи используют такие термины, как “созависимость”, “симбиотичность” или даже “слияние” по отношению к людям с противоположными качествами. То есть к тем, кто демонстрирует неспособность к автономному существованию или вообще не осознаёт себя в отдельности от значимых других.

Но Боулби говорил об “эффективной зависимости” и о том, что способность “от рождения до самой смерти” обращаться за эмоциональной поддержкой и принимать её является признаком и возобновляемым источником силы».

Илья Латыпов о прощении:

«Что такое прощение и как оно происходит? Для себя я сейчас (может, в будущем буду смотреть на это иначе) прощение вижу как сохранение отношений людей на прежнем уровне близости после того, как один причинил боль другому. Иногда дистанция между людьми даже сокращается.

Прощение это не «всё, проехали, не будем вспоминать» — это игнорирование, и «забытое» обязательно припомнится. Это и не исчезновение обиды и боли, но с утратой отношений. Это и не заглаживание вины при помощи разного рода подачек, когда обиженный в конце концов смягчается. Это не волевой акт, когда принял решение простить — и всё. Я вижу прощение как сложный процесс взаимодействия обоих участников ситуации — и того, кто обижен, и того, кто причинил боль. И вот с позиции второго я и хочу поговорить.

Если обидчик я, то каков мой мотив получить прощение? Просто перестать испытывать чувство вины и восстановить свою «хорошесть» в собственных/чужих глазах? В такой ситуации приветствуются любые варианты быстрого улаживания конфликта, самооправдания («я из лучших побуждений!») и принесения извинений с ожиданием их принятия («чего ты злишься, ведь я же извинился!»).

Или же я осознал ту боль, которую причинил другому, и сам переживаю, с одной стороны, мучительное откровение краха своего «идеального Я», а с другой — страх утраты значимых отношений? Во втором случае желание получить прощение уходит на второй план, уступая место переживанию стыда (нормального, живого — не всякий стыд плох). Мне больно от того, что мои действия причинили тебе вред. И не важно, какими мотивами я руководствовался при этом. И я боюсь утратить в результате те отношения, которые были.

В этом переживании есть риск заняться самобичеванием — начать наказывать самого себя, не дожидаясь, пока этим займется обиженный. Но там, где вообще заходит речь о наказании — там нет места прощению, там есть только месть. «Ой я дурак! Да как же я мог! Никогда себе не прощу!» — совершаемое публично, самонаказание нередко производит довольно жалкое впечатление — истязаю себя в надежде избежать истязания другим, плюс демонстрирую то, какой я хороший... Нет, в ситуации реального причинения вреда мы не хороши.

Мне кажется, что это всё, что может сделать обидчик не для компенсации вреда, а для прощения — дать другому почувствовать свою боль от собственной ошибки (если это именно что ошибка — намеренное причинение вреда близкому и доверяющему тебе человеку называется предательством). Без оправданий, без ожидания немедленного прощения (ты же видишь, как я страдаю, прости меня скорее!).

И вот тут важна роль того, кто пострадал. Готов ли он не мстить, не наказывать, не отпускать грехи — а увидеть уже мою боль, и откликнуться своей эмпатией? Что, эмпатия к тому, кто тебя обидел?! Да, именно так — если обидчик, конечно, этому способствует... В сопереживании друг другу мы становимся равны — и тогда прощение становится возможным».

Терапийное о проекциях:

— Кажется, между вами зеркало — и оно становится всё более грязным.

Основная работа в терапии происходит не на сессии. А между встречами. На сессии можно что-то вскрыть, всколыхнуть, запустить, узнать, развернуть, зацепить, раскопать. Конечно, кажется, что вскрытое-запущенное-раскопанное - это самое важное и есть. Оно ведь заметное, видимое. Есть инсайт - есть прогресс. Более того, иногда клиент уверен, что терапия как раз и должна состоять из инсайтов. Но гораздо важнее, как этот инсайт будет интегрироваться в жизнь.

Если вы когда-нибудь были на краткосрочном интенсивном психологическом тренинге, вам, скорее всего, знаком такой эффект: на тренинге вау, после тренинга вау, кажется, что жизнь никогда не станет прежней, столько всего изменилось! Но проходит неделя, две, месяц, полгода... и оказывается, что жизнь изменилась не так уже сильно. (Я сейчас обобщаю, и ваш опыт может отличаться - речь только о тенденции). Вскрыть и докопаться - это полдела. Потом нужно с этим как-то жить.

А психика наша не очень-то горазда быстро меняться и разворачивать жизнь на новые рельсы. Она сопротивляется переменам. Запускает паровозик по старым нейронным путям. Просто потому, что так — привычно, а значит, безопасно. Новое для психики всегда выглядит опасностью, даже если с точки зрения логики и здравого смысла это новое желанное, чудесное и замечательное.

Некоторые ведущие, кстати, поэтому и предлагают пост-тренинговое сопровождение или создают площадку для участников, где можно общаться и после завершения программы и делиться новостями. Или вот некоторые расстановщики предупреждают клиентов, что после работы им может понадобиться психологическое сопровождение, чтобы интегрировать полученное новое, узнать, какой будет жизнь после его включения, и научиться в ней жить.

Так вот, основная работа происходит не на сессиях. А между встречами. Это может быть осознанная и целенаправленная работа. Например, подумать о том, что поднялось во время сессии, больше обращать на это внимание, замечать реакцию других людей, пробовать новые стратегии поведения и т. д. Но если такой работы нет, после сессии — чистый лист (бывает такое, и довольно часто), работа все равно идет. На уровне бессознательного. И рано или поздно покажется — что там творилось и к каким изменениям привело.

Припишу еще важное: если вам кажется, что эффекта от работы нет, поговорите об этом с вашим терапевтом! Возможно, эффект есть, но пока что не так уж виден (не обязательно, кстати, кроется в бессознательном — может быть так, например, что клиент ожидает какого-то конкретного эффекта и смотрит в одну сторону, упуская из вида, что происходит в другой стороне). Возможно, его правда нет — тогда почему? Сопротивление переменам? Не очень эффективная работа терапевта? И что с этим делать? Вот это все должно быть возможным к обсуждению на сессии — безопасному, открытому, честному. (В идеальном мире. В реальном-то и клиентам страшно делиться таким, и терапевты не все выдерживают клиентскую фрустрацию и недовольство. Но, несмотря на это, разговаривать надо).

Заканчивая отношения, расставаясь с партнером мы теряем что-то большое и важное — и при этом иногда это что-то очень простое, что не всегда удается распознать сразу.

Сначала кажется, что это нечто невосполнимое, чего больше никогда ни с кем не будет. И правда: именно такого контакта, вероятно, не будет. Но если удаётся обнаружить, что именно было таким важным, таким питательным, чем именно я подпитывалась, что именно я брала для себя, что было таким уникальным и ценным. То неожиданно может оказаться, что это какая-то очень локальная и конкретная вещь. Очень понятная отдельная потребность.

Если я начинаю понимать, о чём шла речь, то я могу разделить наш ценный и важный контакт, который утрачен, и свою потребность.

Эту утрату мне нужно отгоревать. Отгоревать, что между нами уже такого не будет, он мне больше такого не даст, я больше не смогу рядом с ним этого почувствовать. И заметить потребность свою, которая только моя и которую я (оказывается) могу наполнить какими-то другими способами и контактами. И даже в какой-то момент я смогу наполнить её так, что не буду голодна, что буду чувствовать удовлетворение и сытость, спокойствие и радость.

И даже лёгкую печаль, что я могу без того невероятно ценного человека. Могу быть целой.

Вероника Хлебова — «Потребности, способ обращения с ними и сепарация»

«Если ты ставишь себя и свои потребности, а также свои реакции на первое место, если ты будешь считать их значимыми, в то время как я и другие люди их не признают, ты станешь эгоистом, изгоем, я тебя не буду любить, и никто не будет любить. Так что лучше подави свои желания, чтобы хуже не было».

Такой смысл был вложен во многие запреты в отношениях: нельзя хотеть, нельзя чувствовать, нельзя переживать определенные чувства, нельзя хотеть для себя, нельзя заботиться о себе, и выбирать себя в приоритет.

Слишком ранние запреты, пока ребенок не готов и не способен проявлять эмпатию, не способен проявлять те качества, которых от него пытаются добиться: контроль над реакциями, умение переживать неудовлетворенность своих потребностей, умение признавать свои ограничения, не пытаясь стремиться к недостижимому, не приводят к желаемому результату.

Ребенок остается эгоистом, но теперь боится это показать, и тщательно контролирует слова и реакции, чтобы не лишиться любви. Ребенок, которому уже 20, 30, 40 лет. [...]

Если маленький ребенок хочет на ручки, это хорошая потребность. Потребность не может быть плохой; она всегда уместна, ибо малыш нуждается во взрослом, когда у него кончаются ресурсы справляться самому.

Однако у мамы тоже есть свои ресурсы и ограничения, и она может прислушиваться к себе и творчески находить выход, как можно помочь ребенку, если у самой сейчас дефицит. То есть потребности хорошие у всех, но иногда бывают ограничения, которые нужно признать, и искать решение.

Если ребенок постарше хочет решить свою детскую проблему сам, это хорошая потребность. Она должна быть признана, как бы ни было тревожно маме. Однако это не исключает диалога: мама может сообщить о своей тревоге ребенку и быть рядом, если может понадобиться помощь.

Если у вас есть привычка уговаривать себя, что вам что-то не нужно, в то время как нужно, это скверная привычка. Вы отвергаете себя сами, и это причиняет боль.

Бывает, что признав, что вам что-то нужно, вам становится еще больнее. Потому что вы научились отрицать свои потребности, но не научились переживать разочарования и горе, если удовлетворение их не доступно.

Поэтому нам приходится учиться этому во взрослом возрасте: мы начинаем признавать, что нам нужны были родители, (а иногда даже это трудно признать, если родители нанесли серьезный ущерб), что мы нуждались в каких-то разрешениях от них - на право чувствовать, или не хотеть, или делать свой выбор...

Мы начинаем горевать разом за все прожитые годы, и это действительно много, и долго, и тяжело.

Однако порядок, гарантирующий свободную от депрессий, соматических болезней и зависимостей жизнь, вот такой: потребность всегда хорошая.

И, если нам не удается ее удовлетворить, мы горюем, а если удается ее удовлетворить, мы переживаем полноценную реализацию себя. Оба эти процесса отражают все грани жизни, которые всегда были и всегда будут, и если нам удается их освоить, мы проживаем полноценную и свободную жизнь.

Илья Латыпов про прелести и разности работы терапевта:

«Поскольку психотерапия — сконцентрированная, сжатая в сессиях жизнь, то ты как психолог будешь включён во все процессы, происходящие с клиентом.

А это значит: в тебе будут разочаровываться, и у тебя не будет возможности “все вернуть назад”; люди будут разрывать с тобой отношения, потому что они не в силах встретиться с чем-то, с чем сталкиваются в твоём лице, а ты не сможешь найти правильные слова поддержки (если они вообще есть); для кого-то ты останешься козлом навсегда без права оправдаться; вспоминая про некоторые сессии, ты будешь краснеть от стыда — сейчас бы ты ТАК никогда бы не сказал/не поступил — по прошествии десятка супервизий и прочитанных книг; в некоторых случаях навсегда останется непонятным, причастен ли ты к изменениям в жизни человека, или “так звезды сошлись”. А если ты ещё пишешь, то периодически на глаза попадаются старые тексты, авторство которых ты с радостью отозвал бы сегодня. И так далее.

Для меня один из самых сложных и мучительных процессов, сопряженных с моей профессией — упираться лбом в собственные ограничения и переживать момент осознания собственного бессилия или стыда. Это присуще всем профессиям, просто в силу идеи, что психолог работает своей личностью, некоторые моменты переживаются, может быть, сильнее. И иногда хочется заткнуть все дыры через маниакальную учёбу и чтение, чтобы все ситуации получили объяснение и на них можно было навесить соответствующую бирочку.

Но хороший выход из этого вызова — поиск собственной, личной интонации в работе, ее дополнение и обогащение — но без попыток сделать её гласом Бога, который подходит ко всем и всем помогает. То, что для одного — музыка, для другого — невнятное скрежетание, и это не повод отказаться от мелодии или обозвать того, кто слышит скрежет, “не готовым к просветлению”. И если слышишь, как замечательно “поёт” другой психолог в своей работе — есть соблазн отречься от своего голоса, чтобы стать лучше, перестав быть собой.

В итоге работа психологом может превратиться в большой антинарциссический проект, в котором реальность через других людей указывает тебе твоё место — со всеми достоинствами и ограничениями, — а тебе важно присвоить первое и смириться со вторым, и не играть в Бога».

Бабушка на улице горячо объясняет внуку:
— Просто таков их жизненный цикл, так природа устроена. У кого-то — это неделя или несколько лет, у кого-то — всего один день.