Не во имя потешной крутости
подавляя синдром отличника
проживать раз за разом в кротости
День Сурка или День Опричника
Но где правду хоронят заживо
охреневшие охранители
непростительно соглашательство
попустительство непростительно.
Где отечество - не отечество,
а не наше превосходительство.
Милосердие как предательство.
Правосудие как вредительство.
Где любовь карается к ближнему,
но любовь внедряется к прежнему.
Улыбаться этому празднику -
означает быть соучастником.

Не во имя рукоплескания
в миг сгорая после прочтения
статься малою частной честностью
среди тех, кому нет прощения.
Для рыдающих на пожарище
стать рукою, их раны нежащей.
От лютующего чудовища -
чем-то вроде бомбоубежища.
Когда ненависть так обыденна,
будто бы перерыв обеденный.
Для того, кого зря обидели
статься чем-то, вроде обители.
Не героем досужих зрителей,
не великим, несмелым, маленьким,
но насущным, вроде Спасителя...
Вот за этим всё, понимаете?

Мистеръ-твистеръ,
Премьеръ-министръ,
Мистеръ-твиттеръ
И новый смартфонъ,
Владѣлецъ корабликовъ,
Виллъ, виноградниковъ,
Шепчетъ сердито:
Я вамъ не Димонъ!

Министръ Димонъ
Не пьетъ одеколонъ,
Ему незакомъ вкусъ боярышника настойки -
Онъ запиваетъ гишпанскій хамонъ
Бурбономъ, пока мы тутъ держимся стойко.

Мистеръ-твиттеръ любитъ приставку «нано»,
И сюртуковъ заграничный крой,
Мистеръ-твиттеръ не любитъ американо,
Хоть и вальсируетъ подъ американъ-бой.

Доходъ его съ прошлаго года утроился:
Усадьбы, три яхты круизныхъ...
Мистеръ-твиттеръ неплохо устроился,
Хотя и не пошелъ въ бизнесъ!

Вы тщитесь забыться въ объятьяхъ Морфея,
Въ трущобахъ Хитровки съ кислою миной,
А мистеръ-твиттеръ кота Дороѳея
Гладитъ въ усадьбѣ своей у камина.

Удручены афедронной эксплозіей,
Въ Лицекнижіи отпускаете желчныя шуточки,
Пока Мистеръ-Твиттеръ сажаетъ мимозы и
Обустраиваетъ домикъ для уточки.

Вы скажете, молъ: «пренебречь, вальсируемъ!
Экая невидаль – казнокрадъ-вельможа!»
Мы его вовсе не димонизируемъ,
Но нѣчто димоническое есть въ немъ всё же:

Всегда элегантенъ, подтянутъ, скроменъ:
Этакій Мефистовель у главнаго бѣса.
Днемъ онъ трудяга Бѣлаго Дома,
Ночью онъ – куртуазный повѣса.

Днемъ онъ на раутахъ дремлетъ покорно
Подъ патріотическія духоподъемныя пѣсни,
А ночью, поди, въ резиденціяхъ горныхъ,
Лобзаетъ мироточащіе бюсты прелестницъ.

Скажутъ, де аглицкой я шпіонъ,
Крамолой речь моя пѣнится,
Но переименуйте коррупцію въ опціонъ,
А суть ея не измѣнится.

И вотъ мистеръ-твиттеръ,
Сэръ «новый смартфонъ»,
Середь бассейновъ и сѣрныхъ ваннъ,
Шепчетъ сердито: «Я вамъ не Димонъ!»
Мечтая шептать: «Я вамъ не Вованъ!»

- Мальчик, пора просыпаться!
Дракон разгневан!
Сроки все сорваны, как мои бедные нервы.
Я здесь, конечно, не снежная королева,
Хоть и люблю ваш снежок.
Колумбийский. Первый.

Слёзки кап-кап.
Ты расстроился? Хочешь к маме?
Нет, нам с тобою сегодня играть в мессию.
Нам предстоит собирать из этого хлама
Слово " РОССИЯ"

На ледяном ковре
хоккейной арены,
в том золотом дворе
военного храма,
что осеняет крестом
наш мирочек бренный
и пентаграммой.

К вечеру справишься -
будет немного счастья.
Бог нам не в помощь,
ведь он не по этой части.
Кто мы, чтоб он ради нас
пренебрёг небесами?
Как-нибудь сами.

К этой вот "Р",
что начертана тонким почерком
"О" вон потолще добавь,
что с плакатов Родченко.
Буквы "СС" добавляй с немецкой медали.
Это трофейные. Мы же не зря воевали.

"И", замечал, чем-то схожа
с кардиограммой?
В слове искомом она
будет трудной самой.
Мы ее сложим из
обрывков стишков
про "Миру-Мир"
и автоматных рожков,
из деталей ракет в закромах НИИ -
вот из чего мы сделаем букву И.

Я её больше других люблю и боюсь.
Это не просто буква - это союз
жабы, гадюки, жопы и кочерги.
А напоследок, милый, прибереги
То, без чего страна была бы странна.
Крайнюю букву, родной, сложи из говна.
Чтобы пометить наш с тобой ареал
это, мой мальчик, лучший материал.

Хоть на то лишь годна, чтоб пачкать бельё,
хоть она и последняя, без неё
не начнётся,
не кончится нихуя.

- Та, которая Я?

Есть город, который я вижу во сне
и сон этот я не забуду:
как бледный мужчина навстречу ко мне
бредёт, будто из ниоткуда.
Он дочь потерял на руках у жены
приветливым утром апреля.
Девчушка смешливая младше войны,
представьте, всего на неделю.
Всего на неделю.

Есть город другой, где я встретил любовь.
Он будто бы смотрит с укором
пустыми глазницами чёрных домов
и он - у Азовского моря.
Он чёрный от горя.
Любовь, её мать, и отец, и сестра
на мятом листе из тетрадки
записаны в ряд на кресте во дворах -
в могиле их больше десятка
у детской площадки.

Есть город другой и он - город-герой
и он уже видел такое.
Я помню тот бар, где нам дядя Захар
лабал и своё и чужое
нетрезвой рукою.
И тот, с кем я пьяные песни орал,
кто был больше брата мне дорог,
смертельным огнём обжигаемый пал,
хоть был он застенчив, но всё таки стал
героем, как город.

Есть город старинный, он тонок и горд,
мощёные улочки узки.
В нём каву я пил и знакомства водил
с поэтом, писавшим на русском.
Прекрасно писавшим на русском.
И хоть перевёл он Толстого всего
и страстно любил Мариинку,
но русская пуля убила его
в широкой степи украинской.
Сегодня поминки.

Есть город, его пощадила война.
Храним он древнейшим собором.
Стоит на реке он и стоит она
практически целого моря.
Огромного моря.
И в нём я, птенец, длинноног, лопоух,
провёл своё лучшее лето.
В нём ту, что читала стихи мои вслух
убило случайной ракетой.
За час до рассвета.

Есть город, так хочется, чтобы он был,
он светлый и очень красивый,
его бережёт серафим златокрыл,
колышет каштаны и ивы.

Там все они живы.

Если взять мужичка высокого, но не слишком, и в то же время низкого, но не карлика, упитанного, но не чересчур, атлетичного, но не избыточно, рыхловатого, но в то же время жилистого, дрищеватого, но с отпечатком домашних пирогов на лице, брутального, но без перегибов, не урода, но и без слащавости, не красавца, но с правильными чертами, не толстого, но и не худого, плечистого, но не амбала, с пузиком, но в то же время и с выправкой, не привлекательного, но и не отталкивающего, без бороды, но и не без щетины, по виду не чуждого спорта, но явно не чуждого и пивбара, не старого и не молодого, с прической не наголо, но и без особых волос, не наглого, но молчаливо напористого, не дерзкого и даже застенчивого, но в то же время неотвратимо назойливого, сливающегося с любой местностью и одновременно чем-то неуловимо не вписывающегося ни в одну праздношатающуюся компанию, то есть, удивительно, ювелирно среднего и серого во всех возможных проявлениях внешнего самовыражения, если взять такого мужичка и одеть его в вещи самого неотчётливого, неопределенного и безыдейного цвета и фасона, не модные, а именно примоднённые, не олдовые, но и не молодёжные, не дешёвые, но не слишком дорогие и категорически не кричащие никак и ни о чём – вы получите типичного сотрудника центра «Э» или какого-то другого оперативника в гражданском на выездном задании.

Ещё у него непременно будет такая характерная сумочка с ремнём через плечо, по разумению гражданского человека совершенно бессмысленная (слишком маленькая, чтобы быть рюкзаком или сумкой, но слишком большая для портмоне, что же в ней такого носить?) болтающаяся где-то ниже талии и закинутая за спину, этакий планшет или барсетка, но почему-то обставленная именно так, основательно, портупейно. Говорят, там лежит пистолет или наручники, или рация.

Вещи «эшника» между собой не сочетаются от слова совсем, тем самым складываясь в то, что в начале 2012-го молодые хипстеры стали именовать «нормкор». «Никакой стиль».

Логика такого подхода понятна: надо максимально сливаться с любой среднестатистической толпой, но на столичных гуляниях, где все предпочитают одеваться максимально ярко, самобытно и гротескно, эти одеяния смотрятся буквально униформой, позволяющей практически безошибочно идентифицировать сотрудника органов.

Это сообщение было создано странным агентом,
инсургентом, носящим вещи западных брендов,
несогласным с политикой пожилых импотентов,
прячущих в чемодан свои экскременты.
Лицом, несозвучным с патетикой записных иммигрантов.
Лицом, не признавшим аналитики имяреков.
Лицом, не желавшим геронта назвать гарантом
и коварно разработавшим план побега.
Это сообщение создано физлицом
в результате химического процесса.
Это сообщение продиктовано пиздецом.
Это сообщение для не понимающих ни бельмеса.
Это сообщение и всепонимающих для.
Это сообщение - ежечасное громкое БЛЯ.
Это сообщение - кринж сорвавшегося с грува в грусть.
Это сообщение - крик родившегося снова в Русь.
Это сообщение создано интервентом
в целях пропаганды контрпропаганды.
Это сообщение создано имманентно
и переведено с космического эсперанто
лицом, явно желающим отправиться в мир иной.
Лицом, с особым цинизмом назвавшим войну войной.
Лицом, с особым садизмом признавшим хуйню хуйнёй.
Лицом, не шагающим в ногу в жопу со всей страной.
Лицом без определённого места жительства и документов
без цели получения профита и дивидендов,
не ради получения сомнительных комплиментов,
не ради классов деклассированных элементов.
Это сообщение специального назначения
и его не комментирует наша пресслужба.
Это сообщение - наше няшное мщение
и разжигание межнациональной дружбы.
Это сообщение было создано вкратце.
Это сообщение было создано в красках.
Это сообщение было признано вбросом
выспренним пидорасом-единоросом.
Это сообщение было создано в танце.
Это протестная акция против лжи.
Это сообщение в соответсвующие инстанции
с целью констатации, что пишущий ещё жив.
Лицом неустановленного пола и возраста,
габитуса, этноса, статуса и соцпортрета
Это сообщение было создано
Это сообщение было
Это сообщение
Это

Уже только одного несчастья этой девушки достаточно, чтобы войне не было оправдания. Любого увечья, любой смерти ДОСТАТОЧНО, чтобы признать эту войну преступлением. А таких людей тысячи. Мы живём внутри большой исторической трагедии. Россия - не столп цивилизации. Мы творим коллективное зло. Одни виноваты в его исполнении, другие - в равнодушии, третьи - в бессилии. Это моя страна и она сейчас источник зла. Я признаю это с болью, но однозначно и бескомпромиссно. У этой девочки заживёт лицо. Но "коллективное лицо России" перед будущим планеты изуродовано на долгие годы. Лицо людей честных изуродовано помимо их воли. А коллективное лицо вершителей, идеологов и исполнителей этого зла, этой войны, этой лжи - утрачено навсегда. Они, словно в фильме про Каннибала Лектора, сами себя изуродовали в веках, сожрали свои лица и души. И их ни капельки не жалко. Нам есть кого жалеть. Вот её. Она очень красивая. И будет ещё краше. Назло всем подлецам и на радость танцующему будущему, что принадлежит ей.

Мы говорим ракетам: ваш век ракетов
краток предельно: вы были и вот вас нету.
Как дитяте заботливая мамаша -
мы вам в газовый след рукою помашем.

Мы говорим ракетам: нету вас краше,
дорогие вы наши! Дорогущие наши!
Мы ракеты беззлобно ласково троллим:
вы уж зажгите на этих ваших гастролях...

Мы ж не зря надували вас газами сжатыми.
Вас враги заждались и вражини с вражатами.
Вы разлетитесь на сотни цветных огней.
Космос пока подождёт - есть дела важней.

После о нём помечтаем на сказочном Бали:
"Юра, мы всё разъебали и всех наебали"
Юра Гагарин, святой эмпиреев никатор
нас перекрестит в оплавленный иллюминатор.

Мы украшаем ракеты большой звездой.
Мы поливаем ракеты святой водой.
Бережно их укладываем в траву.
Морды вострим их в небесную синеву.

Пишем на них и рисуем свою печать.
Им говорим: мы будем очень скучать.
Цельнолитые поглаживаем бока:
С Богом, родные! Ну, всё, летите. Пока.

Отвечают ракеты нам свысока:
мы лишь посмотрим спектакль вон в том ДК,
лишь навестим собачников в том дворе,
только заглянем к девчушке той на ДР,

только слегка поприсутствуем на веселье
этих молодожёнов на новоселье,
деда на даче проведаем - будет рад,
в парке шугнём чипиздриков - и назад.

Нам говорят ракеты: мы не прощаемся.
Мы к вам вернёмся, ведь мы всегда возвращаемся.
Ждите нас, бдите, глядите на облака.
Всё, нам пора. А вы живите пока.

"Бороться с тем, что портит впечатление о городе" в данном случае означает застрелиться.

Борщевые баталии