А
Кажется, кружится, рушится мир-карусель,
От соломинки худо верблюду.
Дюны бескрайние дум перепутает сель;
На краю я жду тихого чуда.
Подай мне чего-то попить, я не помню,
Что можно в такие моменты, что – зряшно.
Смотри в небеса – это близится полночь,
Время теней, когда падают башни.
В
Это не ты мне мерещишься – морок, туман,
И тумана бегу я, испуган.
Стены вокруг – не тюрьма, но пустая сума́,
И сквозь щели стучит в неё вьюга.
Я говорю языками покойных
Врагов, изо рта лезут жабы и змеи.
Я слышу, что миру и жутко, и больно,
Шагов твоих шум даже слушать не смею.
С
А после бури – не знаю, кто встанет с зарёй,
Но он будет изранен, изломан,
И он захочет, конечно, вернуться домой –
Но будет дом ли? Ты будешь ли дома?
Ночью он чудищ борол, выходящих
С края ножа его – видишь следы?
Скажи, если сможешь, что он настоящий;
Останься!..
Подай, если сможешь, воды.
Припев:
Мир – богемским стеклом под ногами солдат,
Цветными бирюльками – не держит форму.
Мир – дом из бумаги в безумии шторма:
Стихия прекрасна, да житель не рад.
Я что-то важное, верно, забыл,
Но с нужной скоростью вспомню едва ли.
Когда всем на небе дары раздавали –
Мне дали птиц певчих, но след их простыл.
Кажется, кружится, рушится мир-карусель,
От соломинки худо верблюду.
Дюны бескрайние дум перепутает сель;
На краю я жду тихого чуда.
Подай мне чего-то попить, я не помню,
Что можно в такие моменты, что – зряшно.
Смотри в небеса – это близится полночь,
Время теней, когда падают башни.
В
Это не ты мне мерещишься – морок, туман,
И тумана бегу я, испуган.
Стены вокруг – не тюрьма, но пустая сума́,
И сквозь щели стучит в неё вьюга.
Я говорю языками покойных
Врагов, изо рта лезут жабы и змеи.
Я слышу, что миру и жутко, и больно,
Шагов твоих шум даже слушать не смею.
С
А после бури – не знаю, кто встанет с зарёй,
Но он будет изранен, изломан,
И он захочет, конечно, вернуться домой –
Но будет дом ли? Ты будешь ли дома?
Ночью он чудищ борол, выходящих
С края ножа его – видишь следы?
Скажи, если сможешь, что он настоящий;
Останься!..
Подай, если сможешь, воды.
Припев:
Мир – богемским стеклом под ногами солдат,
Цветными бирюльками – не держит форму.
Мир – дом из бумаги в безумии шторма:
Стихия прекрасна, да житель не рад.
Я что-то важное, верно, забыл,
Но с нужной скоростью вспомню едва ли.
Когда всем на небе дары раздавали –
Мне дали птиц певчих, но след их простыл.
Ты предлагаешь мне два билета
В театр национальный балета,
Ты предлагаешь мне вечное лето,
Но
Вдруг ты не умеешь выкладывать
Фрукты и банки закатывать?
Друг ты, не более!
Давай топить свою боль в алкоголе!
Вино не то все равно.
Ты путаешь будущее с тем, что было давно,
Гоголя с Гегелем, Бабеля с Бебелем,
Киви и авокадо – не надо!
Путаешь буддистов с бундистами,
Грязные руки путаешь с чистыми,
Путаешь направленья и карты,
День Валентинов с каким-то там марта...
А вдруг ты спутаешь завтра,
Скажем, с ложью грубую правду,
Вдруг я испогаюсь и, роняя
Стулья, убегу в весну раннюю –
Давай мы закончим, не договорив,
Ведь навязчивый очень этот мотив.
Разливай, что осталось, мы молча опустошим.
Ты так точно сегодня касалась моей души...
В театр национальный балета,
Ты предлагаешь мне вечное лето,
Но
Вдруг ты не умеешь выкладывать
Фрукты и банки закатывать?
Друг ты, не более!
Давай топить свою боль в алкоголе!
Вино не то все равно.
Ты путаешь будущее с тем, что было давно,
Гоголя с Гегелем, Бабеля с Бебелем,
Киви и авокадо – не надо!
Путаешь буддистов с бундистами,
Грязные руки путаешь с чистыми,
Путаешь направленья и карты,
День Валентинов с каким-то там марта...
А вдруг ты спутаешь завтра,
Скажем, с ложью грубую правду,
Вдруг я испогаюсь и, роняя
Стулья, убегу в весну раннюю –
Давай мы закончим, не договорив,
Ведь навязчивый очень этот мотив.
Разливай, что осталось, мы молча опустошим.
Ты так точно сегодня касалась моей души...