Из-за аэрофобии Кира пропускает похороны отца, но это не страшно: они много лет не разговаривали, и покойный, положа руку на сердце, был, судя по флешбэкам, мерзким козлиной. Разбирая в Дивногорске отцовские вещи, она осознает, что это из-за него в городе много раз пропадали без вести девушки.

От Аси Демишкевич после книжки «Раз мальчишка, два мальчишка» невольно ждешь страшной сказки. Роман «Под рекой» — по сути, она и есть. Особенно когда ты бывал в Дивногорске и представляешь, как именно там мир героев разрывает хтонь, которая всегда была рядом, а они не знали. Ненормальность и норма — еще одна ключевая тема книги, и здорово, что она эту тему поднимает: «О чем мы все тогда думали, смеясь над насилием в нашей семье? Оно стало таким ожидаемым и привычным, что даже научилось вызывать смех».

Ленивый не сравнит с «Детьми в гараже моего папы», хотя о теме отношений с отцами в последнее время в принципе многое не дает забывать — книги, сериалы, кино, мультики Pixar. Учимся говорить о том, про что учили молчать.

После долгого пути по берегу Енисея машина снова поднимается вверх, и на небольшом холме на фоне сосен я вижу стелу с надписью «Дивногорск». Я почему-то вздрагиваю, как будто должна была увидеть что-то совсем другое. Сестра замечает мое странное движение.

— А ты что ожидала? Твин Пикс? — тут же злорадно комментирует она.

— Да нет, — бурчу я, меня слишком занимает вид из окна, чтобы придумывать остроумный ответ. В кармане я сжимаю свернутую пополам десятирублевую купюру — и Дивногорск впускает меня.

Дорога от стелы раздваивается: вправо и вниз — на Набережную к Енисею, и вверх, вверх, вверх — во все остальные части города. После плоского аккуратного Петербурга мне кажется невероятным, что дома могут вот так карабкаться на гору, так что каждая следующая улица находится выше, чем предыдущая. Дома останавливаются только у Слаломной горы — на нее им уже не забраться.

<…> А вот любимых мной двухэтажных деревянных домиков, словно нарисованных художником-примитивистом, в Дивногорске почти не осталось. В детстве я часто ходила мимо них вверх и вниз, и каждый раз мне казалось, что в их облике появлялось что-то новое, будто художник никак не мог остановиться и все время что-то подрисовывал.

Теперь на месте деревянных домов появились новые — кирпичные, но тоже двух-трехэтажные, и мне нравится, что в Дивногорске по-прежнему мало высоких зданий и все еще много деревьев. Возможно, их даже стало больше, как будто лес пытается вернуть себе все, что у него когда-то забрали.

— Будь с мамой повежливее, не придирайся, — проинструктировала перед квартирой сестра.

Мне захотелось отправить ее куда-нибудь подальше с этими нотациями, но я молчала, разглядывая хлипкую старую дверь и перемотанную скотчем сломанную ручку. <…>

Пока мы сидим за столом, который тоже весь заставлен какими-то банками и вазочками, так что нам троим едва хватает места, я разглядываю маму, разглядываю ее старость. Ее помутневшие зеленые глаза, желтую кожу и морщины, которых не так уж и много.

Я говорю, что у мамы красивая прическа, и мне хочется, чтобы она тоже сказала, что у меня красивая прическа. Хочется, чтобы она посмотрела на меня. Но в нашей семье так не принято, никто ни на кого подолгу не смотрит, как будто боится увидеть что-то лишнее.

Сначала мы просто едим и я рассказываю, как три дня ехала в поезде, а мама — про дела на даче и про то, как лечила зубы и это ей «влетело в копеечку». Про отца никто даже не упоминает, и мне начинает казаться, что сейчас раздастся быстрый требовательный стук в дверь и он как ни в чем не бывало присоединится к нашему застолью, даже не сняв ботинки.

Убрав лишнюю посуду, мама достает вино из холодильника, и я понимаю, к чему идет дело.

— Давайте помянем… — Мама замолкает, подыскивая подходящее слово. Мне уже кажется, что сейчас она назовет его по имени, чего не делала никогда в жизни, по крайней мере, не при нас с сестрой.

Интересно, как бы она сказала — «Виктор», или «Витя», или еще как-то? Или, может, ласково — «Витенька»? Ви-и-и-тенька. Нет, «Витенька» мать бы точно не сказала.

Я пялюсь в тарелку, жду маминых слов, наматываю имя Виктор на вилку, делаю его коротким и снова распускаю во всю длину. Отец никак не ассоциируется с «Виктором», он был просто отец — человек без имени.

У матери тоже нет имени, она — мать. А у нас с сестрой имена почему-то есть, зато нет названия, обозначающего связь с родителями, — в нашей квартире никогда не звучат слова «дочка», «доченька», «доча». Как будто стараясь заполнить эту пустоту, мы с сестрой называем друг друга только «сестра». Но если нам с ней когда-нибудь надоест эта игра, то никого не удивят наши имена: называть сестру по имени — это нормально. Почему тогда я не могу назвать по имени свою мать? Я знаю ее тридцать пять лет и ни разу не обращалась к ней так, как мне самой кажется правильным.

Что она, интересно, сказала бы: удивилась, обиделась или испугалась? А может, обрадовалась бы, потому что я наконец расколдовала ее и из человека-функции она снова превратилась в просто человека.

А еще интересно, расколдовала бы она меня в ответ, назвав дочерью?

Вторая часть альбома «Секрета» «SPB FM Stereo» начинается с ее самой интересной песни: боевик «Monstera sheda la terra» докажет сомневающимся, что Леонидов и Фоменко не разучились сочинять шлягеры и по-прежнему в форме. Остальные восемь треков не хуже, но в целом сборник звучит как-то чересчур одинаково, пусть даже и «одинаково хорошо», и отдельные строки («Она была феноменальна, на завтрак ела семена льна»), как ни обидно, запоминаются сильнее песен. Впрочем, не так уж и часто сейчас выходят «Просто Хорошие Альбомы», чтобы мы имели право воротить нос и придираться.

В разгар «золотой горячки», охватившей Сибирь в 1840-х гг., миллионер Философ Горохов возводит в центре Томска особняк с обширным садом, поражавшим даже столичных гостей. В саду он размещает беседки в китайском стиле, различные статуи и оранжереи с тропическими растениями, смело перекидывает прямо над прудом остекленный танцевальный павильон. Участникам гороховских пиршеств еду подают на фарфоровых тарелках, на которых изображен этот же сад. Превращение жизни на задворках империи в сплошной праздник среди античных и восточных декораций — отчасти тоже эксперимент, пусть и ограниченного масштаба.

https://gorky.media/fragments/sibirskie-afiny-i-sibirskoe-cikago

Ничего себе, сто раз ходил мимо Дома офицеров в Томске, но не знал, что на его месте когда-то было такое роскошество.

Трагическая новость — умер издатель Игорь Захаров, фигура, достойная не жалкого некролога, а отдельной книги. Написал про него для модного сайта «Горький».

В 1998 году именно Захаров открывает миру Фандорина (иноагент). Первая легенда гласит, что именно тогда в издательстве приняли смелое решение: фамилию Чхартишвили (иноагент) не запомнит и не выговорит ни один товаровед книжного магазина, поэтому на обложках исторических детективов будет написано Акунин (иноагент). Смех смехом, а ведь тогда была популярная версия, что «Азазель» написал молодой профессор литературы из РГГУ Дмитрий Бак. Вторая легенда гласит, что самые легкие деньги в Москве 1998 года выглядели так: покупаешь за 40 рублей Акунина через задний кирильцо в издательстве, продаешь с рук за 80 рублей на развале у метро. Или даже за 160?

17 октября 1994 года 27-летний Дмитрий Холодов погиб от взрыва в редакции «МК». Десятилетний я ничего про это не слышал и узнал, что такое «убийство журналиста», чуть позже благодаря Владиславу Листьеву. Евгении Некрасовой в октябре 1994-го было девять, но мимо нее эта история пройти не могла: она росла в Климовске, где вырос Холодов, училась в той же школе, ходила по названной его именем улице. «Улица Холодова» — «книга-удивление» о том, как его смерть повлияла на Некрасову и на ее отношение к девяностым, свободе, правде и журналистике. Читать про детство писательницы («Мне хотелось умереть с первого класса и лет до двадцати пяти» — практически, извините, саммари), честно, не так интересно, как про Холодова (или просто подустал от автофикшена?), зато нет вопросов к оформлению книги: художница Вера Ломакина, также жившая в Климовске, блестяще отразила в своей графике дух «Улицы» и ее хронотопа. А еще я окончательно убедился, что «иллюстраторка» или «редакторка», например, мне ок, а от «коллежанки» у меня тик.

Когда Дима не ездит к войне, он продолжает воевать в Москве, в которой официально мир. Путы крепки. Дима чувствует себя мушкетеро-красноармейцем, вместо шпаги-штыка или ружья у него печатная машинка. Дома у него есть компьютер, который он сам собрал, прямо как новый Питер Паркер, а как прежне-прежний Питер Паркер, Холодов сам фотографирует, когда с ним в командировки не отправляется фотокор. Он же не просто пишуще-воюющий, он инженер, он супергерой в квадрате. Паркера укусил радиоактивный паук, Холодова укусила война.

<…> Дима воюет с теми, которые должны профессионально защищать родину или быть готовыми к ее защите, но делают это плохо и на этом плохом зарабатывают деньги. Это делают те, кто наверху и иногда посредине армии. Войне все это ужасно нравится. И ворующие, и воюющий с ними Дима. Он совсем недавно на этой своей священной службе, но уже знает многих, даже тех форменных людей, которые сидят ближе к вершкам. Они очень недовольны происходящим, может быть даже страдают, но боятся потерять на плечах звезды и поэтому сами не высказываются напрямую, а рассказывают Диме разные истории. Он все услышанное, нарасследованное соединяет в свои статьи. У двадцатипятилетнего пишущего солдата своя рубрика в самой популярной постсоветской газете. Рубрика называется «Караул». Война смеется, ее все устраивает, ей ничего больше не надо делать. Люди все сделают сами.

Дима на карауле, и ему ничего не страшно. Он рассказывает обо всем том, что его возмущает. Он пишет о том, что у военных малых и некоторых средних званий нет еды, оружия, обмундирования, чтобы служить и защищать. Что солдаты вместо заботы о родине строят дачи генералам.

Дима пишет о том, как воздушное защитное кольцо Проржавевшей теряет свою силу. Он, очевидно, переживает утрату всего военного-советского. Морские железные монстры войны не плавают — он переживает. Дима видит распад, Дима пишет — караул.

Дима волнуется за судьбу всего военного и космического на землях отделившихся теперь от Бывшего советского царства отдельных царств. Он много пишет про металлические единицы, про цифры в рублях и долларах. Про то, сколько таких единиц пропало. Про то, сколько теперь Проржавевшей будет стоит брать в аренду свой космодром.

Дима пишет о том, как войска уходят из немецкого полцарства и с северных морей, принадлежавших раньше Проржавевшей, и вместе с ними уходит все оружие, танки и прочие средства войны. Люди, бывает, доходят до цели, если они не мертвые души, а оружие исчезает тоннами своего железа, которое переплавляется в золото, или чаще всего превращается в денежные бумажки, и не рубли. Вокруг этого путешествия Бывших советских войск с запада на восток и их опасных железяк домой появляется целая торгующая компания. Входящие в нее генералы и их помощники становятся очень богатыми с заграничными счетами. Это все известно на вершках. Об этом всем Дима рассказывает особенно много и особенно зло. Он так и пишет — «мафия».

Идет великое воровство всего того, что строили-делали-проектировали-придумали-конструировали-сваривали тонны советских людей в шарашках, лагерях, тихих закрытых и полузакрытых военных городах, на закрытых предприятиях. Того, что делали Димины родители.

Военные малых и средних званий, выведенные из западного полцарства или из более бедных бывших территорий Проржавевшей, обнаруживают, возвращаясь домой, для себя ничего. Их селят в бараках с деревянными перегородками между семьями, с одной кухней и туалетом на множество человек. Охраняющие или воюющие на окоемках, возвращающиеся с бывших земель Бывшего советского царства, военные люди малых и средних званий начинают сами слать Диме письма и рассказывать о неправильных, нечестных, возмутительных вещах. Дима слушает голоса «простых» военных. Они доверяют ему. <…>

Дима пишет с каждым своим материалом все горше, злее и грубее. Он теряет ангельскость, защиту от бед, все больще становится человеком. Где-то ошибается, преувеличивает, не перепроверяет информацию. Очень хочет собирать грибы. Быть дома с семьей и есть селедку под шубой. Но у него нет времени. Он теперь генерал похода против нечестных генералов.

Кто-то мог бы решить, что в моде на лысых русских в американском кино виноват Юра Борисов, но вот Юрий Колокольников, напоминаю, там давно уже блистает (от «Игры престолов» до «Белого лотоса», от Кристофера Нолана до Майкла Бэя), а Никита Кукушкин вместе с ним у Даррена Аронофски еще до хайпа вокруг «Оскара» сниматься начал. От хороших лысых русских американскому кино будет только лучше, я уверен. Другой вопрос — как перестать думать о том, что у Аронофски был роман с дочерью бывшей супруги Колокольникова.

Обложка британского журнала Grazia.

Реальная.

Я скорее техник, а в творческих, художественных заслугах «виноваты» режиссеры. С ними везло. А я мог найти способ решить их задачи с помощью техники. Это позволяло максимально точно и ярко визуализировать сценарный текст.

https://seance.ru/blog/prirodnij-svet-2025/

Дети без имен растут в интернате для больных старостью. Мужчина влюбляется в голограмму. Учитель и адвокат по вечерам встречаются на набережной, чтобы раскурить на закате косячок. Девочка верит, что папа не ушел, а превратился в кролика. Мальчик выпрашивает у отца в магазине «Мир сладостей» кассовый аппарат. После войны с Мексикой и переизбрания Трампа на третий срок в США мобилизуют тинейджеров в специальную роту «Четырнадцать плюс». Женщина создает приложение мониторинга ближайших бомжей, чтобы богачи тешили свое самолюбие, когда их благодарят за подачки. Менеджер квест-комнаты — инопланетянин.

Пост про книгу Этгара Керета был одной из первых рецензий в этом канале, и как же здорово, что его продолжают переводить. Сборник «Поломка на краю галактики» — новая порция рассказов Керета в переводе Линор Горалик. Каждый из них (смешной, фантастический, реалистичный, все хороши) полон отчаянной ПЕЧАЛИ, которой сразу хочется делиться с другими. Если уж нам всем суждено печалиться, пусть лучше это будет именно так.

Худой человек упал на пол в кафе. Он даже представить себе не мог, что боль в животе бывает такой сильной. Приступы неудержимых судорог сотрясали его тело. “Вот что люди чувствуют, когда вот-вот умрут, — подумал он. — Но не может быть, что это конец. Я слишком молод. И слишком стыдно умереть вот так: в шортах и кроксах на полу кафе, которое когда-то было крутым, но уже много лет просто пытается как-то выжить”. Он открыл рот, чтобы позвать на помощь, но в легких не хватило воздуха. Этот рассказ не о нем.

Официантку, которая подошла к худому человеку, звали Галя. Она никогда не думала, что будет официанткой. Она всегда мечтала работать с маленькими детьми. Но работа с детьми не приносит денег. А работа официанткой приносит. Не бог весть сколько, но достаточно, чтобы платить за квартиру. И еще немножко. В этом году Галя начала учиться на кафедре специальной педагогики в Бейт-Барель и в дни учебы работала в вечернюю смену. По вечерам Галя зарабатывала меньше половины того, что выходило по утрам, но учеба была ей важна.

— Ты в порядке? — спросила она человека на полу. Она знала, что он не в порядке, но все равно спросила. Этот рассказ и не о ней тоже.

— Я умираю, — сказал ей этот человек. — Я умираю. Вызовите “скорую”!

— Не имеет смысла, — небрежно заметил кто-то смуглый и волосатый, сидевший у барной стойки и читавший The Marker. — Пока приедут, пройдет час. Из-за забастовки они сегодня работают в субботнем режиме. — Сказав это, он встал и взвалил худого себе на спину. — Я отвезу его в приемный покой. Моя машина тут со­всем рядом.

Он сделал это, потому что был хорошим человеком и хотел, чтобы официантка это заметила. Он только что развелся, и флегматичность официантки чем-то завораживала его. Он был старше ее как минимум на десять лет, но все равно мог представить себе, что они будут вместе. Этот рассказ и не о нем тоже.

Все дороги до больницы “Ихилов” были забиты пробками. Худой, лежавший на заднем сиденье, еле слышно стонал и обслюнявил волосатому обивку новой спортивной “альфа-ромео”. Когда волосатый развелся, друзья сказали ему, что он обязан сменить свой семейный “мицубиси” на машину неженатого человека. Девушки многое узнают о тебе по машине, которую ты водишь. “Альфа-ромео” говорит: “Класс­ный мужик, молод душой, ищет приключений”. В конце концов, даже этот худой, который сейчас извивался на заднем сиденье, был приключением. “Я сейчас вроде «скорой», — думал волосатый. — У меня нет мигалки, но я могу сигналить другим машинам, чтобы дали мне дорогу. Я могу проезжать на красный, как в кино”. И когда он подумал об этом и выжал газ почти в пол, ему в бок въехал белый грузовик марки “рено”. Водитель “рено” был религиозным евреем. Водитель “рено” не был пристегнут. Столкновение убило его на месте. Этот рассказ и не о нем тоже.

Кто был виноват в столкновении? Волосатый, который гнал машину и проигнорировал знак остановки? Водитель грузовика, который не пристегнулся и тоже превысил допустимую скорость? В этой аварии виноват только один человек. Зачем я выдумал всех этих людей? Зачем я убил человека в кипе, который не сделал мне ничего дурного? Зачем я причинил боль худому человеку, которого вообще не существует? Зачем разрушил семейную ячейку смуглого волосатого мужчины? Тот факт, что ты кого-то выдумал, абсолютно не снимает с те­бя ответственности за него. И, в отличие от реальной жизни, где можно пожать плечами и указать пальцем на небо, здесь у тебя нет оправданий: ты и есть небо. Если твой герой терпит неудачу, то только потому, что ты заставил его потерпеть не­удачу. Если с ним происходит дурное, то только потому, что ты пожелал ему дурного. Ты пожелал ему искупаться в крови.

Моя жена входит в комнату и спрашивает:

— Ты пишешь?

Она хочет что-то спросить. Что-то другое. Я ви­жу по лицу. Но в то же время она не хочет мне мешать. Не хочет, но уже мешает. Я говорю ей, что да, но это неважно. Говорю, что рассказ у меня не вытанцовывается. Что это вообще не рассказ. Это зуд. Грибок под ногтем. Она кивает, словно понимает, о чем я говорю. Она не понимает. Это не значит, что она меня не любит. Можно любить, не понимая.