"Самая смерть князя Орбелиани доказала, что слава и известность — эти неразлучные спутники его жизни — были им вполне заслужены. Надо сказать, что перед самым походом он женился на дочери последнего грузинского царя и оставил свою семью в штаб-квартире на Белом Ключе. После баяндурского боя, когда действующий корпус стоял у Баш-Шурагеля, Орбелиани получил известие о рождении двух сыновей — близнецов, и, пользуясь затишьем, наступившем на театре военных действий, взял кратковременный отпуск. Но едва он достиг Александрополя, как случайно узнал, что наши войска выступили к Баш-Кадыклару. Это было для него роковое известие. Но он не колебался ни минуты; он отказался от ожидавших его семейных радостей, вскочил на коня, и верхом помчался к полку, который догнал уже в виду неприятеля.

В Баш-Кадыкларском бою грузинам, как известно, пришлось атаковать главную турецкую батарею. Верхом, на сером коне, впереди своих батальонов, веселый, как всегда, ехал Орбелиани под градом пуль и снарядов. Картечь пробила ему руку, и кровь, бившая фонтаном, заливала его сюртук. Он хладнокровно повернулся в седле и крикнул: «Молодцами идти, гренадеры!» Грузины вскочили на батарею, взяли орудия, но в эту минуту штуцерная пуля раздробила Орбелиани лопатку и остановилась в груди. Истекающего кровью, его сняли с лошади и отвезли в Александрополь. Скоро возвратился туда же и весь Грузинский полк, увенчанный свежими Баш-Кадыкларскими лаврами. Он застал своего командира еще живым, но уже в предсмертной агонии. Чувствуя приближение смерти, князь Илико призвал к себе всех офицеров и георгиевских кавалеров полка, трогательно простился с ними, потом потребовал к себе полковое, прострелянное знамя, и, как бы в назидание своим гренадерам, благоговейно приложился к святыне уже холодеющими устами. Знаменщик склонил над ним знамя и, осеняемый его покровом, он тихо испустил последний вздох.

Так умер Орбелиани, человек молодой, которому жизнь сулила так много счастья, перед которым развертывалась широкая будущность."

"Наступал вечер, в воздухе запахло свежестью. Компания собралась домой; арбы заскрипели жалобнее прежнего. Юноши от скуки, а еще более из желания показаться, затеяли стрельбу в шапки. Карабахин показал удивительное знание горского искусства; он грациозно правил своим конем, а винтовка превратилась в его руках в перышко. С первого взгляда на джигитовку я убедился в невозможности соперничать с товарищами. Убеждение тем более грустное, что из арбы выглядывали черные глазки Залихи!

Долгое пребывание в России отняло у меня много в стрельбе и вообще в верховой езде. Правда, я был кавалерист, но это нисколько не облегчало дела. Кавалерийское искусство просвещенной Европы не выдержит сравнения с бешеной, кипучей отвагой горского наездника. Там искусство парадное, для глаз, а здесь оно ради самого искусства, необходимость, потребность, можно сказать, вдохновение. Положение мое было затруднительно. Но судьба, раз избавившая меня от постыдного случая, не допустила меня сделать посмешищем веселой молодежи. Три раза приходилось мне стрелять, и три раза пуля моя попадала в мохнатую шапку".