"Лейтенант Железнов случайно купил в Сухуме превосходную шашку — настоящий древний венецианский «Волчок». Любуясь чудным клинком, кто-то спросил Железнова, дорого ли он заплатил за него? «Всего тринадцать рублей» — ответил он. Все посмотрели на него с изумлением: шашке казалось не было цены. «Она стоит, разумеется, дороже» — сказал Железнов, — но мне уступили, потому что рады — рады были сбыть ее. Никто не осмеливался надеть ее на себя».— «Почему же»? — «Из предрассудка, пустого поверия».— «А вы знаете это поверие?» — «Знаю: шашка носит дурную славу, говорят, каждый кто пойдет с нею в дело, будет непременно убит; да и дома она приносит несчастие; прежде находились смельчаки, но после нескольких случаев от нее, как от чумы, бежали решительно все». «Охота же вам была покупать оружие с такою дурною славою». — «Я не верю в предрассудки» - отвечал Железнов.

«Через несколько времени после этого разговора,— передавал мне тот же очевидец,— эскадра Нахимова отправилась к Синопу, а за нею снялся с якоря и пароход «Владимир», на котором находился вице-адмирал Корнилов. Я и Железнов оба находились при нем. На пути мы встретили турецкий пароход «Первас-Бахре» и погнались за ним. Скоро мы стали сближаться. «Не миновать абордажа — сказал Железнов,— и, спустившись в каюту, где было наше оружие, набросил на себя свою кавказскую шашку. «Вы забыли, — сказал я ему,— роковое свойство этого клинка».— «Не забыл, но повторяю, не верю предрассудкам». С этими словами он вбежал на палубу, где находился адмирал. «Дайте мне пистолет спокойно сказал Корнилов,— при абордаже неравен случай: все в воле Божьей; мне нужен один только выстрел. В моем звании в плен попасться нельзя».

Я подал ему пистолет. В это время мы были уже на картечный выстрел от «Первас-Бахре» Вдруг с той стороны грянул залп, и я увидел, что матросы поднимают раненого офицера. Я бросился к нему и узнал Железнова: он был сражен картечью в грудь, три минуты спустя, как надел на себя шашку. Теперь она волочилась за трупом и билась о палубу. Я схватил роковой клинок и первым побуждением моим было бросить его за борт; но мне пришла неодолимая охота сохранить его на память об убитом товарище. Я спрятал шашку у себя.

Пароход «Первас-Бахре» был нами взят. Корнилов очень сожалел о Железнове и высказал желание иметь на память о нем его кавказскую шашку. Я предупредил адмирала, что оружие это известно своим несчастьем, и каждый, кто носит его бывает убит, что подтвердилось на самом Железнове, а потому я и не желал бы передать адмиралу подобное оружие. «Вздор,— отвечал Корнилов, — я не верю предрассудкам». Мне было невыразимо грустно исполнить желание любимого начальника и досадно на себя, зачем я не преодолел непонятного желания сохранить клинок, зачем не выбросил его за борт, когда судьба его была в моих руках.

Началась осада Севастополя, а затем открылось первое бомбардирование 5-го октября, — первое дело, в котором участвовал Корнилов, после взятия «Первас-Бахре». И он пошел на бастион с роковою шашкой. Обойдя под страшным огнем все батареи, он уже возвращался назад, чтобы сесть на лошадь, как вдруг ядро перебило ему ногу и вместе с тем перешибло на двое клинок злополучной шашки. Корнилов умер, а обе половины шашки хранятся теперь у вдовы адмирала".

"Первый раз познакомился я с внутренностью этого аула. Подъезжая к нему со стороны, еще за несколько верст видишь пред собой прекрасную картину. Направо и налево параллельна тянутся гребни гор не высоких, но очень живописных; на них растет отличный строевой лес, .которым черкесы не умеют пользоваться. Аул правой стороной упирается в крутой обрыв, который составляет прочную защиту от случайного нападения неприятельских шаек. Прочие стороны по старанию русского пристава обнесены двойным плетнем из колючника. Ворота на ночь запираются и охраняются караулами. Аул безопасен даже от мелких, так называемых домашних воров. Беленькие опрятные сакли, разбросанные в беспорядке на значительном пространстве, поражают приятно взор, особенно летом, когда" нередко увидишь в промежутке дворов зеленую траву, на которой пасутся курчавые барашки и молодые телята. Но внутренность аула со всеми патриархальными принадлежностями далеко не соответствует приятному впечатлению, производимому его наружным видом. Возле саклей и на улицах навалены большие кучи золы и всякой дряни: все это неблагоприятно действует на нервы непривычного зрителя. При каждой сакле неизбежны также — хлев, небольшое огороженное пространство, называемое бахчой, стоянка для скота и баранов, арбы с колесами и без колес, зимние сани, треснувшие от продолжительного стояния под лучами солнца, бочка без дна, давно выброшенная из сакли, как ненужная вещь, огромное корыто, в котором в свое время содержалось молоко и масло, которое теперь, облизывается голодными собаками; одним словом, на дворе все хозяйство черкеса. Люди, собаки, лошади, рогатый скот и домашние птицы, все это перемешано и кишит в тесных улицах, словно рыбы в стоячей воде. Проводник мой говорил, что в зимнее и дождливое время нет никакой возможности пробраться по аулу даже верхом. Но такие неудобства не пугают жителей: ни один из них без крайней нужды не покинет своего двора. Он свыкся, сжился и с грязью, и с непогодой, душой привязан к дымной своей сакле, к закопченному очагу и не променяет их ни на какие палаты. Ошибаются мудрецы, считающие черкесов кочевым народом, которому перебраться с одного места на другое не составляет ничего ровно. Пожалуй, построить саклю не велика беда, но черкес неохотно принимается за работу, не по лености однако, а по привычке к старому месту. «Будет ли новое место так же счастливо, как старое, одному аллаху известно», — говорит он с недоверчивостью.

Любовь к оседлости можно только объяснить зажиточностью мирных горцев, сравнительно с теми из них, которые ежедневно подвергаются случайностям войны. В целом ауле не найдется двух-трех семейств, ничем не занимающихся, ничего не имеющих. У последнего бедняка есть две-три коровы и пара волов. Много также значит для мирного аула соседство казачьих станиц, куда жители сбывают за хорошую цену свои домашние продукты"