Прасцыцы

"Ты можешь объяснить, как трахаются девушки нормальным языком или на пальцах?"

"Почему так много туалетных рабов? Потому что унитаз - лицо Хозяйки!"

На самом деле, есть только два гендера: "Садамаза это серьёзно, а Дыэса это так" и "Садамаза это несерьёзно, а вот Дыэса это да"

"Ты так любишь опросы, потому что это лёгкий способ разделить и властвовать"

Просто немного одмена и классический вопрос, нужна ли #попизделошная

Ой, да сколько можно уже зажимать этот жалкий кусок текста, всё равно он рано или поздно окажется здесь

tw серьёзное факультативное чтение

Я сидела на полу на россыпи колпачков от игл, в грязных кровавых пелёнках, мокрых от пота и хлоргексидина, слушала трек с удивительно глубоким для чиллаут-радио звучанием и думала, что мне нужно написать про садомазохизм что-то серьёзное и настоящее. Написать так, чтобы не вышла Луперката 2.0. Как говорится, мир - это комедия для тех, кто думает и трагедия для тех, кто чувствует, поэтому мир для меня трагикомедия.
Обычно, когда пишут про нас и наше, выходит садомазохизм через призму чего-то большего, а я хотела бы наоборот, что-то большее через призму садомазохизма. В этом плане как раз отличается Волховский, хоть я и писала про метастёб, но то самое, про насущности закон, зачатье и рожденье, боль и смерть, там всё-таки есть (опять я со своей Волховским, скажете вы).
Человек болит. Даже не отдельные части, а весь человек, что-то глубоко в его человечьем нутре. И выхода тут два, либо полюбить эту боль, либо стать чем-то большим, чем человеческое существо, стать горой, стать рекой, стать звездой, стать дождём, что кровью льётся на чужую плоть.
Я не хочу быть Доминантом, я хочу быть безликой Высшей силой, прозрачной сферой, что, вращаясь по идеальной орбите, создаёт звучание восьми нот.
И когда Заратуштра шёл из экшена к людям с плетью в одной руке и горящей свечой в другой, его спросили, что он делает, на что он ответил - ищу сВерхчеловека.
На самом деле, писал Циолковский, мы никогда не умрём. И, возможно, закрывая последнюю дверь перед встречей с абсолютным знанием, я вспомню свою любимую иллюзию, что я чем-то владела, будучи на Земле.
А покуда я здесь, нужно написать про садомазохизм что-то серьёзное и настоящее.

Одменовы выходные тут прошли довольно так весело, он снова был в лесах, его коллективно пытались поиметь, но одмен не поимелся (потому что дивный благотворительный сиськосвет не имеет никакого отношения к низменным сованиям в отверстия), а ещё палатка одмена стояла на таком склоне, что ночами он постоянно пытался свитчнуть. Поэтому постов так особо не было, но!) Я начала писать ещё один рассказик, действие которого происходит во вселенной Луперкаты (последняя будет дописана, не паникуйте), и если надо, покажу)
Фоточка барефуторская для привлечения внимания, а то мне мало же аттеншнвхоринга в жизни

#предложка
Ну про одмена же)

Случайная плеть Part I

В семье Фореста царил классический мэйлдом. Батя, будучи в подпитии, приходил с работы, когда мать начинала готовить ему ужин.
- Сука, я буду тебя пиздить, - заявлял он с порога.
- А ты троксевазин купил? Опять забыл?
- Забыл, - терялся отец.
- А как ты меня тогда пиздить собрался?
- Бля.. Точно...
- Вот тебе и точно! А у меня жопа неделю не порота! - мать разъярённо двигала сковородкой в отцовскую скулу.
- Бля, мать, троксевазина же нет, - батя потирал проступающий на скуле синяк.
- Вот именно! В следующий раз не забудешь. Вон, лёд иди приложи.
- Ну может хоть пососёшь, а? - отец виновато елозил по небритому лицу замороженной курицей, - Ну, на коленях?
- Ладно, - смягчалась мать, - Пососу. Пососу, мой Хозяин.
После чего они ужинали и шли уединяться в спальню, откуда спустя недолгое время раздавались ритмичные шлепки и стоны.
Тогда Форест увлечённо стоял и подслушивал. Он страстно мечтал когда-нибудь украсть у отца девятихвостку или хотя бы ременной флог. Форест мечтал властвовать.
Иногда мать заставала его за этим занятием и хлестала мокрым полотенцем.
- Ну не надо, - заступался отец, - Доминант же растёт.
- С чего ты взял, что Доминант? Вон даже не уворачивается, свитчонок.
- Он мужик. Ты нижняя баба, ты не понимаешь, - авторитетно говорил отец.
- Ты приказываешь мне прекратить его бить?
- Да, приказываю.
- Прямо приказываешь?
- Прямо приказываю.
- Хорошо, мой Хозяин, - мать томно отбрасывала мокрое полотенце в сторону и они шли уединяться в спальню, откуда как ни в чём не бывало возобновлялись ритмичные шлепки и стоны.
Форест был первым, у кого в классе уже начинали расти усики и он вовсю интересовался девочками и чуть-чуть мальчиками. Но ни на девочек, ни на мальчиков ему не везло, разве что главный мужик их класса иногда панибратски клал ладонь на ягодицы Фореста и доверительно сообщал ему:
- Прикинь, да, помнишь, есть же та Верхняя тёлка из параллели? Она, короче, дала свою мазопиздочку пошлёпать, с которой они за одной партой, целых два шлепка, прикинь, да? На прошлой перемене было и на следующей опять пойду, вдруг даст... - говорил главный мужик и сжимал ягодицу Фореста, будто собирался шлёпать и его.
Но Форест мечтал властвовать и брутально напрягал задницу, гневно пошевеливая мышцей, чтобы показать, что он тут тоже Доминант.
Ему самому нравилась скромная Верхняя отличница, что сидела со своей нижненькой за дальней партой у окна. Девочки вообще как-то проще коннектились и выстраивали иерархию - неблагополучная школа Фореста, где никто не заморачивался распределением по классам, очень этому способствовала.
Девочки образовывали пары ("Слово П/пара пишем всегда с заглавной и через косую черту!" - как любила напомнить классная), а мальчики просто пытались доминировать, причём получалось у всех примерно одинаково плохо, но Форест, конечно, считал, что у него хуже всех. Казалось, что никогда он не получит себе мазохистку или другую приличную женщину, но однажды всё в его жизни круто изменилось.
Осенним днём он шёл после школы, смотрел в асфальт и с унылым околосадистским удовольствием пинал опавшие листья. Вдруг его нога натолкнулась на что-то тонкое и плотное. Форест пнул посильнее. Из-под ноги, блестя и извиваясь, вынырнула новенькая однохвость.
- Ну и дела, - Форест изумлённо поднял короткую, но довольно увесистую плётку. Подержав её в руке, быстро свернул и спрятал в рюкзак.
"Уж не знаю, кто там на улице порется или в порыве страсти девайсами из окна кидается, но это в любом случае не моё дело, зато как все охуеют, когда я принесу её завтра в класс. Возможно, кто-то из баб даже захочет попробовать, ммм, сочные нижние попки".
С такими мыслями Форест дошёл до дома и распахнул дверь в привычные домашние диалоги.
- Сука, я буду тебя резать!
- А ты хлоргексидин купил?
- Купил, купил, моё солнышко, вон, на тумбочке в прихожей.

- Ну и славно, мой строгий Хозяин...
Форест воровато оглянулся и схватил пузырёк хлоргексидина - обработать однохвость - и быстро пробежал в свою комнату. Спустя минуту раздался яростный крик:
- Где хлоргексидин, я спрашиваю?! Где это тут, нет его!
- Ну был же, был...
Форест украдкой вздохнул, потирая ватным диском первую в его жизни собственную плётку.

Что будет, если активно бить пяткой по яйцам?
Боллбастинадо

Каким должен быть нижний)

Выложу постом по просьбе подписчицы) Итак, фрагмент драматичной порнухи (и даже совсем без шутеечек).

***
Я ставлю тебя к стенке голой.
Держу сзади за шею, вжимаю покрепче в старый, крошащийся кирпич твои маленькие розовые соски, чтобы разодрать их до крови об кирпичную крошку.
Ты дрожишь. Холод февраля проникает под твои рёбра, чтобы выстудить внутренности, ледяными ладонями страха сжать твоё сердце. Ты болезненно ищешь тепла, подаёшься назад всем телом, пытаясь прижаться к моей шинели, скрипит свежей кожей ремень, но я не даю тебе этого сделать. Я держу тебя за шею.
Голую и дрожащую рано поутру тебя вывели на расстрел. Я помню об этом, я достаю револьвер, его тяжёлый металлический ствол скользит вдоль твоего тела, пересчитывает хрупкие рёбра, которое вот-вот откликнутся как ксилофон. Я разворачиваю тебя лицом ко мне, всё также продолжая держать за шею, мягко и упруго вдавливаю револьвер в твою грудь так, чтобы сосок оказался прямо в дуле, почти ласкаю. Ты дрожишь и почему-то настороженно открываешь рот. Я поднимаю револьвер выше, разрешаю взять в рот.
- Хочешь так?
Смотришь на меня, не отрываясь, едва заметно киваешь.
- Ты хочешь, чтобы тебе прострелили пищевод?
Ты понимаешь, что я с тобой играю. Я не тороплюсь. Февральский холод не проникает под новую шинель представителя новой власти. Я могу убивать тебя долго.
Вынимаю револьвер и вытираю слюну об твои щёки. Ты смотришь на меня почти благодарно и всё так же ищешь тепла.