***

Слегка умереть для того, чтобы завтра
чуть солнце воскреснуть и двинуться в лес,
прокрасться по рыхлой тропе динозавра
с огромной рогатиной наперевес.

Пусть где-то ревёт, как чумной, мегаполис,
дома прирастают - этаж к этажу.
Топорик расчётливо суну за пояс
и за воротник три по сто заложу.

Я буду опасен, как только замечу
чешуйчатый блеск и зелёную слизь.
Так детские страхи становятся мельче
и вдруг начинается взрослая жизнь.

В привычку войдёт этот славный обычай…
С таким не сравнятся любые дары:
вернувшись домой, ухмыляясь, добычу
к ногам твоим брошу и сделаю: «Рррры!»

***

Боже, сколько сил в тебе, сколько сил,
скольких женщин ты на руках носил,
а к этой боишься приблизиться, будто птаха,
боже, сколько сил в тебе, сколько страха.

Яблоко, тыблоко, облако – лишь перезвон.
Маятник сердца качается и горизонт.
Где бы ты ни был, куда бы ни шёл и покуда
небо горит, моется где-то посуда.

Но, боже, сколько сил в тебе, сколько сил,
по каким приютам ветер тебя носил,
а в собственном доме кресло – почти что плаха,
боже, сколько сил в тебе, сколько страха.

Всё равно ведь спину держишь дугой, дугой,
а представь, если одну любишь, а спишь с другой.
Ведь бывало раньше: раскладывая пасьянсы,
не обращал внимания на этакие нюансы.

А теперь, как мальчик из сказочного ларца,
кого чувствуешь, с той и получается.
Много о любви знает волшебный ларец:
только сыграешь свадьбу, а сказке уже конец.

***

Люди, которые дружат против меня, по ночам превращаются в бабочек и летают.

Если нарвать полевых цветов и поставить в хрустальную вазу перед открытым окном, то можно услышать за полночь как шелестят тревожные крылья лимонниц и шоколадниц.

Они даже не знают, каким я бываю, когда в руки беру сачок.

***

Синий-синий дым над лесом,
у реки всплакнули вербы:
будь ты плотник или слесарь,
без работы не сидел бы.

Облаков цыганский табор
голосит: червона рута,
будь ты каменщик, тогда бы
не остался без приюта.

Всюду слышен птичий говор,
дуб качнулся величаво:
будь ты хоть какой-то повар,
в животе бы не урчало,

будь ты пахарь настоящий,
рыл бы землю то и дело.
Скоро-скоро сложат в ящик
бестолковейшее тело,

и потом, как только полночь
озарится тихим светом,
ветер молвит: вот же сволочь,
умер истинным поэтом.

За годы одиночества, за боль,
которую не в силах превозмочь,
за каждую счастливейшую ночь
когда-то проведённую с тобой.

За нищету и бедствия, опять
за нищету, осознанность потерь,
за то, что жить не хочется теперь
и, кажется, нет смысла умирать.

За мелкую расчётливость стыда,
за холод, отступающий к утру,
за то, что я вовеки не умру,
но жить уже не буду никогда.

***

Говорят, войны не будет,
но когда-нибудь потом,
а сейчас — чужие люди
с автоматами кругом —
называются врагом.

Наступили, обступили,
взяли штурмом, отошли...
Мало чести, много пыли,
стойкий запах анаши
плюс отсутствие души.

Занавешиваю окна,
выключаю белый свет,
в мою комнату волокна
не затащат интернет.
Нет меня, повсюду нет.

Нет меня и всё в порядке:
песни, пляски, летний зной.
Я теперь играю в прятки
с этой (как её?) войной
не играющей со мной.

***

В каждом облаке, знавшее горе,
отражается Чёрное море,
даже в самой застенчивой туче
отражаются горные кручи.

Величаво и не обозримо
это небо горящего Крыма,
но к нему не дотянется жало
мирового пожара.

Каменистых тропинок изгибы,
на которых встречаться могли бы,
оставляем иным на потребу,
потому что мы преданы небу.

Кто-то тихую ненависть копит,
кто-то плачет у сломанных копий,
только мы собираемся в стайки,
сиротливые чайки.

Никому, никому, никому
не достанется небо в Крыму,
только мне и тебе — пополам,
трам-пам-пам, трам-пам-пам,
трам-пам-пам.

***

Однажды мы случайно где-нибудь
в конце вселенной встретимся и снова
соединимся в целое одно,
единое, прозрачное, большое.

Когда-нибудь окажемся вдвоём
на высоте последнего пространства
и никого не будет, ничего
не будет между призрачными нами.

Должно быть, через пару сотен лет
или, того страшнее, много позже
сойдёмся без особенных причин,
как будто никогда не расходились.

Два совершенно разных существа,
далёкие, полярные друг другу,
мы станем завершением небес,
невидимой, но ощутимой точкой.

Осталось пятнадцать экземпляров (1+1). В среду планирую очередную отправку. Всегда можно успеть.

С одной стороны радостно, что тираж в полторы тысячи экземпляров разошёлся за месяц, а с другой - печально.

Печально, потому-что печально. Будто нет никакого подтверждения тому, что ты автор, причём не плохой.

:)

https://news.1rj.ru/str/dm_artis/1657

Тг-канал Светы Литвак

https://news.1rj.ru/str/+qGf9PI1843NiZjQy

Завтра выходит свежий номер «Литературной газеты»!

И напоминаю, дорогие, что 12-го июня в 15:00 вместе с Дмитрием Артисом, Марией Ватутиной, Игорем Карауловым и Инной Тепловой выступим на Театральной площади в Калуге!

Потом еще будет Вика Цыганова. Жаль, не Мэйби Бэйби.

Захар Прилепин:

6 июня родилась прекрасная поэтесса Олеся Николаева. Еще той, 2014 года весной она написала стихи, которые вместили в себя все текущие и последовавшие события. Разговор не о том, что «может, и не надо больше стихов?» (поэзия – едва ли не единственное, позволяющее не только осмыслять на самой последней глубине, но и смиряться). Речь о том, как много может вместить русских стих. Как он объемен, как суд его громогласен.

И как комично кривляется с тех пор вся эта рать Фейгиных, Лекмановых и Глуховских, пытаясь беззвучными ртами перекричать «Клеветникам России», «На независимость Украины», «Балладу о Сашке Билом».

БАЛЛАДА О САШКЕ БИЛОМ

Олеся НИКОЛАЕВА

Это дух Сашка Билого – неутолённый, мятежный –
бешеной слюной исходит, что шелудивый пёс: жуть, злость,
жаждет отмщенья, крови, рыщет по Незалежной,
вгрызается в плоть, рвёт тёплое мясо, ломает кость.

Это никто как он – прелюбодейный – шало
пахнущий палёною человечиной в Одессе вдыхает дым,
роется в Мариуполе в трупах, но всё ему мало, мало,
весь измазался кровью, а – всё незрим.

«Мало ещё вы душ загубили кацапских», – за ушные мочки
дёргает, подначивает, поддаёт пенделя, чтоб уж наверняка,
долбит мозг Коломойского, печень клюёт, вырывает почки.
«Это ты, Сашок?» – тот в ужасе спрашивает у невидимого Сашка.

Так недолго с ума сойти, что со ступеньки… Лютый
озноб: серое вещество скисает, как молоко.
В ночи Коломойский спрашивает у шкафа: «Билый, чи там, чи тут ты?»
Но до поры ухмыляется, отмалчивается Сашко.

Ибо – наутро – знает: глянут все западенцы,
все коломойцы глянут в зеркальную даль, и в крик:
оттуда стервец Сашко кривляется, грызёт заусенцы,
средний палец показывает, высовывает язык.

Глянут наутро бандеровцы – родичи, единоверцы –
на братков по сектору, и в каждом из них – мертвяк.
Билый Сашко сидит, застреленный ночью в сердце
и заселивший тела живые незнамо как.

Глянет и Незалежная в воды и – отразится
бритая голова с безобразным ртом, жёлтый желвак,
бегающие жестокие глазки, жиденькие ресницы,
вылитый Сашко Билый – убивец и вурдалак.

Да это же бес в маскировке: плоть, синие жилы,
всё как у всех: комар на лице простом…
На цепь его посадить, под требник Петра Могилы
склонить, с заклинательными молитвами и крестом!..

В берцах, в военном буро-зелёном прикиде,
ишь, как всамделишний – щетинистая щека…
Да покадит на него иерей, воскликнет Господь: «Изыди!»,
и с воем из Незалежной извергнется дух Сашка.

Я бы так никогда не сказал: стихи - это пот души. Потому что стихи - это стихи. Не пот, не кровь, не сопли, не... не прочие выделения. Это стихи, и всё.

И я бы никогда не сказал, что война - это акробатические упражнения для души.

Звучит вульгарно (на грани безвкусицы) и первое, и второе сравнение.

Но согласен со всем, что написано Семёном, начиная со слов"...невозможно быть поэтом и не быть на войне..."

Речь, безусловно, о тех как бы авторах, которые делают вид, что ничего не происходит.

Представляю, сколько они тратят душевных сил, лишь бы только не участвовать в судьбе Отечества.

Вот они потеют стихами, тошнят и сморкаются...

https://news.1rj.ru/str/pegpoetry/197