Стоял такой густой туман, что фонарь казался совсем далеким. Крошечное солнце в загазованном воздухе. Загородки видно не было. Вдруг в нескольких метрах от фонаря я заметила белое пятно, более плотное, чем туман.

Я села в постели. Это была то ли тряпка, то ли кусок ткани. Я посмотрела на свои руки и пошевелила ими, все получилось. Паулина, как всегда, спала в кровати напротив моей. Куклы девочек стояли на полках с открытыми глазами и выглядели не более жутко, чем обычно. Я проснулась в своей настоящей комнате, а снаружи эта штука развевалась на ветру — таком сильном, что туман, казалось, слегка расступился.

Это была женская фигура в белом платье.

— Мама!

Я вскочила и помчалась в спальню родителей. Спина у меня была мокрая, ступни — ледяные. Кровать была в беспорядке, окно открыто, газовые занавески вздымались на ветру.

Я проверила на балконе, в ванной, в шкафу. Обежала другие комнаты и вторую ванную. Зовя ее, сбежала вниз по лестнице. Мамы не было ни в большой гостиной, ни в столовой, ни на кухне, где на барной стойке стояла пустая бутылка из-под виски. Ни в кабинете, ни в гостиной с камином. Я открыла раздвижную дверь и выглянула на террасу.

— Мама…

Не было видно ни зги.

— Мама!

Я выбежала на террасу. Холодный ветер растрепал мне волосы и рассыпал мурашки по коже. Мне захотелось упасть на землю и разрыдаться, больше не искать ее. Пускай прыгнет в пропасть и никогда не возвращается, а я останусь с папой и утону в море его молчания. И все же я металась по террасе, а потом, убедившись, что там мамы нет, вернулась в дом.

Поднялась по лестнице. Страх бился в моем сердце, будто зверь. Я распахнула дверь в сад. Туман, сгустившийся под светом из дома, несся со скоростью ветра; ветер качал деревья и завывал яростно, будто призрак.

Я прошла по дорожке вдоль дома и двинулась дальше по траве, ветер дул мне в лицо. Я спустилась пониже: в тумане материализовались фонарь, загородка, хлипкая и низенькая, неспособная ничего и никого удержать, и человеческая фигура — ноги в грязи, руки придерживают над землей подол белого платья. У нее были мамины густые волосы и ее белый халат.

— Мама.

Мне было страшно: вдруг фигура сейчас обернется, и окажется, что это не мама, а Ребека.

— Мама?

Со спины — вылитая мама, а спереди — труп.

— Тезка, — тихонько сказала я.

Фигура обернулась. Это была мама, живая и здоровая.

— Что ты делаешь?

— Вышла прогуляться.

Посреди ночи, в пижаме и без обуви, как Натали Вуд.

— Я никогда не была в этой части финки.

А рядом — многометровая пропасть.

— Давненько мы с тобой не ходили гулять, да?

Голос у нее был странный, пьяный. В руке она держала бокал. Она пошатнулась. Я подошла поближе и взяла ее за предплечье, такое худое, что пальцы мои почти сомкнулись. Как у Карен Карпентер.

— Пойдем домой, мам.

— Завтра пойдем с тобой гулять. Обещаю.

Пропасть была прямо за ней, в паре шагов. Хоть ее и не было видно из-за тумана, она была там, такая же глубокая, как та, в которой погибла княгиня Грейс. Мама чувствовала исходившую от пропасти силу, как будто снизу ее кто-то дергал за нитку.

— Косточки рассыпались.

— Ребеки?

— Ей-то удалось довести дело до конца.

И я увидела ее в маминых глазах. Пропасть у нее внутри, такую же, как у погибших женщин, как у Глории Инес, бездонную пропасть, которую ничем было не утолить.

— Это идеальное место, чтобы исчезнуть.

— Пойдем, — сказала я и потянула ее за руку.

Любимый жанр декабрьских интернетов — нарезка из главных фильмов уходящего года. Последние годы в этом жанре круче всех выступает пользователь Sleepy Skunk, но по запросу «movie mashup» в замедленном ютубе можно найти еще много всякого классного. Даже «Кинопоиск» смог в этом году сделать хорошо. Когда-нибудь освою искусство монтажа (пока что моя вершина — видео про бывшую дачу и убийственное лето) настолько, что буду не коллажи делать в декабре, а такие мэшапы (никогда).

Восемьсот шестьдесят первая.

За год посмотрел 212 фильмов (что? да!); полный список, как обычно, в фейсбуке, а здесь, как год назад, обозначу свой топ-10.

10. «Подай знак» (2024)
9. «Конклав» (2024)
8. «Ребел-Ридж» (2024)
7. «Мастер и Маргарита» (2024)
6. «Дикий робот» (2024)
5. «Претенденты» (2024)
4. «Каникулы» (2023)
3. «Анора» (2024)
2. «Эмилия Перес» (2024)
1. «Падение империи» (2024)

Год назад выдумывать подробные номинации не было сил, в этом же они у меня есть — спасибо людям (и псу), концертам, путешествиям, фильмам, книгам и венлафаксину. Мне самому нынешние итоги года нравятся, значит, и год, несмотря ни на что, был ок. С наступающим, дорогие, до встречи в следующем.

Бонус-ролик к истории о новогодних тусовках у Варшал: слепил сейчас из шести 30-секундных видео (спасибо Олежику, который всё фиксировал за нами — как бы иначе мы увидели эти моменты 1 января и 31 декабря 2006 года в 2025 году) три минуты вполне исторического кринжа. Каким в свои 21-22 я был смешным, не правда ли?

Знание о существовании переломных моментов пробуждает непреодолимый соблазн заняться социальным инжинирингом: манипулировать количеством женщин в советах директоров и чернокожих учеников в классах начальной школы. Но это не так-то просто.

Мужчина, которого не взяли на работу, потому что количество женщин в компании ещё не достигло переломного момента, вряд ли будет удовлетворён подобным объяснением. Директору школы, который помещает всех представителей нацменьшинств в один класс, будет очень трудно объяснить свой эксперимент родителям. Мы избегаем простых решений, которые подсказывают нам переломные моменты, потому, что решения не такие уж простые. Вот почему большинство людей, которые прибегают к манипуляциям с переломными моментами, делают это тайно.

https://syg.ma/@paranteza/malkolm-gladuell-mest-perelomnogo-momenta

Оказывается, у Малкольма Гладуэлла осенью вышла восьмая книга «Месть переломного момента» (к 25-летию его первого суперхита «Переломный момент»), и на «Сигме» уже есть ее «сокращенная версия» в приличном переводе на русский язык. Гладуэлл, конечно, тот еще манипулятор (была в годы моей юности еще такая емкая дефиниция «пиздобол-собеседник»; вот это тоже он), я легко могу понять критиков, но как же увлекательно он пишет, зараза! Манипулируйте мною, мистер Гладуэлл, не переставайте.

Циплаков выложил «Артёма Томилова» в открытый доступ, посмотрите!

https://news.1rj.ru/str/artemtomilovdoc/104

Прочитав заметку «Ъ» про выход биографии Мазаева, переслушал «Хорошие новости» «Морального кодекса», один из лучших русских альбомов в принципе. Обожаю его нестареющее звучание и печально соглашаюсь с мнением автора:

…чудо «Морального кодекса» состоит в идеально соразмерном сосуществовании голоса, партий электрогитары, ритм-секции, стихов и мелодий. Вряд ли на российской сцене можно назвать еще хотя бы один коллектив, чей успех в такой же степени был бы обусловлен взаимодействием людей в нем. Поэтому сегодняшний «Моральный кодекс» — без гитариста Николая Девлет-Кильдеева, ритм-секции «Солич—Кистенев», визионерских задвигов поэта Павла Жагуна и практически без новых песен — это все же, скорее, кавер-группа, нежели «Моральный кодекс».

Отредактировал свой пост с итогами года, потому что 31 декабря забыл о спектаклях, но «Парадокс об актере и жестокости» Юрия Квятковского в театре «Старый дом» и «Мертвые души» Андрея Прикотенко в театре «Красный факел» заслужили места в итогах как важные события 2024-го.

И хорошо, что вспомнил и подправил всего три дня спустя. А то в случае с клипом-2019 я только летом 2020-го сообразил, что «Портвейн» у OQJAV, конечно, прекрасен, но победителем в номинации должен был стать «Всё как у людей» Noize MC. И не править же пост через полгода, правда?

Наверно звучит смешно, никто бы не заметил, но итоги года мне на самом деле очень важны.

Редактировать уже вышедшее в свет мне в принципе западло. Я же 10 лет работал в печатных СМИ, я привык писать так, чтобы не жалеть, что уже не перепишешь! Итоги года до этого редактировал один раз, 18 лет назад — заменил «Возвращение» в топ-10 фильмов года «Охотой на пиранью». Макеенко меня потом гнобила, что я предпочел Альмодовару российский боевик. Но сердцу же не прикажешь.

Спасибо тебе, реклама в твиттере, а как теперь перестать это хотеть?

http://arlistic.co/doghoodies

В рубрике «Пересмотрел» — «Отпуск по обмену»: Кэмерон Диас и Кейт Уинслет меняются на Рождество домами (городами, странами и континентами: одна живет в Лос-Анджелесе, другая — под Лондоном) и влюбляются в Джуда Лоу и, соответственно, в Джека Блэка. Новогодний ромком 2006 года в 40 смотрится иначе, чем в 22-26 (не помню, когда и с кем я смотрел «Отпуск» впервые): очевидно, потому что ты больше ценишь отношения и когда всё получается.

На автомате сравниваешь четырех главных актеров с ними же нынешними. Кейт Уинслет играет сплошь серьезные роли, осенью ей стукнет 50, а Джеку Блэку уже 55, он отрастил бороду и всё так же звездит в комедиях. Джуд Лоу появляется в двух-трех картинах каждый год, а у Кэмерон Диас в январе выходит первый фильм за 10 лет; обоим, кстати, по 52.

Режиссерка Нэнси Майерс сняла свои самые известные фильмы до «Отпуска»: «Любовь по правилам и без», «Чего хотят женщины», «Ловушка для родителей» (узнал, что она снята по мотивам повести «Двойная Лоттхен», и взялся перечитывать Эрика Кестнера).

Самой страшной сказкой для меня был «Колобок». Колобок — это же голова. И это, конечно, хоррор. Я не понимаю, почему дети не писаются от ужаса, когда слышат историю про Колобка. Причем финал у «Колобка» вообще не страшный, Лисичка просто прекратила его страдания. Страшно все, что с ним происходит до этого. Мне было 4–5 лет, и я пыталась представить себе жизнь этой головы. Есть ли у него еще какие-то кости? Он же катится — как он регулирует свои движения? А если грязь попала в нос, как он сморкается? У него же ручек нет. Как голова ходит в туалет? И я думала: «Господи, какое счастье, что я не Колобок». Я прям чувствовала всю его боль. А это же еще и кусок хлеба, который все хотят съесть. Интересно, черствеет он или нет? Плесневеет ли, если намок под дождем? То есть, наверное, это еще и довольно быстро надвигающаяся старость.

https://seance.ru/articles/starobinets-2024/

Интервью Анны Старобинец про сказки, антиутопии и реальность, интересное.

Нельзя не воспринимать сборник «Нет никакой Москвы» как ответ сборнику «Скоро Москва»: читая книгу Анны Шипиловой, думал об Алле Горбуновой — что первая по силе воздействия ее прозы чем-то похожа на вторую, только мистики нет и форточек в потустороннее. В новой книжке, маленькой (от силы одна шестая «Конца света…»), но крепкой, всякое мистическое тоже имеется. Тексты из нее написаны в разных жанрах: автофикшен про университет, постхоррор про лес и его обитателей, реалистическая проза про четырехлетнего Игната и гастарбайтера Рустама, фэнтези про летающего котенка… Сначала включение этих рассказов в одну книгу может вызвать удивление, но вскоре вы почувствуете, что их объединяет (нет, не только «идея движения от постижимого мира к дружбе с непохожим и чуждым», но спасибо, конечно, за подсказку, аннотация на обложке) ощущение момента, когда, ну знаете, дальше жить невозможно, но жить дальше необходимо, поэтому приходится пренебречь и вальсировать, назло всем. Скоро Москва? Нет никакой Москвы? Да ну и хер с ней.

В те годы у меня был вордовский файл на компе. Он назывался «тупик». Он состоял из мыслей-набросков о том, как мне выйти из этого жизненного тупика. Там были названия журналов и издательств, в которые я была готова предложить себя в качестве работника. Были фамилии людей, к которым, по моим понятиям, в самом крайнем случае можно было бы обратиться с вопросом, не могут ли они предложить мне какую-нибудь работу. Были мысли о том, чтобы устроиться администратором в салон красоты, горничной в отель, редактором на ТВ. Особо была выделена идея о том, чтобы осваивать репетиторство — подготовку к ЕГЭ, в первую очередь по обществознанию. В этом файле были ссылки на вакансии курьера, была расписана стратегия как все-таки вернуться к научной работе и защитить диссертацию, оформившись соискателем, мысли о том, чтобы получить второе образование, поступить куда-нибудь в магистратуру. Я думала о возможности работы секретарем, редактором, корректором, школьным учителем, переводчиком на фрилансе, водителем трамвая. Искала варианты сборки косметических комплектов на дому: упаковывать косметику в коробочки, чем больше упакуешь — тем больше заработаешь. Я думала о возможной работе библиотекарем, копирайтером, журналистом, экскурсоводом, няней или гувернанткой. Также я писала в этом файле о тех видах деятельности, которые мне интересны: о желании изучать психоанализ, научиться снимать фильмы и писать сценарии, а также выучить несколько иностранных языков и, кстати, подтянуть мой английский. Это был особый файл, файл-медитация: посмотришь на него — и кажется, что у тебя есть Будущее. По крайней мере, так кажется из той перспективы, когда это твой файл. Когда это чужой файл, и ты смотришь на него — наверное, кажется ровно наоборот: что у автора этого файла нет Будущего.

<…> Почему я плакала иногда на рабочем месте? Не из-за работы, конечно. Я любила свою работу — и в редакции, и преподавательскую, — как старалась любить любую работу, несмотря на ее тщетность, несмотря на усталость, и разочарование, и постоянное желание идти-идти по дороге, а потом лечь, закрыть глаза и умереть. Я ездила преподавать за 1400 рублей в месяц, и у меня иногда не было денег на метро, приходилось просить у родственников на жетон, чтобы добраться до работы. Доживал свои последние годы мой первый брак. Для того чтобы это пережить, мне нужно было вытащить кол из головы. Кол звучал так: если любовь и тем более поженились — это должно быть на всю жизнь. Это был не единственный кол в моей голове. Вся моя сфера идеалов и ценностей была построена как сложная система колов, воткнутых в голову. Заниматься философией и преподавать — это тоже был кол в голове. Поэзия — это даже не кол, это сверхкол, безусловная доминанта. Ну и еще много других колов: любовь к Родине и то, что за границу уезжать жить нельзя; то, что нельзя жить комфортно и в свое удовольствие, а нужно гореть и страдать; то, что энтропию нужно превозмогать творческим сверхусилием; то, что лучше быть душевнобольным, чем адекватным, вменяемым человеком; то, что брать деньги за работу, которую ты любишь, как-то неловко; то, что счастье — это то, чего стоит по возможности избегать. Были и довольно странные колы, например, такой: если у меня есть возлюбленный, надо периодически ебаться с первыми встречными, чтобы мир меня не поймал через эту любовь. Ну и так далее.

Изменилась ли я, избавилась ли от этих колов? Да ни хера! Все мои колы по-прежнему со мной, правда, я над ними поработала, так сказать, пообтесала их, и теперь лучше осознаю их необходимость, а свобода это и есть осознанная необходимость, как говорил мой дедушка. Все мои колы по-прежнему украшают мою голову как своеобразный идеалистический ирокез, и я ими весьма горжусь, потому что мало кто, честно говоря, может похвастаться таким отменным и по-своему классическим набором колов. Только на месте того самого кола, который был про то, что если любовь и тем более поженились — это должно быть на всю жизнь, осталась с тех самых пор какая-то саднящая дыра. И еще у меня появилась способность эти колы вытаскивать и обратно вставлять в свою голову по своему желанию.

#чорныйвоздух

Дооождь в этом маленьком городе, мааленньком городе, как ты писал когда-то. Расстоянье не больше мыши в ладони. Здесь бывают большие ливни, на этот случай куплены сапоги из резины финского производства в ближайшем секонде, на углу улицы, где ты меня ожидал однажды. До сих пор спотыкаюсь, как вижу тебя, твой призрак. Не могу заходить в забегаловку у вокзала, откуда мы посылали селфи друзьям в Одессу, город тогда бомбили. Рядом сидели русские мужики, старые люмпены, обсуждали Путина в его праве. Ты поморщился, и от брезгливости, и от боли, и сказал: уходим.

Как рассказала потом Елена, слух у тебя был, как у летучей мыши. Ты слышал то, что не слышат обычно люди: звуки далёких окраин, пение ангелов, тайные знаки, мучительные, до головной боли. Видел то, что не видят люди. Писал, как люди не пишут. Говорил так, что тебя не понимали, но кажется, это ты специально, чтобы тебя не слишком-то понимали. Чтобы тебя ловили, но не поймали

В день твоих похорон дождь моросил, закрывая деревья, хвойную зелень, часовню, краткий путь за чёрным автомобилем, увозившим тебя в крематорий. Я бы совсем не хотела таких историй. Но тут ничего не поделать. Всё, что я могла поделать, уже неважно. Мне остался твой город. Я поменяла одежду и ряд привычек. Кофе прекрасен, коты и художники тоже. Улица, где ты жил и воспел её, в полном порядке, только свадебные салоны смешат и несколько раздражают: слишком старый район, и откуда здесь столько свадеб. Мы гуляем с собакой Сережи и Вики, идём в пивную, с собакой можно. Ни к кому, ни к чему тебя более не ревную, всё наконец оказалось бессмысленно и ничтожно. Кстати, собака у них из приюта, чёрная, гладкошёрстная, девочка и красотка. Не уверена, успел ли ты познакомиться с нею. Я до сих пор с собаками не так чтобы хорошо умею

Только не снись мне больше в мучениях и тревоге, не домогайся из мира, куда не бывает входа, доступа нет, и домой более нет возврата. Сердце моё, дорогое мне сердце любовника, друга, отца и брата, пепел твой стучит в моё сердце. Каждый и умирал, и умирает, как лох, практически в одиночку. Почку нельзя продать за тебя, а жаль, я продала б свою почку.

Елена Фанайлова

Разбирая различия между двумя видами переносных аудиоустройств: бумбоксом и плеером Walkman, Александр Вехелиа показывает, что оба поначалу воспринимались как «антисоциальные»: первый ассоциировался с шумом, атакующим уши несчастных прохожих, второй — с жестом подростка, который не желает слушать старших, поэтому затыкает уши наушниками. Однако впоследствии плеер стал неотъемлемой частью городского пространства, потому что предлагал границу между приватным и публичным. Парадокс звуковых технологий в том, что они, с одной стороны, создают чудовищный звуковой натиск, характерный для современной жизни, а с другой — позволяют от него укрыться (как можно укрыться с помощью собственной музыки в маршрутке, где по радио играет что-то неприятное и чуждое).

https://syg.ma/@anna-nizhnik/fenomenologiya-pleera-ot-filma-brat-k-rossiyskoy-sovremennosti