Уильям Симпсон (о нем подробнее тут - https://news.1rj.ru/str/ethno_notes/3992), из автобиографии 1903 года:
"Большинство художников работали у себя дома, но я предпочитал трудиться в офисе. Моим помощником был поляк по имени Юзеф Бельский, участвовавший в одном из восстаний в своей стране около 1830 года. В Брюсселе он освоил литографию и выучил французский. Он был очень ловок, услужлив и послушен — черты, которые я теперь приписываю его тюркской крови, ведь его черты лица были ярко выраженного татарского типа. Он был родом из Вильно, между Кёнигсбергом и Санкт-Петербургом, и меня всегда интересовал вопрос, насколько глубоко тюркская кровь проникла на крайний северо-запад России, или насколько Польша оказалась бы тюркской, если бы её "поскрести". Поскольку Бельский предпочитал французский английскому, я договорился, что мы будем говорить на французском. Я обнаружил, что чтение на языке и разговор — совершенно разные вещи. Я мог делать одно, но не другое.
Благодаря этому соглашению с Бельским я имел два-три года постоянной практики разговорного французского, что дало мне навыки, оказавшиеся впоследствии весьма ценными. Когда я отправился в Крым, мой французский был значительно лучше, чем у большинства офицеров, с которыми я встречался. Лишь немногие, кто учился или жил во Франции, владели языком так же свободно, как я. Кажется, мне повезло во многих отношениях, что подготовило меня к тем положениям, которые ждали меня в будущем".
"Большинство художников работали у себя дома, но я предпочитал трудиться в офисе. Моим помощником был поляк по имени Юзеф Бельский, участвовавший в одном из восстаний в своей стране около 1830 года. В Брюсселе он освоил литографию и выучил французский. Он был очень ловок, услужлив и послушен — черты, которые я теперь приписываю его тюркской крови, ведь его черты лица были ярко выраженного татарского типа. Он был родом из Вильно, между Кёнигсбергом и Санкт-Петербургом, и меня всегда интересовал вопрос, насколько глубоко тюркская кровь проникла на крайний северо-запад России, или насколько Польша оказалась бы тюркской, если бы её "поскрести". Поскольку Бельский предпочитал французский английскому, я договорился, что мы будем говорить на французском. Я обнаружил, что чтение на языке и разговор — совершенно разные вещи. Я мог делать одно, но не другое.
Благодаря этому соглашению с Бельским я имел два-три года постоянной практики разговорного французского, что дало мне навыки, оказавшиеся впоследствии весьма ценными. Когда я отправился в Крым, мой французский был значительно лучше, чем у большинства офицеров, с которыми я встречался. Лишь немногие, кто учился или жил во Франции, владели языком так же свободно, как я. Кажется, мне повезло во многих отношениях, что подготовило меня к тем положениям, которые ждали меня в будущем".
🔥14
В дальнейших постах будет много дневников, личных писем, автобиографий участников Крымской войны. Английских, русских, французских, турецких, немного черкесских и абхазских. Начинаем разговор о теме в другом стиле💪🏻☝🏻
❤18👍3
Уильям Симпсон (о нем подробнее тут - https://news.1rj.ru/str/ethno_notes/3992), из автобиографии 1903 года:
"После завтрака капитан Метвен отправился в гавань на своей шлюпке, чтобы доложить о прибытии и получить распоряжения, и он взял меня с собой. По пути мы проплыли мимо множества мертвых тел, обломков и кусков солонины, выпавшей из разбитых бочек с мясом. Высадившись, я сразу направился в сторону Севастополя и шел до тех пор, пока не оказался в положении, позволившем мне увидеть город. Я не зашел ни к кому и ни с кем не разговаривал. Моя единственная цель была – увидеть Севастополь.
Я проходил мимо лагерей и, должно быть, оказался рядом с Воронцовской дорогой, перед позициями 3-й и 4-й дивизий. Тогда я этого не знал, так как не имел представления ни о местности, ни о расположении лагерей. Казалось, как и многим позже, что я мог бы просто пройти вперед и оказаться в Севастополе. Я стоял там в одиночестве, глядя на город. Наконец, я сел и сделал набросок. Как только я закончил его, мимо прошли двое солдат. Я заметил вокруг пушечные ядра, но не придал этому особого значения. Мне подумалось, что они могли быть уронены нашими людьми, доставлявшими боеприпасы в окопы.
Я спросил у солдат, чьи это ядра, и они ответили: «Это ядра русских, сэр». «Что?!» — воскликнул я. «Вы хотите сказать, что ядра из орудий Севастополя долетают сюда?»
Я начал думать, что мне лучше уйти отсюда как можно скорее. Я просидел здесь почти час, и вполне мог быть подстрелен. Такие были мои первые впечатления, и позже они меня забавляли, когда я уже привык к окопам. Я завершил свой набросок и не видел причин оставаться дольше в этом опасном месте, каким оно мне тогда казалось, поэтому я повернулся и пошел обратно в Балаклаву".
Так появилась на свет эта первая картина Уильяма Симпсона с Крымского фронта 15 ноября 1854 года.
"После завтрака капитан Метвен отправился в гавань на своей шлюпке, чтобы доложить о прибытии и получить распоряжения, и он взял меня с собой. По пути мы проплыли мимо множества мертвых тел, обломков и кусков солонины, выпавшей из разбитых бочек с мясом. Высадившись, я сразу направился в сторону Севастополя и шел до тех пор, пока не оказался в положении, позволившем мне увидеть город. Я не зашел ни к кому и ни с кем не разговаривал. Моя единственная цель была – увидеть Севастополь.
Я проходил мимо лагерей и, должно быть, оказался рядом с Воронцовской дорогой, перед позициями 3-й и 4-й дивизий. Тогда я этого не знал, так как не имел представления ни о местности, ни о расположении лагерей. Казалось, как и многим позже, что я мог бы просто пройти вперед и оказаться в Севастополе. Я стоял там в одиночестве, глядя на город. Наконец, я сел и сделал набросок. Как только я закончил его, мимо прошли двое солдат. Я заметил вокруг пушечные ядра, но не придал этому особого значения. Мне подумалось, что они могли быть уронены нашими людьми, доставлявшими боеприпасы в окопы.
Я спросил у солдат, чьи это ядра, и они ответили: «Это ядра русских, сэр». «Что?!» — воскликнул я. «Вы хотите сказать, что ядра из орудий Севастополя долетают сюда?»
Я начал думать, что мне лучше уйти отсюда как можно скорее. Я просидел здесь почти час, и вполне мог быть подстрелен. Такие были мои первые впечатления, и позже они меня забавляли, когда я уже привык к окопам. Я завершил свой набросок и не видел причин оставаться дольше в этом опасном месте, каким оно мне тогда казалось, поэтому я повернулся и пошел обратно в Балаклаву".
Так появилась на свет эта первая картина Уильяма Симпсона с Крымского фронта 15 ноября 1854 года.
🔥6❤1👍1
Есть в селении Коби на севере Грузии вот такие остатки чудесных мозаик, которые находятся в крайне печальном состоянии.
Может быть кто-то знает, что можно сделать, чтобы их сохранить от забвения?
Основной пост о них у Стаса Федосова тут - https://www.facebook.com/fedosov.stas/posts/pfbid034bAeBre8HuL9ZcsBNpqET1fnJUj49hRhP1rd7Ru9Xb7NKpKTm1ZQxNrCY8bEmyEfl
Может быть кто-то знает, что можно сделать, чтобы их сохранить от забвения?
Основной пост о них у Стаса Федосова тут - https://www.facebook.com/fedosov.stas/posts/pfbid034bAeBre8HuL9ZcsBNpqET1fnJUj49hRhP1rd7Ru9Xb7NKpKTm1ZQxNrCY8bEmyEfl
❤4
Продолжаем серию воспоминаний художника Уильяма Симпсона о Крымской войне 1853-1856 года (о нем подробнее тут - https://news.1rj.ru/str/ethno_notes/3992), из автобиографии 1903 года.
Первое время Уильям Симпсон рисовал литографии (в ту короткую эпоху между картинами и фотографией, они были популярны) о начавшейся войне, попросту фантазируя. Он пишет, что обошел весь Лондон и не нашел изображений Севастополя. У него была только карта, по которой он и фантазировал. Однажды, сдавая ее в печать, он сказал владельцу типографии Дея, что мечтал бы побывать там. Они сошлись во мнении, что долгие годы мира в Британии привели к тому, что люди вообще не понимают сообщений с фронта, потому что плохо представляют себе как выглядят окопы, фашины, заграждения и другие военные коммуникации. Так было решено, что Симпсон поедет на фронт от издательства, полевым художником.
15 января 1854 года он высадился в бухте Балаклавы, в которой только что прошел ужасный шторм. Всюду виднелись затонувшие корабли, затопленная провизия и теплые вещи солдат. Лагерь же представлял собой огромное болото из грязи. Впрочем, таким он был большую часть времени. Вот как Симпсон описывает эту картину:
"В сырую погоду солдатские лагеря превращались в сплошное месиво грязи от постоянного хождения людей. В каждой палатке размещалось двенадцать человек, а ни ковриков, ни скребков у входа не было, и из-за постоянного хождения туда и обратно в течение дня грязи внутри палаток было не меньше, чем снаружи. В таких условиях солдаты ложились спать на ночь.
В морском лагере дела обстояли совершенно иначе. Джек (моряк) умудрился проложить мощеную дорожку через весь лагерь до каждой палатки и устроился с комфортом даже под брезентом. По ночам у них горел свет, слышались музыка и смех. На некоторых палатках морские установили маленькую мачту с миниатюрными флажками, чтобы обозначить номер палатки, так что если товарищ из флота приходил навестить, он легко мог найти нужную палатку.
Лагерь находился в небольшой впадине, и с началом дождливой погоды внизу образовалось болотистое место, через которое было трудно пройти. Джек с помощью бочковых досок от продовольственных поставок, веревок и жердей построил модель подвесного моста, достаточно крепкого, чтобы по нему мог пройти человек. У капитана Лашингтона на палатке развевался флаг, как на корабле, и стоял колокол, по которому караульный отбивал часы, как на борту. Все в лагере знали, сколько было часов. Если у Джека рвалась одежда, он мог починить ее, а если нужна была заплатка, он брал ткань из мешков с песком в окопах — некоторые даже сшили себе целые костюмы из этой ткани. На материале этих мешков была нанесена широкая стрелка, и я часто видел моряка с большой заплатой на брюках, где широкая стрелка ясно указывала на происхождение ткани.
Солдаты, напротив, ходили весьма потрепанными и разорванными, часто с большим разрывом на задней части брюк, из-под которого выглядывало их белье или что бы там ни было, словно напоминая о себе, но при этом создавая далеко не военный вид".
Для иллюстрации использована литография Уильяма Симпсона "Июль 1855 года. Будни полевого лагеря 4-ой английской дивизии на подступах к Севастополю".
Первое время Уильям Симпсон рисовал литографии (в ту короткую эпоху между картинами и фотографией, они были популярны) о начавшейся войне, попросту фантазируя. Он пишет, что обошел весь Лондон и не нашел изображений Севастополя. У него была только карта, по которой он и фантазировал. Однажды, сдавая ее в печать, он сказал владельцу типографии Дея, что мечтал бы побывать там. Они сошлись во мнении, что долгие годы мира в Британии привели к тому, что люди вообще не понимают сообщений с фронта, потому что плохо представляют себе как выглядят окопы, фашины, заграждения и другие военные коммуникации. Так было решено, что Симпсон поедет на фронт от издательства, полевым художником.
15 января 1854 года он высадился в бухте Балаклавы, в которой только что прошел ужасный шторм. Всюду виднелись затонувшие корабли, затопленная провизия и теплые вещи солдат. Лагерь же представлял собой огромное болото из грязи. Впрочем, таким он был большую часть времени. Вот как Симпсон описывает эту картину:
"В сырую погоду солдатские лагеря превращались в сплошное месиво грязи от постоянного хождения людей. В каждой палатке размещалось двенадцать человек, а ни ковриков, ни скребков у входа не было, и из-за постоянного хождения туда и обратно в течение дня грязи внутри палаток было не меньше, чем снаружи. В таких условиях солдаты ложились спать на ночь.
В морском лагере дела обстояли совершенно иначе. Джек (моряк) умудрился проложить мощеную дорожку через весь лагерь до каждой палатки и устроился с комфортом даже под брезентом. По ночам у них горел свет, слышались музыка и смех. На некоторых палатках морские установили маленькую мачту с миниатюрными флажками, чтобы обозначить номер палатки, так что если товарищ из флота приходил навестить, он легко мог найти нужную палатку.
Лагерь находился в небольшой впадине, и с началом дождливой погоды внизу образовалось болотистое место, через которое было трудно пройти. Джек с помощью бочковых досок от продовольственных поставок, веревок и жердей построил модель подвесного моста, достаточно крепкого, чтобы по нему мог пройти человек. У капитана Лашингтона на палатке развевался флаг, как на корабле, и стоял колокол, по которому караульный отбивал часы, как на борту. Все в лагере знали, сколько было часов. Если у Джека рвалась одежда, он мог починить ее, а если нужна была заплатка, он брал ткань из мешков с песком в окопах — некоторые даже сшили себе целые костюмы из этой ткани. На материале этих мешков была нанесена широкая стрелка, и я часто видел моряка с большой заплатой на брюках, где широкая стрелка ясно указывала на происхождение ткани.
Солдаты, напротив, ходили весьма потрепанными и разорванными, часто с большим разрывом на задней части брюк, из-под которого выглядывало их белье или что бы там ни было, словно напоминая о себе, но при этом создавая далеко не военный вид".
Для иллюстрации использована литография Уильяма Симпсона "Июль 1855 года. Будни полевого лагеря 4-ой английской дивизии на подступах к Севастополю".
👍7
ЛИМОННАЯ ИСТОРИЯ В ПОТИ
Прочитал недавно заметку некоего бывшего старшего адъютанта Кутаисского губернатора А.Щербакова в газете "Кавказ" за 18.12.1883 года, в котором он вспоминал былые времена службы в Западной Грузии. И вот какие интересные заметки он сделал о Поти и судоходстве по Риони.
Щербаков пишет, что осенью 1849 года князь Михаил Воронцов, тогда наместник Кавказа и главнокомандующий местных войск, возвращаясь из имения в Крымской Алупке, высадился в Редут-Кале. Это был крупный военный город-порт Российской империи в Западной Грузии, который исчез к 20-му веку. На его места была база Черноморского флота СССР, а теперь нефтебаза. Редут-Кале находился всего в нескольких километрах севернее от города-порта Поти, отобранного у турок в войну 1828-29 года.
Поти находился чуть в стороне от основного водного пути по Риони и потому почти не развивался. Вот как описывал его Щербаков:
"В то время Поти был совсем не похож на современный город. Это была полутурецкая деревушка с уцелевшей турецкой крепостью и несколькими десятками деревянных домов. Старая каменная крепость представляла собой квадрат с башнями на всех четырех углах и еще одной башней над воротами. В центре крепости на тот момент сохранялись три каменных здания, построенных турками, одно из которых, самое большое, использовалось как склад продовольствия".
И вот приехал Воронцов, погулял вокруг и сделал местным начальникам замечание. Он заметил, что в молодости, когда он был еще графом и простым поручиком лейб-гвардии Преображенского полка, он служил в 1804 году у Главнокомандующего Кавказским корпусом генерала князя Цицианова. Тогда его отправили в еще турецкий Поти на переговоры для разрешения спора, возникшего у Османских властей с Мегрельским князем Дадиани относительно плавания по реке Риони.
Воронцов запомнил, что у входа в здание росла прекрасная роща лимонных деревьев и попросил напомнить ему в Кутаиси о выдаче распоряжения на посадку лимонных и апельсиновых деревьев внутри крепости Поти, а заодно о прорытии канала к внутреннему озеру Палеостом через речку Капорча, чтобы улучшить сообщение Поти с Риони. Спустя время в Поти прибыли 500 деревьев и вскоре зацвела лимонно-апельсиновая роща, которая к 1853 году давала до 600 штук плодов.
Потом была Крымская война, турки захватили Поти, но деревья не тронули, питались плодами, хотя и не ухаживали за ними. Время от времени, мегрельские дворяне тихонько выдергивали деревья к себе в поместья, но без крупного вреда. Роща пережила войну, но не пережила новых властей. За ней перестали ухаживать вернувшиеся российские солдаты, и зимой с 1860 на 1861 год ее вырубили, якобы из-за морозов. Хотя пеньки давали ростки, а Щербаков говорит, что деревья можно было спасти, если бы за ними ухаживали.
В итоге, со временем, не осталось ни рощи, ни турецкой крепости, растащенной на камни:
"Великий хозяин-агроном князь М.С. Воронцов ушел, и вместе с ним исчезли мастерство и умение сохранить лимонную рощу. Теперь нет не только самой рощи, но и крепости — каменные стены были разобраны для каких-то построек, а на месте роскошной лимонной рощи разбит скудный сад, который называют городским. В нем, правда, есть несколько редких кустарников, якобы привезенных даже из Америки, но что это по сравнению с той величественной лимонной рощей, которую даже турки, захватившие Поти на семь лет, оставили нетронутой. А мы, увы, не смогли ее сохранить".
Прочитал недавно заметку некоего бывшего старшего адъютанта Кутаисского губернатора А.Щербакова в газете "Кавказ" за 18.12.1883 года, в котором он вспоминал былые времена службы в Западной Грузии. И вот какие интересные заметки он сделал о Поти и судоходстве по Риони.
Щербаков пишет, что осенью 1849 года князь Михаил Воронцов, тогда наместник Кавказа и главнокомандующий местных войск, возвращаясь из имения в Крымской Алупке, высадился в Редут-Кале. Это был крупный военный город-порт Российской империи в Западной Грузии, который исчез к 20-му веку. На его места была база Черноморского флота СССР, а теперь нефтебаза. Редут-Кале находился всего в нескольких километрах севернее от города-порта Поти, отобранного у турок в войну 1828-29 года.
Поти находился чуть в стороне от основного водного пути по Риони и потому почти не развивался. Вот как описывал его Щербаков:
"В то время Поти был совсем не похож на современный город. Это была полутурецкая деревушка с уцелевшей турецкой крепостью и несколькими десятками деревянных домов. Старая каменная крепость представляла собой квадрат с башнями на всех четырех углах и еще одной башней над воротами. В центре крепости на тот момент сохранялись три каменных здания, построенных турками, одно из которых, самое большое, использовалось как склад продовольствия".
И вот приехал Воронцов, погулял вокруг и сделал местным начальникам замечание. Он заметил, что в молодости, когда он был еще графом и простым поручиком лейб-гвардии Преображенского полка, он служил в 1804 году у Главнокомандующего Кавказским корпусом генерала князя Цицианова. Тогда его отправили в еще турецкий Поти на переговоры для разрешения спора, возникшего у Османских властей с Мегрельским князем Дадиани относительно плавания по реке Риони.
Воронцов запомнил, что у входа в здание росла прекрасная роща лимонных деревьев и попросил напомнить ему в Кутаиси о выдаче распоряжения на посадку лимонных и апельсиновых деревьев внутри крепости Поти, а заодно о прорытии канала к внутреннему озеру Палеостом через речку Капорча, чтобы улучшить сообщение Поти с Риони. Спустя время в Поти прибыли 500 деревьев и вскоре зацвела лимонно-апельсиновая роща, которая к 1853 году давала до 600 штук плодов.
Потом была Крымская война, турки захватили Поти, но деревья не тронули, питались плодами, хотя и не ухаживали за ними. Время от времени, мегрельские дворяне тихонько выдергивали деревья к себе в поместья, но без крупного вреда. Роща пережила войну, но не пережила новых властей. За ней перестали ухаживать вернувшиеся российские солдаты, и зимой с 1860 на 1861 год ее вырубили, якобы из-за морозов. Хотя пеньки давали ростки, а Щербаков говорит, что деревья можно было спасти, если бы за ними ухаживали.
В итоге, со временем, не осталось ни рощи, ни турецкой крепости, растащенной на камни:
"Великий хозяин-агроном князь М.С. Воронцов ушел, и вместе с ним исчезли мастерство и умение сохранить лимонную рощу. Теперь нет не только самой рощи, но и крепости — каменные стены были разобраны для каких-то построек, а на месте роскошной лимонной рощи разбит скудный сад, который называют городским. В нем, правда, есть несколько редких кустарников, якобы привезенных даже из Америки, но что это по сравнению с той величественной лимонной рощей, которую даже турки, захватившие Поти на семь лет, оставили нетронутой. А мы, увы, не смогли ее сохранить".
❤8👍4
Кстати, Щербаков еще подметил, что разгрузкой грузов в Редут-Кале и Поти, перевозкой их вверх по Риони, занималась подвижная инвалидная № 96 рота, располагавшаяся в местечке Марани, под предводительством майора Гегидзе. Рота эта полностью состояла из ссыльных на Кавказ сектантов-скопцов , тех самых, которые считали духовным достижением само-кастрацию. История роты закончилась в начале 1850-х годов, когда оказалось, что среди скопцов распространилась версия, что ссылка на Кавказ - прекрасна, поскольку Кавказ это рай на земле. Они считали счастьем попасть в нее и жестоко ругались с другими ветками секты из-за этого. Поэтому царские власти в 1850-м году постановили скопцов ссылать только в Сибирь на поселение и уже к 1853 году 96-я рота значительно сократилась без смены состава. Кто-то заболел, кто-то умер. Постепенно, она была замещена обычными солдатами, получившими увечья на войне и годными только для гражданской службы.
😱4👍2
Попался в архиве интересный документ, раскрывающий положение дел со старыми турецкими мечетями в центре Тбилиси, где большая их часть еще сохранялась в 1868 году.
В одном из документов фонда 8, оп.1 дела 3647 Главное управление наместника Кавказа сообщает Тифлисскому губернатору о том, что по сведениям муфтия Закавказья, суннитская мечеть в Тбилиси окружена самостроем. Другие же две бывшие турецкие мечети служат помещением соляного магазина и складом для рыбы.
В документе муфтий просил помочь вернуть мечети незаконно застроенные земли, либо выделить новые для постройки новой. Местные власти ответили ему, что он может идти в суд и судиться в общем порядке с владельцами самостроев, а городу нет интереса вступать в защиту частных собственников, какими были и представители духовенства.
Сегодня в старом центре Тбилиси сохранилась одна мечеть, вторая стояла до сталинских времен у Авлабарского моста и была уничтожена при его расширении, а где же была третья?
В одном из документов фонда 8, оп.1 дела 3647 Главное управление наместника Кавказа сообщает Тифлисскому губернатору о том, что по сведениям муфтия Закавказья, суннитская мечеть в Тбилиси окружена самостроем. Другие же две бывшие турецкие мечети служат помещением соляного магазина и складом для рыбы.
В документе муфтий просил помочь вернуть мечети незаконно застроенные земли, либо выделить новые для постройки новой. Местные власти ответили ему, что он может идти в суд и судиться в общем порядке с владельцами самостроев, а городу нет интереса вступать в защиту частных собственников, какими были и представители духовенства.
Сегодня в старом центре Тбилиси сохранилась одна мечеть, вторая стояла до сталинских времен у Авлабарского моста и была уничтожена при его расширении, а где же была третья?
❤8👍3
Оставим пока в покое нашего шотландского художника Симпсона и отмотаем события назад на один год, в октябрь 1853 года, когда Крымская война только началась между Российской и Османской империями. В начале боевые действия развернулись вокруг двух спорных придунайских княжеств, ставших casus belli для начала войны.
Османскую армию в это время возглавлял Мушир Омер Паша, биография которого сама по себе шедевр и мы о ней напишем отдельно. Я лишь отмечу, что он был сербского происхождения, в юности его звали Михайло Латас, и он был самым образованным и талантливым командующим во всей турецкой армии. К 1853 году он успел прославиться, как успешный военачальник, подавивший восстания за независимость в Боснии, Курдистане и арабских обществах. Поэтому султан и передал в его руки армию для войны на Балканском фронте. Помните маршала Жана Леруа Сент-Арно, хитрого авантюриста, сумевшего построить карьеру главного военачальника войск Франции? Рассказывал о нем тут - https://news.1rj.ru/str/ethno_notes/3939. Его недолгие воспоминания до гибели от холеры в этой войне мы тоже включим сюда чуть позже. Так вот, он отзывался об Омере Паше, как хорошем генерале, хоть и требующем некоторого руководства сверху.
Омер Паша возглавлял сильнейшую османскую Румелийскую армию (то есть, на фронте в Румелии - Балканах по-османски), и помогали ему заместители Ферик Черкез Исмаил Паша и Назир Ахмед Паша. Первый родился в Черкесии на Западном Кавказе и был привезен в Османскую империю через турецкую крепость Анапу в качестве раба Иззет Мехмед-Пашы, османского генерала и губернатора десятков разных провинций в разные годы. Ферик Паша (он на первой гравюре) быстро получил свободу, окончил престижную Военную академию в Стамбуле и в разгар Крымской войны, в марте 1854 года уже служил в чине фельдмаршала. После тяжело давшейся победы при Чатане он получил чин визиря. Второй тоже участвовал в той битве, но отступил, оставив своего коллегу Ферика Пашу воевать в одиночку. Назир Паша тоже окончил престижную военную академию, но до визиря дослужился только к ноябрю 1854 года, а в 1860 году был и вовсе казнен за то, что переусердствовал с резней христиан на территории Османской империи.
Проблема Омера Паши была в разладе внутри войск. Он не доверял Ферик Черкезу, считая его повстанцем, как и Ахмед Паша, который потому и подставил в битве при Чатане своего коллегу. Тем не менее, успехи османской армии на Балканском фронте оказались внушительными, так как Российские войска, по совету старого генерала Паскевича, не решились втянуться в затяжную кампанию на Балканах и это было их ошибкой.
В османских войсках также воевали отряды Египетского паши Хасана и добровольцы из польско-венгерских отрядов Михаила Чайковского (он же Мехмед Садык Паша). Помните, я писал о нем тут - https://news.1rj.ru/str/ethno_notes/3952, тоже весьма примечательный персонаж. Это были офицеры и солдаты, ветераны польского восстания 1831 года и венгерской революции 1848 года. Еще в эти отряды входили казаки-некрасовцы, давние враги русского царя. Был среди турок и испанский генерал Прим.
Таким образом, на суше османская армия превалировала, в то время как на море все было иначе. Но об этом в другой раз.
Османскую армию в это время возглавлял Мушир Омер Паша, биография которого сама по себе шедевр и мы о ней напишем отдельно. Я лишь отмечу, что он был сербского происхождения, в юности его звали Михайло Латас, и он был самым образованным и талантливым командующим во всей турецкой армии. К 1853 году он успел прославиться, как успешный военачальник, подавивший восстания за независимость в Боснии, Курдистане и арабских обществах. Поэтому султан и передал в его руки армию для войны на Балканском фронте. Помните маршала Жана Леруа Сент-Арно, хитрого авантюриста, сумевшего построить карьеру главного военачальника войск Франции? Рассказывал о нем тут - https://news.1rj.ru/str/ethno_notes/3939. Его недолгие воспоминания до гибели от холеры в этой войне мы тоже включим сюда чуть позже. Так вот, он отзывался об Омере Паше, как хорошем генерале, хоть и требующем некоторого руководства сверху.
Омер Паша возглавлял сильнейшую османскую Румелийскую армию (то есть, на фронте в Румелии - Балканах по-османски), и помогали ему заместители Ферик Черкез Исмаил Паша и Назир Ахмед Паша. Первый родился в Черкесии на Западном Кавказе и был привезен в Османскую империю через турецкую крепость Анапу в качестве раба Иззет Мехмед-Пашы, османского генерала и губернатора десятков разных провинций в разные годы. Ферик Паша (он на первой гравюре) быстро получил свободу, окончил престижную Военную академию в Стамбуле и в разгар Крымской войны, в марте 1854 года уже служил в чине фельдмаршала. После тяжело давшейся победы при Чатане он получил чин визиря. Второй тоже участвовал в той битве, но отступил, оставив своего коллегу Ферика Пашу воевать в одиночку. Назир Паша тоже окончил престижную военную академию, но до визиря дослужился только к ноябрю 1854 года, а в 1860 году был и вовсе казнен за то, что переусердствовал с резней христиан на территории Османской империи.
Проблема Омера Паши была в разладе внутри войск. Он не доверял Ферик Черкезу, считая его повстанцем, как и Ахмед Паша, который потому и подставил в битве при Чатане своего коллегу. Тем не менее, успехи османской армии на Балканском фронте оказались внушительными, так как Российские войска, по совету старого генерала Паскевича, не решились втянуться в затяжную кампанию на Балканах и это было их ошибкой.
В османских войсках также воевали отряды Египетского паши Хасана и добровольцы из польско-венгерских отрядов Михаила Чайковского (он же Мехмед Садык Паша). Помните, я писал о нем тут - https://news.1rj.ru/str/ethno_notes/3952, тоже весьма примечательный персонаж. Это были офицеры и солдаты, ветераны польского восстания 1831 года и венгерской революции 1848 года. Еще в эти отряды входили казаки-некрасовцы, давние враги русского царя. Был среди турок и испанский генерал Прим.
Таким образом, на суше османская армия превалировала, в то время как на море все было иначе. Но об этом в другой раз.
🔥7
Омер Лютфи-паша, он же Михайло Латас до принятия ислама, происходил из семьи австрийского офицера сербского происхождения, который относился к так называемым граничарам - аналогу "казачества" в Австийской империи.
Михайло родился в местечке Янья Гора в Австрийско-Османском пограничье, после окончания местного училища переехал в хорватский город Госпич, где работал учителем. Работа не приносила денег и потому вскорости он решил пойти по стопам отца и поступил в Задарскую кадетскую школу. Из-за финансовых проблем в семье, в 1827 году Михайло пришлось отправился в Боснию, в Баня-Луку, где он принял ислам, получив новое имя Омер. Отсюда Омер-Михайло переехал в 1829 году в болгарский город Видин, где начал учить детей командира османской крепости рисованию.
Чиновнику понравился этот усердный молодой учитель и он рекомендовал его на работу в столичный Константинополь. Там Омер устроился в Османский военный колледж и получил уникальную работу. Ему поручили учить наукам наследника престола, будущего султана Абдул Меджида. Довольно быстро Омер-Михайло получил должность адъютанта. Его прикрепили к польскому генералу на османской службе - Войцеху Хвашновскому, который в те годы занимался реформой османской армии по приглашению султана.
К 1838 году Омер-Михайло дослужился до чина полковника. После вступления на престол его ученика Абдул Меджида, он принял участие в Османо-Египетской войне, за что получил чин генерал-майора. Омер-Михайло успешно подавлял восстания в Сирии, Албании и Курдистане, управлял ливийским Триполи, за что к 1846 году получил чин мушира (маршала). В 1848-1849 годах он руководил совместной с Российской империей оккупацией Дунайских княжеств из-за которых позже разразится Крымская война. В начале 1850-х годов Омер-Михайло подавлял восстания в Боснии и Черногории, местах своей нелюбимой бедной юности и старта новой жизни под другим именем.
С началом Крымской войны 1853-1856 года Омер-Паша возглавил османскую армию на Дунайской линии, за что получил чин фельдмаршала («сардар-экрэма»). В это время мы и застаем его здесь в окружении Исмаила Черкез Паши и Ахмад Паши. Примечательно, что основные боевые действия развернулись вокруг стратегического города Видин на границе Австрии и сербских земель. Того самого, откуда начался длинный и полный успеха карьерный путь Омера-Михайло. С осени 1855 года Омер Паша руководил действиями османской армии на Кавказе – в Батуми, под Карсом, в Абхазии и Мегрелии. Об этом мы еще поговорим в следующих постах.
В феврале 1856 года, Омер-Паша по приказу султана, прекратил военные действия и отплыл в Трабзон. С 1857 по 1859 годы подавлял восстания в Месопотамии, в 1861-1862 в Черногории, в 1867 году на острове Крит. Последние два неудачно. В 1868 году вышел в отставку и через три года умер в Константинополе, сохранив до конца жизни почет и уважение.
Михайло родился в местечке Янья Гора в Австрийско-Османском пограничье, после окончания местного училища переехал в хорватский город Госпич, где работал учителем. Работа не приносила денег и потому вскорости он решил пойти по стопам отца и поступил в Задарскую кадетскую школу. Из-за финансовых проблем в семье, в 1827 году Михайло пришлось отправился в Боснию, в Баня-Луку, где он принял ислам, получив новое имя Омер. Отсюда Омер-Михайло переехал в 1829 году в болгарский город Видин, где начал учить детей командира османской крепости рисованию.
Чиновнику понравился этот усердный молодой учитель и он рекомендовал его на работу в столичный Константинополь. Там Омер устроился в Османский военный колледж и получил уникальную работу. Ему поручили учить наукам наследника престола, будущего султана Абдул Меджида. Довольно быстро Омер-Михайло получил должность адъютанта. Его прикрепили к польскому генералу на османской службе - Войцеху Хвашновскому, который в те годы занимался реформой османской армии по приглашению султана.
К 1838 году Омер-Михайло дослужился до чина полковника. После вступления на престол его ученика Абдул Меджида, он принял участие в Османо-Египетской войне, за что получил чин генерал-майора. Омер-Михайло успешно подавлял восстания в Сирии, Албании и Курдистане, управлял ливийским Триполи, за что к 1846 году получил чин мушира (маршала). В 1848-1849 годах он руководил совместной с Российской империей оккупацией Дунайских княжеств из-за которых позже разразится Крымская война. В начале 1850-х годов Омер-Михайло подавлял восстания в Боснии и Черногории, местах своей нелюбимой бедной юности и старта новой жизни под другим именем.
С началом Крымской войны 1853-1856 года Омер-Паша возглавил османскую армию на Дунайской линии, за что получил чин фельдмаршала («сардар-экрэма»). В это время мы и застаем его здесь в окружении Исмаила Черкез Паши и Ахмад Паши. Примечательно, что основные боевые действия развернулись вокруг стратегического города Видин на границе Австрии и сербских земель. Того самого, откуда начался длинный и полный успеха карьерный путь Омера-Михайло. С осени 1855 года Омер Паша руководил действиями османской армии на Кавказе – в Батуми, под Карсом, в Абхазии и Мегрелии. Об этом мы еще поговорим в следующих постах.
В феврале 1856 года, Омер-Паша по приказу султана, прекратил военные действия и отплыл в Трабзон. С 1857 по 1859 годы подавлял восстания в Месопотамии, в 1861-1862 в Черногории, в 1867 году на острове Крит. Последние два неудачно. В 1868 году вышел в отставку и через три года умер в Константинополе, сохранив до конца жизни почет и уважение.
👍12❤2
Интересная заметка из газеты "Кавказ" №254 за 11 ноября 1883 года об устройстве дорог в период колонизации Северо-Восточного берега Черного моря Российской империей (перепечатка из Новороссийского издания от 28 октября 1883 года).
Корреспондент в газете сетует на то, что в Черноморском округе (после истребления и изгнания коренного населения 1860-е годы) так и не появилось нормальных дорог. Военные батальоны до 1870-х годов строили дороги исключительно для собственной связи, а так как находились в специфических местах, толку от тех дорог нет. Это были по сути пешеходные пути между батальоном в Божьих Водах (верховья реки Псезуапсе, ныне аул Тхагапш Лазаревского микрорайона Сочи) и Туапсе\Лазареской, и между батальоном в Лесном (селение Лесное в Адлерском микрорайоне Сочи) и самим Сочи (посад Навагинский). Батальоны в начале 1870-х ушли и даже то, что было, пришло в упадок.
До 1873 года Управление путей сообщения на Кавказе разработало колесную грунтовую дорогу от Новороссийска до Кабардинки (ничтожно короткую) и от него же в сторону реки Кубань, но последнюю довело почему-то только до станицы Неберджаевской (инженер Суходольский). Далее была разработана часть дороги от Туапсе (посад Вельяминсовский) через Гойтхский перевал, которая по сей день на вершине пути грунтовая. Также управление прикинуло к разработке дорогу по берегу моря между Туапсе, Лазаревским и Головинским, но колесную дорогу провело только к ближайшему к Туапсе имению барона Штейнгеля на реке Шуюк. Просто потому, что у него там была именная винодельня "Туишхо" с автохтонными сортами вина, которое поставляли к Петербургскому двору. Да и сам Штейнгель был младшим братом двух крупных российских коммерсантов, которые были заняты постройкой центральной железной дороги из Ростова-на-Дону к Владикавказу.
Но дело упиралось в деньги - смета была громадной. По проекту 1874 года около 426 километров колесной грунтовой дороги по Черноморскому берегу оценивало в сумму 4 000 030 рублей, что примерно равняется современным 4 миллиардам. В годы Российско-Османской войны 1877-1878 годов власти экстренно улучшили путь от Новороссийска к Екатеринодару, а сразу после войны прикинули к постройке дорогу от Георгиевского селения чуть севернее Туапсе через перевал Жемси на реку Шахе - дорогу, которая исчезла в пучине времени и сегодня представляет собой лишь туристическую тропу в горах.
Долго спорили относительно береговой дороги - вести ее вдоль берега, где уже началась какая-никакая колонизация или в глубине гор, чтобы зацепить потенциальные места для заселения. В итоге, выбрали берег и потому с тех пор этот регион преимущественно заселен на побережье при полупустых горах, хотя в черкесские времена был населен равномерно. Решили деньги - прибрежная короче и дешевле.
Только в начале 1880-х годов заговорили о дороге из Джубги на Екатеринодар через Дефановский и Шабановский перевалы (ныне часть главной магистрали к побережью, но по второстепенному маршруту западнее через Тхамаху и Шабановское) и от Цандрипша к Адлеру (ныне главная связь России с Абхазией). Первую в 1883 году заканчивал инженер Кундухов при поддержке гребного военного флота и пароходов получавший цемент с Новороссийских заводов. Только-только начинались торги на постройку дороги от Туапсе к Сочи (инженер Полунин), все еще заканчивали долгострой из Майкопа на Туапсе через Хадыженск, начатый еще в годы Кавказской войны в 1864 году.
Такая была безрадостная картина края из которого изгнали коренное население, но даже спустя 20 лет после этих трагических событий Российская империя так и не смогла адекватно освоить территорию. Лишь к началу 20 века, скудная колонизация края начала приносить какие-то результаты благодаря завершению постройки основных путей сообщения, что значительно облегчило жизнь колонистов - представителей десятков разных народов империи. И то лишь благодаря исключительности случая. Массовый голод в стране привел к появлению особого проекта "Труд в обмен на питание". Так и построили дорогу из Новороссийска в Сухуми, метко названную современникам "Голодным шоссе".
Корреспондент в газете сетует на то, что в Черноморском округе (после истребления и изгнания коренного населения 1860-е годы) так и не появилось нормальных дорог. Военные батальоны до 1870-х годов строили дороги исключительно для собственной связи, а так как находились в специфических местах, толку от тех дорог нет. Это были по сути пешеходные пути между батальоном в Божьих Водах (верховья реки Псезуапсе, ныне аул Тхагапш Лазаревского микрорайона Сочи) и Туапсе\Лазареской, и между батальоном в Лесном (селение Лесное в Адлерском микрорайоне Сочи) и самим Сочи (посад Навагинский). Батальоны в начале 1870-х ушли и даже то, что было, пришло в упадок.
До 1873 года Управление путей сообщения на Кавказе разработало колесную грунтовую дорогу от Новороссийска до Кабардинки (ничтожно короткую) и от него же в сторону реки Кубань, но последнюю довело почему-то только до станицы Неберджаевской (инженер Суходольский). Далее была разработана часть дороги от Туапсе (посад Вельяминсовский) через Гойтхский перевал, которая по сей день на вершине пути грунтовая. Также управление прикинуло к разработке дорогу по берегу моря между Туапсе, Лазаревским и Головинским, но колесную дорогу провело только к ближайшему к Туапсе имению барона Штейнгеля на реке Шуюк. Просто потому, что у него там была именная винодельня "Туишхо" с автохтонными сортами вина, которое поставляли к Петербургскому двору. Да и сам Штейнгель был младшим братом двух крупных российских коммерсантов, которые были заняты постройкой центральной железной дороги из Ростова-на-Дону к Владикавказу.
Но дело упиралось в деньги - смета была громадной. По проекту 1874 года около 426 километров колесной грунтовой дороги по Черноморскому берегу оценивало в сумму 4 000 030 рублей, что примерно равняется современным 4 миллиардам. В годы Российско-Османской войны 1877-1878 годов власти экстренно улучшили путь от Новороссийска к Екатеринодару, а сразу после войны прикинули к постройке дорогу от Георгиевского селения чуть севернее Туапсе через перевал Жемси на реку Шахе - дорогу, которая исчезла в пучине времени и сегодня представляет собой лишь туристическую тропу в горах.
Долго спорили относительно береговой дороги - вести ее вдоль берега, где уже началась какая-никакая колонизация или в глубине гор, чтобы зацепить потенциальные места для заселения. В итоге, выбрали берег и потому с тех пор этот регион преимущественно заселен на побережье при полупустых горах, хотя в черкесские времена был населен равномерно. Решили деньги - прибрежная короче и дешевле.
Только в начале 1880-х годов заговорили о дороге из Джубги на Екатеринодар через Дефановский и Шабановский перевалы (ныне часть главной магистрали к побережью, но по второстепенному маршруту западнее через Тхамаху и Шабановское) и от Цандрипша к Адлеру (ныне главная связь России с Абхазией). Первую в 1883 году заканчивал инженер Кундухов при поддержке гребного военного флота и пароходов получавший цемент с Новороссийских заводов. Только-только начинались торги на постройку дороги от Туапсе к Сочи (инженер Полунин), все еще заканчивали долгострой из Майкопа на Туапсе через Хадыженск, начатый еще в годы Кавказской войны в 1864 году.
Такая была безрадостная картина края из которого изгнали коренное население, но даже спустя 20 лет после этих трагических событий Российская империя так и не смогла адекватно освоить территорию. Лишь к началу 20 века, скудная колонизация края начала приносить какие-то результаты благодаря завершению постройки основных путей сообщения, что значительно облегчило жизнь колонистов - представителей десятков разных народов империи. И то лишь благодаря исключительности случая. Массовый голод в стране привел к появлению особого проекта "Труд в обмен на питание". Так и построили дорогу из Новороссийска в Сухуми, метко названную современникам "Голодным шоссе".
👍9😢4🔥2