Случайно увидел на полях Телеграма. А ведь в этом что-то есть

До чего же точное сходство событий СВО с Крымской войной. То есть практически всех основных сюжетных линий. Поведение Петербурга, поведение Запада, ход и обоснования войны, даже «стамбульский процесс», прерванный британцами (переговоры в августе-сентябре 1853). По крайней мере, в изложении Тарле почти 100 летней давности. То, что с Крымской войной было дальше, известно.@intuition2036

УИЛЬЯМ СИМПСОН

В разгар Крымской войны в Крыму и на Западном Кавказе в 1854 году побывал известный британский художник-баталист шотландского происхождения Уильям Симпсон. Будучи военным корреспондентом и очень талантливым художником, Симпсон получил в конце того года заказ на создание серии картин о войне, написанных глазами очевидца.

С осени 1854 по осень 1855 годы он пробыл в окопах Севастополя, где рисовал скетчи, которые тут же отправлял в Лондон для литографии, поскольку это срочно требовалось британской пропаганде тех лет. Серия Крымских картин вышла в двух альбомах, одну копию которых Симпсон посвятил королеве Виктории, под чьим покровительством затем находился всю жизнь, будучи частым гостем в Виндзорском замке. Осенью 1855 года он, в составе делегации лорда Генри Пелхама, 5-го герцога Ньюкастла, путешествовал по Черкесии от Анапы до Гагр, общаясь с местными черкесскими лидерами. Спустя несколько лет после этой поездки в Лондоне вышли уникальные картины Симпсона с изображениями жизни и быта черкесских обществ, на которых были запечатлены подробности той экспедиции. Они были созданы в виде карандашных скетчей, спустя много лет разрисованы по памяти и по праву считаются самыми ценными и самыми подробными свидетельствами истории и этнографии причерноморской Черкесии тех лет.

Следующие свои годы Уильям Симпсон "Крымский" посвятил поездкам по Южному Кавказу, Индии и Абиссинии (Эфиопии), Греции и Турции. Из-под его пера вышли картины, отражающие повседневную жизнь этих стран. Он запечатлел на картинах знаменитые раскопки Трои и Микен, выполненные Генрихом Шлиманом в 1874 году, археологические памятники Египта, Израиля и Индии, открытие Суэцкого канала, коронацию Александра Третьего, китайского императора и прусского короля.

Симпсон продолжал писать батальные сцены, будучи военным корреспондентом и художником во время Франко-Прусской войны (где чуть было не был объявлен шпионом), восстания Парижской коммуны и Британско-Афганской войны (где получил ранение и чуть было не погиб во время покушения), войны в Эфиопии. Многие картины хранятся в галереях и музеях Великобритании, таких как Victoria and Albert Museum и Sphinx Fine Art, где выставлены на обозрение посетителей, поражая детальностью отраженных в них сцен.

В постах о Крымской войне мы будем цитировать фрагменты из личной автобиографии Симпсона 1903 года, полной интереснейших заметок об истории искусства, а также использовать его рисунки и скетчи для иллюстраций.

Профессиональные и жизненные взгляды Уильяма Симпсона формировались в родном Глазго в Шотландии, где он в 14 лет начал работать в местной типографии. Вот что он сам писал по этому поводу:

"До этого времени я собирался стать инженером. Я часто разговаривал с матерью о том, как мне устроиться в какую-нибудь "мастерскую", как тогда назывались инженерные заведения. Она считала, и обоснованно, что я еще слишком молод для такой работы. Она знала одну семью по фамилии Макфарлейн, и у одного из сыновей была небольшая литографическая мастерская. Ему нужен был мальчик-помощник, и было решено, что я пойду туда на год или около того, пока не стану достаточно взрослым для начала инженерного обучения. Это стало поворотным моментом для всех моих детских намерений.

Офис Дэвида Макфарлейна находился на улице Куин, 14. У него было всего две комнаты. В задней находился его единственный пресс, с камнями и прочими необходимыми принадлежностями для печати. Иногда он нанимал печатника, но чаще всего печатал сам. Я полировал камни, готовил типографскую краску и доставлял послания. Иногда у меня было время для практики — рисования и создания надписей. Я начал эту работу в январе 1837 года, когда мне было чуть больше четырнадцати лет, и за год я освоил различные навыки литографии. То есть я мог разработать билет, нарисовать его на специальной бумаге, перенести на камень, а затем напечатать. Также я доставлял готовую работу клиентам и затем приходил за оплатой.

В каком-то смысле я не получил образования, кроме нескольких месяцев в школе письма в Перте. В другом смысле мое обучение продолжалось всю мою жизнь, и я надеюсь, что оно еще не завершено".

Позже, более 7 лет, Симпсон проработал в знаменитой типографии Аллена и Фергюссона, которая выполняла громадные подряды на чертежи домов и железных дорог, печать книг и газет, где окончательно сформировался, как художник, писатель и мастер печатного дела.

Уильям Симпсон (о нем подробнее тут - https://news.1rj.ru/str/ethno_notes/3992), из автобиографии 1903 года:

"Большинство художников работали у себя дома, но я предпочитал трудиться в офисе. Моим помощником был поляк по имени Юзеф Бельский, участвовавший в одном из восстаний в своей стране около 1830 года. В Брюсселе он освоил литографию и выучил французский. Он был очень ловок, услужлив и послушен — черты, которые я теперь приписываю его тюркской крови, ведь его черты лица были ярко выраженного татарского типа. Он был родом из Вильно, между Кёнигсбергом и Санкт-Петербургом, и меня всегда интересовал вопрос, насколько глубоко тюркская кровь проникла на крайний северо-запад России, или насколько Польша оказалась бы тюркской, если бы её "поскрести". Поскольку Бельский предпочитал французский английскому, я договорился, что мы будем говорить на французском. Я обнаружил, что чтение на языке и разговор — совершенно разные вещи. Я мог делать одно, но не другое.

Благодаря этому соглашению с Бельским я имел два-три года постоянной практики разговорного французского, что дало мне навыки, оказавшиеся впоследствии весьма ценными. Когда я отправился в Крым, мой французский был значительно лучше, чем у большинства офицеров, с которыми я встречался. Лишь немногие, кто учился или жил во Франции, владели языком так же свободно, как я. Кажется, мне повезло во многих отношениях, что подготовило меня к тем положениям, которые ждали меня в будущем".

В дальнейших постах будет много дневников, личных писем, автобиографий участников Крымской войны. Английских, русских, французских, турецких, немного черкесских и абхазских. Начинаем разговор о теме в другом стиле💪🏻☝🏻

Уильям Симпсон (о нем подробнее тут - https://news.1rj.ru/str/ethno_notes/3992), из автобиографии 1903 года:

"После завтрака капитан Метвен отправился в гавань на своей шлюпке, чтобы доложить о прибытии и получить распоряжения, и он взял меня с собой. По пути мы проплыли мимо множества мертвых тел, обломков и кусков солонины, выпавшей из разбитых бочек с мясом. Высадившись, я сразу направился в сторону Севастополя и шел до тех пор, пока не оказался в положении, позволившем мне увидеть город. Я не зашел ни к кому и ни с кем не разговаривал. Моя единственная цель была – увидеть Севастополь.

Я проходил мимо лагерей и, должно быть, оказался рядом с Воронцовской дорогой, перед позициями 3-й и 4-й дивизий. Тогда я этого не знал, так как не имел представления ни о местности, ни о расположении лагерей. Казалось, как и многим позже, что я мог бы просто пройти вперед и оказаться в Севастополе. Я стоял там в одиночестве, глядя на город. Наконец, я сел и сделал набросок. Как только я закончил его, мимо прошли двое солдат. Я заметил вокруг пушечные ядра, но не придал этому особого значения. Мне подумалось, что они могли быть уронены нашими людьми, доставлявшими боеприпасы в окопы.

Я спросил у солдат, чьи это ядра, и они ответили: «Это ядра русских, сэр». «Что?!» — воскликнул я. «Вы хотите сказать, что ядра из орудий Севастополя долетают сюда?»

Я начал думать, что мне лучше уйти отсюда как можно скорее. Я просидел здесь почти час, и вполне мог быть подстрелен. Такие были мои первые впечатления, и позже они меня забавляли, когда я уже привык к окопам. Я завершил свой набросок и не видел причин оставаться дольше в этом опасном месте, каким оно мне тогда казалось, поэтому я повернулся и пошел обратно в Балаклаву".

Так появилась на свет эта первая картина Уильяма Симпсона с Крымского фронта 15 ноября 1854 года.

Продолжаем серию воспоминаний художника Уильяма Симпсона о Крымской войне 1853-1856 года (о нем подробнее тут - https://news.1rj.ru/str/ethno_notes/3992), из автобиографии 1903 года.

Первое время Уильям Симпсон рисовал литографии (в ту короткую эпоху между картинами и фотографией, они были популярны) о начавшейся войне, попросту фантазируя. Он пишет, что обошел весь Лондон и не нашел изображений Севастополя. У него была только карта, по которой он и фантазировал. Однажды, сдавая ее в печать, он сказал владельцу типографии Дея, что мечтал бы побывать там. Они сошлись во мнении, что долгие годы мира в Британии привели к тому, что люди вообще не понимают сообщений с фронта, потому что плохо представляют себе как выглядят окопы, фашины, заграждения и другие военные коммуникации. Так было решено, что Симпсон поедет на фронт от издательства, полевым художником.

15 января 1854 года он высадился в бухте Балаклавы, в которой только что прошел ужасный шторм. Всюду виднелись затонувшие корабли, затопленная провизия и теплые вещи солдат. Лагерь же представлял собой огромное болото из грязи. Впрочем, таким он был большую часть времени. Вот как Симпсон описывает эту картину:

"В сырую погоду солдатские лагеря превращались в сплошное месиво грязи от постоянного хождения людей. В каждой палатке размещалось двенадцать человек, а ни ковриков, ни скребков у входа не было, и из-за постоянного хождения туда и обратно в течение дня грязи внутри палаток было не меньше, чем снаружи. В таких условиях солдаты ложились спать на ночь.

В морском лагере дела обстояли совершенно иначе. Джек (моряк) умудрился проложить мощеную дорожку через весь лагерь до каждой палатки и устроился с комфортом даже под брезентом. По ночам у них горел свет, слышались музыка и смех. На некоторых палатках морские установили маленькую мачту с миниатюрными флажками, чтобы обозначить номер палатки, так что если товарищ из флота приходил навестить, он легко мог найти нужную палатку.

Лагерь находился в небольшой впадине, и с началом дождливой погоды внизу образовалось болотистое место, через которое было трудно пройти. Джек с помощью бочковых досок от продовольственных поставок, веревок и жердей построил модель подвесного моста, достаточно крепкого, чтобы по нему мог пройти человек. У капитана Лашингтона на палатке развевался флаг, как на корабле, и стоял колокол, по которому караульный отбивал часы, как на борту. Все в лагере знали, сколько было часов. Если у Джека рвалась одежда, он мог починить ее, а если нужна была заплатка, он брал ткань из мешков с песком в окопах — некоторые даже сшили себе целые костюмы из этой ткани. На материале этих мешков была нанесена широкая стрелка, и я часто видел моряка с большой заплатой на брюках, где широкая стрелка ясно указывала на происхождение ткани.

Солдаты, напротив, ходили весьма потрепанными и разорванными, часто с большим разрывом на задней части брюк, из-под которого выглядывало их белье или что бы там ни было, словно напоминая о себе, но при этом создавая далеко не военный вид".

Для иллюстрации использована литография Уильяма Симпсона "Июль 1855 года. Будни полевого лагеря 4-ой английской дивизии на подступах к Севастополю".

ЛИМОННАЯ ИСТОРИЯ В ПОТИ

Прочитал недавно заметку некоего бывшего старшего адъютанта Кутаисского губернатора А.Щербакова в газете "Кавказ" за 18.12.1883 года, в котором он вспоминал былые времена службы в Западной Грузии. И вот какие интересные заметки он сделал о Поти и судоходстве по Риони.

Щербаков пишет, что осенью 1849 года князь Михаил Воронцов, тогда наместник Кавказа и главнокомандующий местных войск, возвращаясь из имения в Крымской Алупке, высадился в Редут-Кале. Это был крупный военный город-порт Российской империи в Западной Грузии, который исчез к 20-му веку. На его места была база Черноморского флота СССР, а теперь нефтебаза. Редут-Кале находился всего в нескольких километрах севернее от города-порта Поти, отобранного у турок в войну 1828-29 года.

Поти находился чуть в стороне от основного водного пути по Риони и потому почти не развивался. Вот как описывал его Щербаков:
"В то время Поти был совсем не похож на современный город. Это была полутурецкая деревушка с уцелевшей турецкой крепостью и несколькими десятками деревянных домов. Старая каменная крепость представляла собой квадрат с башнями на всех четырех углах и еще одной башней над воротами. В центре крепости на тот момент сохранялись три каменных здания, построенных турками, одно из которых, самое большое, использовалось как склад продовольствия".

И вот приехал Воронцов, погулял вокруг и сделал местным начальникам замечание. Он заметил, что в молодости, когда он был еще графом и простым поручиком лейб-гвардии Преображенского полка, он служил в 1804 году у Главнокомандующего Кавказским корпусом генерала князя Цицианова. Тогда его отправили в еще турецкий Поти на переговоры для разрешения спора, возникшего у Османских властей с Мегрельским князем Дадиани относительно плавания по реке Риони.

Воронцов запомнил, что у входа в здание росла прекрасная роща лимонных деревьев и попросил напомнить ему в Кутаиси о выдаче распоряжения на посадку лимонных и апельсиновых деревьев внутри крепости Поти, а заодно о прорытии канала к внутреннему озеру Палеостом через речку Капорча, чтобы улучшить сообщение Поти с Риони. Спустя время в Поти прибыли 500 деревьев и вскоре зацвела лимонно-апельсиновая роща, которая к 1853 году давала до 600 штук плодов.

Потом была Крымская война, турки захватили Поти, но деревья не тронули, питались плодами, хотя и не ухаживали за ними. Время от времени, мегрельские дворяне тихонько выдергивали деревья к себе в поместья, но без крупного вреда. Роща пережила войну, но не пережила новых властей. За ней перестали ухаживать вернувшиеся российские солдаты, и зимой с 1860 на 1861 год ее вырубили, якобы из-за морозов. Хотя пеньки давали ростки, а Щербаков говорит, что деревья можно было спасти, если бы за ними ухаживали.

В итоге, со временем, не осталось ни рощи, ни турецкой крепости, растащенной на камни:
"Великий хозяин-агроном князь М.С. Воронцов ушел, и вместе с ним исчезли мастерство и умение сохранить лимонную рощу. Теперь нет не только самой рощи, но и крепости — каменные стены были разобраны для каких-то построек, а на месте роскошной лимонной рощи разбит скудный сад, который называют городским. В нем, правда, есть несколько редких кустарников, якобы привезенных даже из Америки, но что это по сравнению с той величественной лимонной рощей, которую даже турки, захватившие Поти на семь лет, оставили нетронутой. А мы, увы, не смогли ее сохранить".

Кстати, Щербаков еще подметил, что разгрузкой грузов в Редут-Кале и Поти, перевозкой их вверх по Риони, занималась подвижная инвалидная № 96 рота, располагавшаяся в местечке Марани, под предводительством майора Гегидзе. Рота эта полностью состояла из ссыльных на Кавказ сектантов-скопцов , тех самых, которые считали духовным достижением само-кастрацию. История роты закончилась в начале 1850-х годов, когда оказалось, что среди скопцов распространилась версия, что ссылка на Кавказ - прекрасна, поскольку Кавказ это рай на земле. Они считали счастьем попасть в нее и жестоко ругались с другими ветками секты из-за этого. Поэтому царские власти в 1850-м году постановили скопцов ссылать только в Сибирь на поселение и уже к 1853 году 96-я рота значительно сократилась без смены состава. Кто-то заболел, кто-то умер. Постепенно, она была замещена обычными солдатами, получившими увечья на войне и годными только для гражданской службы.