Я заметила, что, наряду с рецептами хлеба, популярные медиа о еде и блогеры стали публиковать свои версии конги, блинчиков с зеленым луком, лапши ручной работы и так далее. Рецепты предлагаются для того, чтобы вы могли чем-то себя занять, заодно насытив тело и получив удовольствие. Нет ничего необычного в том, что рецепты других культур представляют белые люди, причем зачастую без объяснений, откуда они узнали о блюдах и их ингредиентах. Я вовсе не ругаю их за то, что они хотят готовить нашу еду — ведь она вкусная, — но действительность расизма и привилегированности заключаются в том, что люди избирательно интересуются культурой различных сообществ, не выступая против их дегуманизации; больше того, они даже могут принимать в этой дегуманизации активное участие.

Холл также показывает, что с образом варвара греческие авторы создавали и образ грека, олицетворявшего все «неварварское». Она берет за основу цитату Геродота, согласно которой греков объединяет общая кровь, религия и обычаи. Она показывает, как трагики изобретали новые генеалогии своим персонажам с целью объяснить их «цивилизованное» или «варварское» поведение, а также ассоциировали непривычные грекам обычаи с «варварскими» чертами характера. Наконец она затрагивает тему использования языка в построении идентичности. В частности, показывает, что наименее развитые греческие племена исключались из числа греков на основании того, что их язык якобы был недостаточно чистым.

Книга заканчивается послесловием, в котором исследовательница демонстрирует несколько случаев нарушения дихотомии «варвар/грек». Например, она отмечает, что греческие женщины и дети часто сравнивались с варварами, поскольку также считались неполноценными по сравнению с греческими мужчинами. С другой стороны, у варваров также была своя иерархия, и некоторые считались более цивилизованными, чем другие. Например, обычно скифы изображались как один из самых диких и бескультурных народов, но в рассказе об их войне с амазонками скифы внезапно перенимали некоторые типичные черты греков.

Акселерационисты могут интерпретировать такие разрывы, как, например, катастрофу в Бейруте или на нефтяной платформе Deepwater Horizon, как пробный прогон фетишизированного «ужасного события». В конце концов, порт Ливана — крупный логистический центр. Его разрушение, несомненно, влияет на разрастающуюся паутину политемпорального судоходства и подключенную к нему сеть производства. Ужасные события происходят и забываются, но важна не скорость их приближения, не их откровение, не их буквальный «апокалипсис». Скорость, кумир футуристов, акселерационистов и других представителей выживальщицкого интеллектуализма, — это отличная от ритма величина. Ритмы подразумевают скорость, но скорость — лишь только одно из измерений ритма. Поскольку есть разница между скоростью и ритмом, то есть и разница между ритмом и топологическим инфраструктурным временем, — и разница между всеми отдельными жизнями, управляемыми ритмами, что качают кровь через их тела. Скорость этого ритма — пожалуй, наименее важная составляющая его значения или его последствий.