"Прошло несколько дней; я свыкся с давно покинутой жизнью, присмотрелся и к людям и к окружающим предметам; то, что поразило меня в первые дни приезда, потеряло свою новизну, и я скоро решил, что все так и должно быть.

Признаться, я уже начинал скучать, как в одно утро получаю неожиданно от дочерей князя Кантемира приглашение к общей прогулке. Прогулка имела целью собирание полевой клубники — занятие, не лишенное важности в жизни черкешенок. Приглашение незнакомых девушек удивило меня, но отказаться от него не было никакой возможности, не оскорбив приглашавших. Был и другой расчет: без этой прогулки мне никогда бы не удалось сблизиться с молодыми девушками, несмотря на то, что они жили в одном со мною ауле и притом очень близко от моей кунацкой.

Сообразив все это, я охотно принял приглашение и отпустил присланного человека, расспросив, в какую сторону намерены ехать княжны. Потом приказал находившемуся при мне узденю оседлать лошадей, а сам между тем оделся в лучшую свою черкеску.

Чрез полчаса мы выехали из аула. Не знаю, что чувствовал я на протяжении с лишком двух верст, которые проехал почти незаметно, но помню только, я был в необыкновенном расположении. Грудь стеснялась, а по всему телу, словно электрическая искра, пробегала дрожь. Было ли подобное состояние следствием близкой встречи с незнакомыми девушками или другого чувства — не берусь решить. Мне было и тяжело и чрезвычайно приятно. Не скоро бы я вышел из этого полузабытья, если б товарищ, ехавший позади, не крикнул меня по имени; я оглянулся, он указал концом своей нагайки на две арбы, с оглушительным скрипом тянувшихся в стороне. Мы стегнули коней и скоро очутились около них.

Арбы были битком набиты прекрасным полом, и тощие волы очень серьезно вытягивали шеи, упираясь твердо ногами, точь-в-точь как бы тащили стопудовый груз. По обеим сторонам арб ехало десятка два отборных джигитов; все они ужасно занимались собою, украдкою посматривали на свое оружие и свой наряд. Такова уж слабость черкесской молодежи!"

"Самая смерть князя Орбелиани доказала, что слава и известность — эти неразлучные спутники его жизни — были им вполне заслужены. Надо сказать, что перед самым походом он женился на дочери последнего грузинского царя и оставил свою семью в штаб-квартире на Белом Ключе. После баяндурского боя, когда действующий корпус стоял у Баш-Шурагеля, Орбелиани получил известие о рождении двух сыновей — близнецов, и, пользуясь затишьем, наступившем на театре военных действий, взял кратковременный отпуск. Но едва он достиг Александрополя, как случайно узнал, что наши войска выступили к Баш-Кадыклару. Это было для него роковое известие. Но он не колебался ни минуты; он отказался от ожидавших его семейных радостей, вскочил на коня, и верхом помчался к полку, который догнал уже в виду неприятеля.

В Баш-Кадыкларском бою грузинам, как известно, пришлось атаковать главную турецкую батарею. Верхом, на сером коне, впереди своих батальонов, веселый, как всегда, ехал Орбелиани под градом пуль и снарядов. Картечь пробила ему руку, и кровь, бившая фонтаном, заливала его сюртук. Он хладнокровно повернулся в седле и крикнул: «Молодцами идти, гренадеры!» Грузины вскочили на батарею, взяли орудия, но в эту минуту штуцерная пуля раздробила Орбелиани лопатку и остановилась в груди. Истекающего кровью, его сняли с лошади и отвезли в Александрополь. Скоро возвратился туда же и весь Грузинский полк, увенчанный свежими Баш-Кадыкларскими лаврами. Он застал своего командира еще живым, но уже в предсмертной агонии. Чувствуя приближение смерти, князь Илико призвал к себе всех офицеров и георгиевских кавалеров полка, трогательно простился с ними, потом потребовал к себе полковое, прострелянное знамя, и, как бы в назидание своим гренадерам, благоговейно приложился к святыне уже холодеющими устами. Знаменщик склонил над ним знамя и, осеняемый его покровом, он тихо испустил последний вздох.

Так умер Орбелиани, человек молодой, которому жизнь сулила так много счастья, перед которым развертывалась широкая будущность."