Первой начала всем рассказывать про «Рассказы» Лена Макеенко, не раз обращавшая внимание на большие читательские события раньше остальных. Выросшая из фейсбучных постов сценаристки и режиссера Наталии Мещаниновой тоненькая книжка с Лорой Палмер на обложке событием стала из-за содержания и интонации, вмещая в себя всю мощь того, что сегодня называют автофикшеном, а тогда — просто офигевали от того, какой может быть «автобиографическая проза». Это откровенная история о том, как девочку Наташу лишили детства насиловавший ее отчим и закрывавшая на это глаза родная мать. Мещанинова говорила, что «Рассказы» помогли ей «принять реальность как реальность», а сам факт проговаривания травмы спас её психику: «Когда становишься носителем какой-то страшной тайны, которую никому нельзя рассказать, это тебя очень сильно изнутри раздирает... Моя была такая занозливая, что требовала публичности». До книг Екатерины Манойло и Аллы Горбуновой у нас были мещаниновские «Рассказы» — сейчас их переиздает «Альпина Проза», надо брать.

Кромка гор слилась с небом. Теперь перед глазами просто непроглядная темень и даже без звезд. Завтра будет, видимо, прохладный пасмурный день.

Я ложусь спать на матрасике на полу вагончика. Мать и дядя Саша рядом, но в кровати. Сетка под ними неистово прогибается. Они снова возятся, думая, что я заснула. Но я не заснула. Я слышу такой жаркий, на одних гласных, шепот матери и его очень мелкое мышиное дыхание.

Он не догнал меня в винограднике, а значит, мать останется довольной в эту ночь.

Я боюсь сказать ей. Боюсь сказать. Я боюсь даже намекнуть. Мне очень стыдно, что я такая. Мне очень стыдно, что ее муж, мой отчим дядя Саша — такой. Я помню, очень хорошо помню, как она ревела по нему.

Я сидела тогда на его тощих, нервных коленях, ощущая задом его вялый, иногда дергающийся член.

Он удерживал меня силой на своих этих коленях, а мать на кухне жарила драники. Я слышала шкворчание этих лепешечек, но мать моя не слышала моего отчаянного шипения. Тогда дядя Саша удерживал меня на своих острых коленях, чтобы я ему ответила, хочу ли я и дальше видеть его своим отцом.

Отцом?????

В смысле… Отцом??????

Ну как-то в моем понимании тогда отец, это было что-то.

Я отца не знала никогда.

Я не знала, что такое, когда отец с тобой говорит, хотя бы.

Но даже при всем при этом я представить не могла, что отец мог бы елозить по своему члену моим задом как ни в чем не бывало.

Короче.

Я набралась смелости и сказала, что хочу, чтобы вы, дядя Саша, пиздовали бы куда подальше.

Он как будто даже ждал этого, без лишних слов отпустил меня, и потом в саду я застала красную от слез мать. Он ей сказал, мол, не могу остаться с тобой, твоя дочь меня ненавидит, она вот только что сказала, что мечтает, чтобы мы разошлись. Что ж, мол, так тому и быть.

Мать, взмахивая полными руками, кинулась в сад рыдать, обнимая цветущую яблоньку. Ее даже давление шандарахнуло, так она распереживалась, что этот червяк ее бросит.

Но класс в том, что червяк даже не собирался ее бросать. Зачем ему ее бросать, если у нее подрастает кузнечик-дочь? Он расчетливо набивал себе цену.

Он как надо сработал.

Мать была зла на меня, что я хочу разрушить их счастье. Дядя Саша за ужином был тосклив и участлив к матери.

Мать смотрела на него во все свои печальные глаза уже почти брошенной женщины. Благо, опыт брошенной женщины у матери был почетный.

Я была змеею, которую и к ужину допустить нельзя.

Правильная манипуляция делает чудеса. Плюс сто очков заработал дядя Саша, а я была унижена еще пуще прежнего.

Он потом мне так и говорил, что я грязная и ободранная кошка и что только он может меня защитить или уничтожить.

Я была его рабой. Я возделывала его грядки по легкому мановению его руки, по движению зрачков.

Он покупал мне Барби и Кена, покупал мне сметанку, покупал лосины, если я позволяла ему себя поймать.

Он занимался моим просвещением. Показывал мне картинки в журналах, где мужчины и женщины в разных позах дидактически ебались.

Он говорил, что это все поможет мне наладить отношения с будущим мужем.

Он также осуществлял контроль над моими связями.

В девять у меня связей особо не было, но в тринадцать потребность в связях начала расти.

Мне были симпатичны практически любые связи, лишь бы они были с молодыми ребятами. Лишь бы они давали хоть какую-то мимолетную надежду на то, что кто-нибудь из этих ребят из ревности засунет в жопу дяде Саше осиновый кол.

Но какие ребята могли быть в мои тринадцать? Такие же обсосы с грязными жирными волосами, как и я. Среди них не было никого, способного даже этот кол смастерить.

Дядя Саша выносил им со своей пасеки мед в сотах и пристально следил за их лицами. Их лица багровели, они высасывали мед и ретировались. Они думали — у меня довольно строгий отец, который не позволит им вольностей. Короче, в мои тринадцать вокруг меня тусили безвольные прыщавые медолюбцы. Только и всего.

А дядя Саша повелевал мной безраздельно и безнаказанно.

Я загадываю на первый луч солнца. Я загадываю на воронье перо.

Я загадываю на тополиный пух. Я загадываю на молодую луну.

Я хочу, чтобы его горло искусали пчелы и он не смог больше дышать.

Наталия Мещанинова приезжает в Новосибирск на «Новую книгу» — вернувшийся к нам литературный фестиваль пройдет на Гастрокорте с 31 мая по 2 июня. Организаторы пригласили меня помодерировать встречу с Наталией, приходите на это посмотреть 1 июня в 18:30. Ну и вообще зацените, какая крутая у «Новой книги» программа. Очень здорово, что фестиваль вернулся.

Еще отличное про Эйдельштейна. Он сейчас играет молодого Перельмана в фильме «Витринный экземпляр», и смешно представлять, какой аудишн был там. Марк очень естественный и классный, вот бы таким и оставался.

ЦБ РФ запустил акцию по размену монет: до 2 июня можно принести в банк (список отделений есть на сайте монетнаянеделя.рф, там же условия акции) мелочь и обменять их на банкноты. Извлек из копилки сына 88 рублей 82 копейки, добил до соточки, сходил и обменял.

Теперь заживём!

В полдень проснешься, откроешь окно —
двадцать девятое светлое мая:
господи, в воздухе пыль золотая.
И ветераны стучат в домино.

Значит, по телеку кажут говно.
Дурочка Рая стоит у сарая,
и матерщине ее обучая
ржут мои други, проснувшись давно.

Но в час пятнадцать начнется кино,
Двор опустеет, а дурочка Рая
станет на небо глядеть не моргая.

И почти сразу уходит на дно
памяти это подобие рая.
Синее небо от края до края.

Борис Рыжий

Подписался на телеграм-канал министра природных ресурсов и экологии Новосибирской области Евгения Анатольевича Шестернина — лучший из невозможных.

https://news.1rj.ru/str/monprirodi/5934

Воскресным вечером в тоннеле на северо-западе Москвы внезапно с обеих сторон закрылись бетонные гермодвери, и без малого пятьсот человек оказались в смертельной ловушке. Связи с внешним миром нет (тоннель проходит под рекой), возможно, больше нет и внешнего мира (из-за чего-то ведь сработал этот чёртов алгоритм консервации стратегического объекта?), воды и пищи надолго не хватит, но самое главное — скоро кончится воздух.

У триллера Яны Вагнер «Тоннель» идеальные завязка и сеттинг, ну и примерно очевидно, чего ждать от персонажей и сюжета. Неизбежны разделение на группы, конфликты и провокации, попытки взять всё под контроль и попытки сохранить человеческий облик. Смерти тоже неизбежны. При всей допустимой предсказуемости роман все равно тебя захватывает и не отпускает — это крепкая жанровая книга о том, как поведут себя в экстремальных обстоятельствах не готовые к ним люди. Как повели бы себя в такой ситуации мы?

А Яна Вагнер, кстати, приезжает в Новосибирск и будет выступать на «Новой книге» — послезавтра.

— Я, когда была маленькая, ужасно боялась, что сбросят бомбу, — негромко сказала красавица из Кайен. — Мне лет десять было, я прямо спать перестала. Лежала в кровати и слушала самолеты. Мы на «Юго-Западной» жили, там же Внуково рядом, и какой-то воздушный коридор у них был прямо над нами, один за другим летали, часто-часто. И вот я лежала и про каждый самолет думала: это они, летят нас бомбить. Почему-то уверена была, что они именно ночью прилетят, чтобы их не заметили. — Она глотнула «Абсолюта» из тяжелой бутылки и поставила ее на асфальт. — Кто-нибудь помнит вообще, как тогда было страшно? Или это я была ненормальная?

— Да ладно, чего сразу ненормальная, — сказал Патриот галантно и потянулся к водке. — Тогда самая жесть была как раз. У нас еще военрук был отбитый в школе, мы кросс в противогазах бегали.

— Господи, да, точно. Противогазы, — сказала мама-Пежо. — Надо же, я забыла. И главное, глупость же полная, ну как он спасет при ядерном взрыве?

— Лечь ногами к вспышке и накрыться руками, — хихикнул Кабриолет. Он был уже здорово пьян.

— Ногами-то зачем? — нахмурилась юная нимфа, которая анекдот этот, разумеется, не знала, потому что в восьмидесятые еще даже не родилась.

— На живот ногами к взрыву, — поправил Патриот. — Лошара.

Кабриолет не обиделся. Кажется, он даже не расслышал.

— А потом моя мама, — продолжала женщина-Кайен тем же мягким сказочным голосом, — пришла ко мне в комнату, села на кровать и сказала: не надо бояться. Мы в Москве, нас первыми разбомбят. Это всем остальным будет плохо, ядерная зима, радиация. А мы просто исчезнем, и всё. Даже не почувствуем ничего.

Ее татуированная падчерица фыркнула и закатила глаза.

— Господи, — повторила мама-Пежо и без очереди, пропустив нимфу и Кабриолета, вернула «Абсолют» красавице-Кайен.

Та взяла литровую бутылку обеими руками, сделала еще глоток и содрогнулась:

— Простите... Не могу ее совсем. Даже запах не выношу. Традиция какая-то дикая, чтобы на похоронах обязательно водка, и никто же не пьет, всегда остается. Не понимаю, зачем мы купили столько.

— А я люблю, — сказала падчерица с вызовом. — Водку.

— Да потому что нашу надо пить, русскую, а не говно это шведское, — начал Патриот, но поймал взгляд своей румяной жены и быстро добавил: — Пардон, конечно. Ну серьезно, не умеют они.

— Какая... необычная женщина ваша мама, — осторожно сказала хозяйка Пежо.

— Что? — спросила красавица-Кайен. — А, да... пожалуй. Но представляете, мне почему-то помогло, правда. Дети странно устроены. Оказалось, самое страшное было как раз не умереть, а остаться последним. Понимаете? Когда все уже умерли, а ты еще нет.

Девица из Кайен снова фыркнула и отвернулась. Стало тихо. Слышно было, как шелестят лопасти вентилятора под потолком, жух, жух, жух, и гудят лампы. В Пежо легко вздохнул во сне мальчик. <…>

— Да нормально там всё, — сказал Патриот. — Давайте не это. А то договоримся сейчас. Ну какая бомба, ё-моё. Да, Очки? Ляпнул, и ладно.

— А чего нет-то? — с неожиданной яростью спросила его жена, и румянец ее растекся, пополз вниз на шею. — Ты откуда знаешь? Вот дождались, наконец, и сбросили, сволочи американские.

— Чего дождались? Пока вы на дачу поедете? Перестаньте, ну вы же взрослый человек!.. — перебила Саша.

— Вы еще скажите — украинцы, — вставила мама-Пежо ядовито.

— А вот эти могли бы, кстати, — засмеялся Патриот. — Хорошо, у них бомбы нету, а то б они нас прямо вместе с собой подзорвали. Гори, сарай, гори и хата, — сказал он лихо, — только бы у сусіда корова здохла!

Мама-Пежо с облегчением вспыхнула, подалась вперед и заговорила горячо и быстро, и сразу в унисон, на той же высокой ноте затараторила патриотова жена, и даже Саша, вдруг понял Митя, даже она завелась. Задышала, задрала подбородок. Потому что так было легче. Это все равно было лучше, чем тупо допивать теплый «Абсолют» и ждать, когда закончится воздух. <…>

— Мозги вам промывают в интернете! А чей он, вы не думали? А вы подумайте! — говорила как раз жена-Патриот. Голос у нее был живой и почти счастливый.

При «соскальзывающей городской памяти» роль таких социальных институций, как музей, — гигантская, еще более значимая, чем где бы-то ни было. Музей оказывается якорем, фундаментом сообщества: вокруг все меняется, исчезает, а он стоит. Это важно, потому что собственная память у сообщества трудно закрепляется.

https://makersofsiberia.com/lyudi/natalia-fedyanina-pro-norilsk.html

Наталья Федянина крутейшая, рад был познакомиться с ней прошлой осенью и теперь стараюсь следить за всеми ее проектами.