Читать эту ахинею стыдно и страшновато одновременно. Стыдно, что кто-то в здравом уме предлагает этот продукт читателю, страшно, что в нашей профессии хватает живых людей, которые примерно так и пишут.

https://theblueprint.ru/lifestyle/society/ai-issue-jornalism

Я смотрел на капибару и видел все те годы, что провел в клетке неразделенной любви. Наконец-то мне встретилось существо, которое было таким же дурацким, как я, но при этом таким милым, что пробуждало во мне ностальгию по прежнему себе.

https://newochem.io/kapibary/

Восхищался капибарами задолго до того, как это стало модным (не будет пруфов, верьте на слово).

После отличного «Последнего дня лета» боялся, будет ли следующая книга Андрея Подшибякина такой же страшной и такой же классной. Жутко? Да. Круто? И да, и нет.

В сборник «Голодный мир» вошла короткая проза, в которой автор расправился с годными идеями, не желавшими растягиваться до романа: «Я долго не знал, что́ со всем этим делать — нейросеть-демон, мерцающее присутствие исполнителя желаний, созданная вампирами иллюзия реальности, пенсионеры-каннибалы, запертая хозяйская комната, за дверью которой живет ад». Все рассказы концептуально складываются в паноптикум: герои живут в одном городе, ставшем ближе к дьяволу, чем к богу, хоть и похорошевшем.

Есть и минусы: повторы приема заставляют уже на второй новелле видеть в каждой страшилку — талантливую, но типичную. Герои мыкают, слишком часто, чтобы это не резало глаз. И ужасно бесят эти «анонсы» в скобках: «(Влад не знал, что его глаза еще увидят Ольгу-Олесю — только уже в по-настоящему кошмарных обстоятельствах.)». Хочешь пугать — пожалуйста, не предупреждай.

Влад, измученный и взбешенный перипетиями этого кошмарного дня, впервые в жизни посмотрел на Костика не как на работодателя, от которого зависело его благополучие, а со стороны. На его кухне, на его табуретке сидел и пил его виски полноватый, низкорослый, лысеющий, но отчаянно молодящийся дядечка с лицом не директора (уже мертвого) столичного рекламного агентства, а бухгалтера провинциальной химчистки. Влад вдруг понял, что если он сейчас ударит бывшего начальника, то, во-первых, скорее всего, не получит сдачи, а во-вторых, ему за это ничего не будет.

— Так ты сам себе помоги, — вместо этого сказал Владлен. — Говорил же, что только так можно двери открыть.

Это напоминание подействовало на Костика самым непредсказуемым образом. Он вскочил, опрокинув хлипкий столик, и схватил креативного директора за горло.

— С-с-сука!.. Все вы твари ебаные! Ненавижу!

Влад попятился, запнулся об упавший стакан и навернулся, врезавшись затылком в подоконник. В глазах потемнело.

Костик, не успевший разжать хватку, грохнулся следом.

Стакан разбился, изрезав Владлену ногу сквозь задравшуюся штанину.

Оба пытались встать, оскальзываясь в крови и остатках виски. Где-то под батареей елозил Костиков телефон, на который весь вечер кто-то пытался дозвониться.

— Мразь, — шипел гендир. — Я всегда знал, что ты мразь! Тварь черножопая. Все вы такие, обезьяны ебаные!

Влад смог наконец подняться, оперся на плиту. Голова кружилась, ноги держали с трудом, — он еще не отошел от шока после внезапного нападения.

— Пошел отсюда, — сказал он и попытался пнуть извивающегося на полу Костика; нога скользнула, промахнулся, едва опять не упал.

Неожиданно Костик громко, с подвываниями, зарыдал.

— Владик, родной, не губи… Убьют меня нахуй… Мне ни домой нельзя, никуда… Пасут кругом…

— Пошел нахер! — взревел Влад.

Он не помнил, как умудрился поднять обвисшего воющего Костика; как, пачкаясь кровью и вискарем, вытащил его из кухни; как, вспомнив вдруг об Ольге-Олесе, с бранью вернулся, выудил из-под батареи телефон и засунул в нагрудный карман гендиректорской рубашки; как потянулся к замкам, чтобы вытолкать наконец обезумевшего гостя; как…

В дверь настойчиво зазвонили.

— Сука, слил меня?! — взревел Костик. — Мразь, убью!

Он по-женски, ногтями вцепился Владу в щеку. Стало очень больно — как будто в лицо вбили гвозди.

— Вы что там вытворяете, сволочи?! — зазвучал из-за двери голос бабки в пуховом платке. — Ночь на дворе, что ж вы за нелюди такие!

Влад вдруг увидел, как сама собой повернулась ручка двери запертой комнаты с хозяйским хламом.

Дверь едва заметно, на сантиметр-два, приоткрылась.

Остро запахло гнилью.

Не обращая внимания на текущую по лицу кровь, Влад заткнул Костику рот ладонью и неловко, спиной вперед поволок его в сторону кладовки. Пусть посидит там среди хлама, в себя придет.

В дверь продолжали лихорадочно звонить; если пьяный дебош не перебудил полдома, то с этим точно справилась возмущенная бабка.

Гендир пытался вырваться и бешено рычал, — но Влад был моложе и сильнее, плюс гораздо более трезвый, так что освободиться из его хватки у Костика не получалось.

За всем бедламом никто не услышал звуков, доносящихся из-за приоткрытой двери хозяйской комнаты. Там тихо, без слов, словно в предвкушении, напевал кто-то, у кого никогда не было рта.

Глаза Костика приняли безумное выражение. Он попытался оглянуться, не смог, чуть вывернул голову и вонзил зубы Владу в палец — по-настоящему, люто, как дикий зверь, из последних сил цепляющийся за жизнь.

— Сука, да успокойся ты уже! — взвизгнул Влад и распахнул дверь кладовки.

Там больше не было хозяйской мебели.

Не было даже не предназначенных для человеческого взгляда саванов, исчезающих в темноте.

Всё, что успел разглядеть истекающий кровью и паникующий Влад, — это кошмарные звёзды, кричащие с неба. Небо было картонным.

Он пнул Костика в живот и разжал руки.

Гендир сделал несколько неуверенных, заплетающихся шагов назад, почти смог восстановить равновесие, но в последний момент споткнулся о завернувшийся уголок линолеума — и спиной вперед упал в запретную комнату.

Влад захлопнул за ним дверь.