Пятиминутка хвастовства: хотел показать, над чем с коллегами мы работали последние месяцы, и из-за чего отчасти этот канал так редко обновляется. Это новый сайт The Moscow Times — старейшей и лучшей англоязычной газеты России https://themoscowtimes.com/, а вот одна из статей, ради которых все это делалось: Оливер Кэррол разговаривает в Стамбуле с чеченской девушкой, которая уехала воевать в ИГИЛ, потом передумала, а поздно https://themoscowtimes.com/articles/no-way-back-the-russians-caught-between-jail-and-the-islamic-state-54667

на бумаге это тоже есть, лежит во всех хороших заведениях Москвы, последний номер выглядит вот так

Только хотел пожаловаться, что никто не пишет про нового Вуди, как высказался Стас, и правильно высказался: "Светская жизнь" в каком-то смысле — встреча с ДАВНО ПОЛЮБИВШИМИСЯ ГЕРОЯМИ, решенная с легкостью и необязательностью карандашного наброска, но это ли не то, что нам надо. Вообще, с годами Вуди окончательно превратился в мудреца, который смотрит на человеческие страсти откуда-то с надмирной высоты, с печалью и нежностью, и весь его новый фильм — не про то, что кто-то умер, а кто-то нет, не о том, что кто-то жив, а кто-то скудеет, а про то, что всех заливает небесный свет, никого особенно не жалеет. https://daily.afisha.ru/cinema/2377-svetskaya-zhizn-vudi-allena-komediynaya-melodrama-v-interere-1930-h/

Виктор Сонькин расставляет точки над вопросом, легитимны ли переводы М.Немцова, и бывает ли вообще "правильный" перевод (хотя такой разновидности перевода, как преднамеренное издевательство над русским языком, никто ещё не отменял!)

Немного вбок от нашей основной темы, но не совсем от нее отрываясь (чуть позже поясню, почему). В прессе и соцсетях бурно обсуждают только что вышедший по-русски роман американца Томаса Пинчона “Bleeding Edge”. Чего не отнять у переводчика Макса Немцова — так это способности возбуждать дискуссию о переводе. Прошлый всплеск переводобесия был вызван им же — тогда публику возбудил новый перевод всего корпуса Сэлинджера, включая роман “The Catcher in the Rye” (в версии Немцова “Ловец на хлебном поле”). И да, почти любой абзац из этих переводов — Сэлинджера ли, Пинчона ли — дает много оснований для споров.

Перевод я обсуждать не буду, тем более что Пинчон — автор мне совершенно не интересный, и я ничего осмысленного про его идеологию и стилистику сказать не могу. Но в ходе обсуждения поломалось много копий и, в частности, литературный критик Галина Юзефович задала вопрос (призывая, inter alia, и меня в свидетели) — а какова, собственно, целевая аудитория переводного произведения? Кому оно адресовано? Кому принадлежит лояльность перводчика?

Мой ответ на этот вопрос прост. Все главное и важное, что нужно было сказать про художественный перевод по-русски, было сказано Михаилом Леоновичем Гаспаровым в двух статьях. Одна из них (написанная в соавторстве с Н. Автономовой) называется “Сонеты Шекспира — переводы Маршака”, и она объясняет, почему нам так приятно читать маршаковские сонеты, несмотря на то, что к стилю и идеологии Шекспира они имеют довольно отдаленное отношение. (Статья, безусловно, сверхкомплиментарна по отношению к Маршаку, он — по праву — описывается как непревзойденный гений тонкой настройки; но советским критикам так не показалось, и оргвыводы по отношению к обоим соавторам были сделаны самые неутешительные.)

Вторая статья называется “Брюсов и буквализм”. На примере эволюции переводческого стиля Брюсова применительно к одному из главных его переводческих трудов, “Энеиде” Вергилия (вот она, связь с нашей темой), Гаспаров показывает, что “буквализм — не бранное слово, а научное понятие”. Из этого примера вырастает целая концепция развития русской культуры/литературы в целом, где перевод — лишь самое очевидное и яркое проявление общих тенденций. Тенденций, если упростить, всего две: развитие вширь и развитие вглубь. Вширь — это когда культура охватывает новые слои населения; это время упрощения, одомашнивания, стилизации, подстраивания под уже сформировавшиеся вкусы публики, как правило, не очень образованной. Вглубь — это когда культура слегка закукливается в себе, становится менее массовой и более элитарной; это время усложнения, остранения, разработки доселе невиданных на местной почве стилей, принуждения (не слишком широкой) публики к новым словам, оборотам, образу мыслей. Периоды эти, по Гаспарову, чередуются, как полосы на зебре; в частности, после элитарности Серебряного века и авангарда 1920-х наступил долгий период советского развития “вширь”, и на этом материал статьи заканчивался. Прошедшее с начала 1970-х (когда была написана статья) время подтвердило правоту Гаспарова: постсоветская эпоха — это эпоха некоторой глобальной массовой культуры, но реальная работа совершается, конечно, в очень узком слое элитарной культуры. Переводы Немцова — как к ним ни относись — суть проявления этой же тенденции.

(Я очень рекомендую всем интересующимся гуманитарными вопросами любой степени сложности прочесть обе статьи, они доступны в сети. Ничего более внятного о предмете вы не найдете; плюс это еще и большое эстетическое удовольствие.)

В свете сказанного вопрос об allegiance (ШП) переводчика мне представляется безосновательным. Никакой единой лояльности, общей для всех переводчиков, быть не может. Более того, никакого идеального, единственного и правильного перевода быть не может, эта идея — вредная ересь, навязанная нам советской школой. Как минимум со времен программной речи Фридриха Шлейермахера (1813), а на самом деле — и со времен Цицерона и Блаженного Иеронима известно, что перевод, будучи занятием объяснительным, может выполнять разные задачи и обращаться к разным аудиториям. Хорошо, когда в культуре есть яркие примеры удачных переводов, авторы которых сознательно придерживались радикально несхожих, даже противоположных стратегий. В русской культуре, слава богу, таких примеров множество: скажем, переводы “Гамлета” Лозинского и Пастернака или переводы “Алисы в стране чудес” Демуровой и Заходера. Все это прекрасные тексты, созданные очень талантливыми людьми. Это переводы, а не фантазии на тему (как тоже иногда бывает). При этом понятно, что перевод Заходера показывает нам только часть авторского замысла, раз с другой стороны к нему можно подойти с таким несхожим инструментарием Демуровой. Это ситуация здоровая, правильная и для культуры благотворная.

Но так дело обстоит почти исключительно с поэтическими текстами и детской литературой. Никого не смущают десятки немецких “Анн Карениных” или английских “Братьев Карамазовых”, а вот если какое-то классическое произведение европейской прозы вдруг кто-нибудь решает перевести заново, начинает стон на реках вавилонских. А я, например, из-за этой ситуации не могу толком прочесть “Дон Кихота”: испанского мне не хватит, а зная по французским текстам творческий метод Любимова, читать Сервантеса в его версии я не готов.

Подчеркну еще раз, что даже если переводчик считает себя в ответе перед великой русской литературой или русским читателем, он эту ответственность может воплощать самыми разными способами. Ну как кто-то дает ребенку беситься и резать ножичком комод Людовика Пятнадцатого, а другой запирает в комнате, где только скрипочка и хорошо темперированный клавир, изволь играть. Каждый считает, что поступает как хороший родитель. Переводчик (если слегка перефразировать Шлейермахера) тоже может пнями перетаскивать автора в родные осины и одевать в косоворотку, чтобы тот меньше пугал читателя, а может такими же пнями перетаскивать читателя в исландский ландшафт и сажать голой задницей прямо на Эйяфьядлекюдль. Первая стратегия безопасна: автор, как известно, мертв, и ничего не скажет. Читатель, с другой стороны, может и бритвой полоснуть (что мы и наблюдаем) — но этот подход по-своему благороднее и, что еще важнее, соответствует духу времени.

"Теории и практики" выложили спецпроект про Тарковского — отрывки из докладов, прочитанных год назад на кинофестивале "Зеркало"; в частности, англичанин Натан Данн рассказывает о скуке у Тарковского, нам кажется, это важная тема. "Состояние скуки, — говорит Данн, — возникает от совпадения нескольких факторов: чувства неудовлетворенности и желания, ощущения пустоты и искаженного восприятия времени, которое кажется застывшим. Хотя существуют разные мнения насчет того, что представляет собой скука, многие теоретики соглашаются, что она враждебна современному понятию трудолюбия и предприимчивости, от которых зависит прогресс. Она создает беспокойство, которое смещает фокус внимания с мира на себя самого". То, что фильмы Тарковского скучные — это безусловное достоинство: скука позволяет перенастроить сознание, поставить его в ситуацию, когда оно способно оказаться независимым от давления идеологии или движения прогресса; грубо говоря, у советского зрителя, вынужденного глядеть на то, как на экране три минуты крупным планом показывают ухо, поневоле выветривался из сознания весь марксизм-ленинизм, у зрителя современного должны вываливаться из головы покемоны. Видимо, в этом секрет скромного, но все более устойчивого культа "сверхдлинного" кино — например, восьми- или двенадцатичасовых фильмов филиппинца Лав Диаса: глядя на медленно движущиеся фрагменты незнакомых ландшафтов и непонятных жизней, ты парадоксальным образом возвращаешься к самому себе. Еще одна цитата: "Пример того, как Тарковский испытывает зрителя, можно найти в сцене с шоссе (из "Соляриса" — прим.ред.). В этой долгой сцене мы видим машины, которые движутся по шоссе: меняют ряды, въезжают в тоннели, выезжают из тоннелей, растворяются в массе городских огней. Поначалу автомобили воспринимаются как обычные повседневные предметы, привычное транспортное средство. Однако когда зритель начинает скучать от повторяемости этой сцены, машины превращаются в то, чем они в сущности и являются, — совокупность лампочек, какофонию звука, чуждую человеческой жизни. В этом контексте скука оказывается враждебной современному деятельному образу жизни, на котором базируется прогресс" http://special.theoryandpractice.ru/tarkovsky

На "Открытой России" интересный разговор про книжку Себастьяна Хафнера "История одного немца". Хафнер — молодой юрист и поклонник Рильке, который в конце 30-х уехал из Берлина в Англию, там стал признанным колумнистом The Observer, а попутно писал в стол воспоминания о том, как Германия вползала в нацизм. Уже после смерти Хафнера рукопись обнаружил и издал ее сын, в 2002-м книжку купил петербургский филолог Никита Елисеев, и точно так же, для себя, начал ее переводить, потом 10 лет искал издателя, в итоге сейчас ее выпускает "Издательство Ивана Лимбаха". По ссылке — блистательный монолог самого Елисеева с редкими репликами психолога Людмилы Петрановской: "История", судя по описанию Елисеева — отлично написанный, стилистически отточенный мемуар с неизбежными историческими параллелями, которые в процессе перевода становились все более навязчивыми. "Опять же об актуальности. Очень интересные рассуждения у него о 1923 годе, об инфляции — о жуткой галопирующей инфляции, когда в конце года марка стала стоить триллион долларов и просто исчезла. Ее просто не стало, потому что — ну где триллион долларов? И он очень интересно рассуждает, что в немалой степени питательная почва нацизма особенно сильно появилась тогда, в 1923 году. Потому что тогда появился слой тех людей, которые были абсолютно незнакомы Германии. Это были молодые лихие богачи, вчерашние гимназисты, которые умели ловко перекидывать деньги, занимались спекуляциями. Это были люди, у которых деньги не задерживались, которые умели тратить. «Потому что прежде, — пишет Хафнер, — что такое в Германии был богач? Это солидный человек с житейским опытом, с бородой, с бакенбардами. И вдруг появляется лихой парень, — я все ждал, когда он напишет: «В малиновом пиджаке», но он этого не написал, — который только с гимназической скамьи. И вот он уже здесь. Вот он! Сам черт ему не брат». https://openrussia.org/post/view/16572/

Мы с коллегами как-то придумали стартап — сайт или приложение, на котором должен сидеть философ Борис Гройс и комментировать все. Если бы я был Эрнстом, я бы также запустил для Гройса программу на Первом канале, как у Солженицына была, или хотя бы отдал бы ему рубрику в программе "Утро" (поэтому я и не Эрнст). В общем, Гройс вчера дал очередное все-объясняющее-интервью на Кольте.ру, и в сегодняшнем выпуске нашей программы: 1) "Черный квадрат" — это первое произведение российского искусства, последовательно выразившее христианские принципы, 2) в христианском или коммунистическом сознании история понимается как движение к концу (он же — окончательное торжество идеала), нынешнее секулярно-внеидеологическое сознание видит историю как процесс развития технологий, то есть очень бодрое движение непонятно куда, 3) последовательный атеизм, среди прочего, отменяет возможность жалобы, потому что исчезает инстанция, которой можно пожаловаться. И только в сегодняшней России все жалуются — или Путину, или на Путина, 4) современный человек не верит в бога — как минимум потому, что понимает свое тело сугубо физиологично, "если что-то болит, надо выпить лекарство" — но верит в дьявола, потому что инстинктивно чувствует, что за всеми переживаемыми бедствиями стоит чей-то злой умысел и на них кто-то наживается. Подробнее здесь: http://www.colta.ru/articles/raznoglasiya/11644

В Третьяковке меж тем открывается Айвазовский, буквально вот через полчаса начинает открываться. Если на Серова люди стояли, как за югославскими сапогами, то на новую выставку приходится записываться, как на чешский гарнитур: Третьяковка сделала ставку на онлайн-продажи, и по состоянию на вчера билетов продано аж 17 тысяч. Анна Толстова опубликовала в "Уикенде" привычно образцовый текст о выставке, где перечисляются возможности показать Айвазовского, которыми галерея не воспользовалась — мы видим его как великого мариниста (что ожидаемо), но не как крымского патриота, придворного дипломата или сокровище армянской нации, а ведь было в нем и это. Вообще, больше всего поражает, сколько всего в Айвазовском было, даже сугубо арифметически: 6000 картин, десятки дальних путешествий, видел Синопское сражение, дружил с турецким султаном, был на открытии Суэцкого канала, водил знакомство с Пушкиным И Чеховым (последний писал о художнике — "бодрый старик, женат на молодой и очень красивой женщине, которую держит В ЕЖАХ"). В одной Феодосии он сделал столько, сколько не снилось братьям Ротенбергам: построил художественную школу, библиотеку и концертный зал, основал музей древностей, проводил раскопки, занимался устройством водопровода и железной дороги, собственноручно расписал фресками армянскую церковь. И как эти люди все успевали, тут за комментом в фейсбук полезешь, и день потерян. http://kommersant.ru/doc/3037363

Марк Фрост в преддверии третьего сезона выпускает роман "Тайная история Твин Пикс", а издательство Flatiron в преддверии выхода книжки выпускает трейлер к ней. Присутствуют вишневый пирог и полено. https://www.youtube.com/watch?v=kinf5ApBjmg

Игорь Гулин пишет на "Кольте" о фильме "Через тернии к звёздам" - одном из самых сильных впечатлений моего детства (не кинематографических, а любых), автора статьи оно догнало уже во взрослом возрасте. Гулин говорит о том, как позднесоветская фантастика создавала пространство возвышенного - в то время, как коммунистический идеал скукоживался до механического речевого ритуала, лишенного эмоций и смысла ("авторитетного языка", по прежнему Алексея Юрчака), научно-техническая интеллигенция переносила воспринятые ею ценности в почти религиозную плоскость, и полем, где разыгрывается эта заново проживаемая мистерия, в атеистической культуре становилась фантастика. Девушка-репликант Нийя из "ЧТКЗ" спасает умирающую планету, прикладывая руки к жуткой клокочущей биомассе, Гулин видит в этом едва ли не чудо христианского преображения, его собеседники вспоминают, как во время просмотра "Терний" в 80-е переживали нечто близкое к религиозному опыту. Честно говоря, не помню, чтобы в младшем школьном возрасте я хотя бы приблизительно считывал смыслы, которые видит в фильме автор; это был скорее фильм про weirdness, про небывалые завораживающие диковины - Нийя, Туранчокс, биомасса; откровением (в том числе и в почти религиозном смысле) становилась, и со временем все более становится, только музыка Рыбникова. И тем не менее - что то в этой интерпретации есть. И ещё пара замёток на полях. Гулин не упоминает ещё один детско-фантастический фильм - "Большое космическое путешествие", где вот эта сфера космически-возвышенного, инициация, которую проходит ребёнок, погружаясь в мистерию космоса, представлена как обманка, придуманная взрослыми. "БКП" очень точно схватил ощущение, что весь позднесоветский мир, с его пантеоном героев, идеалами самопожертвования и поэтикой полётов в неведомое - это декорация, тренажёр, симулятор, который при всей своей искусственности способен нешуточно прокачать духовную мышцу, эта тема потом будет подробно отрефлексирована у Пелевина, весь "Омон Ра" - отсюда. И второе: в новом (и очень хорошем, немедленно смотрите) сериале Stranger Things, который весь построен на аллюзиях к поп-культуре 80-х, одна из главных героинь - коротко стриженная девочка с испуганными глазами, которая почти не говорит на человеческом языке, обладает скрытыми сверхспосоностями и в известном смысле, приходит в финале к подвигу жертвенной любви; точь в точь Нийя из "Через тернии к звездам". Совпадение? Не думаю. http://m.colta.ru/articles/raznoglasiya/11869

Умер Фазиль Искандер, один из немногих доживших до наших дней великих советских литераторов, автор “Сандро из Чегема” и десятков блистательных рассказов, мудрый человек с открытой улыбкой, который всегда казался каким-то вечным — и в своих текстах, без сомнения, таким и останется. Светлая память. https://esquire.ru/wil/fazil-iskander

Параллельно с этим The Village сделал то, до чего не доходят руки у нас, колумнистов-урбанистов: поговорил с рабочими о том, как вся эта реконструкция руками делается. Ничего сенсационного, но много занятных подробностей - вроде того, что все работы проходят под неусыпным контролем ФСО http://www.the-village.ru/village/business/how/242209-kak-remontiruyut-tsentr

Анна Наринская о Фазиле Искандере: "Современный человек чувствует неустойчивость всего, что делается вокруг него. У него такое ощущение, что все должно рухнуть, и все почему-то держится. Окружающая жизнь гнетет его двойным гнетом, то есть и тем, что все должно рухнуть, и тем, что все еще держится». Трудно найти фразу, описывающую теперешнего современного человека лучше, чем эта — более полувековой давности. Трудно найти лучшую формулировку современности вообще. Фазиль Искандер обладал мудростью в ее самом простом и в то же время самом истинном значении: он понимал про людей и про жизнь и про то, что происходит, когда люди соприкасаются с жизнью, с ее течением, которое несоразмерно сильнее их и которое невозможно постичь — ему можно только интуитивно отдаться. Сейчас, когда Фазиля Абдуловича не стало, все банальности, все штампы, которые невозможно было без стеснения или хотя бы некоторой закавыченности употреблять во время его жизни, приобретают новое глубокое значение" http://www.kommersant.ru/doc/3052701

Побывал вчера на концерте популярной певицы Сии. Поразительное зрелище — пожалуй, это первый на моей памяти поп-концерт, который до такой степени не концерт, и при этом работает. Певица, как известно, не любит показывать лицо, оно закрыто черно-белым париком (мы с коллегами обсуждали, какая там техника безопасности — ведь волосы лезут в нос, можно чихнуть). Мало того, что парик — она стоит где-то сбоку на тумбочке, абсолютно неподвижно, большую часть вечера на нее не падает свет. На авансцене же скачет и извивается знакомая по клипам девочка-подросток Мэдди Зиглер и еще полдюжины артистов современного танца: все в похожих париках, один в огромных квадратных штанах, как у героев мультстудии Aardman, у другого на плечах плюшевые звериные лапы, на песне Titanuim девочка с головой панды и мальчик с головой зайца лупят друг друга надувным молотком. Но это полбеды — на экранах показывают тот же концерт, но заранее снятый, с несколькими камерами и хорошим светом, танцоры на сцене лишь воспроизводят синхронно те же движения ( а поскольку движения эти предельно сложны и разбросанны, от достигнутой синхронности оторопь берет). Музыка идет непонятно откуда (скажем вежливо, чтобы не употреблять слов “фонограмма минус один”), все дико аскетично и с минимумом средств, как на спектакле театра “Практика”, перед началом открывается занавес, в конце танцоры раскланиваются на камеру, и занавес закрывается, как бы подчеркивая, что это такое произведение искусства, перформанс длиною в час. При этом поет Сия богоподобно, и сами песни — на разрыв, в плане эмоций это больше всего похоже на Игоря Крутого времен трека “Любовь, похожая на сон”, только если бы автор находился глубокой депрессии, но из-за собственной спрятанности в угол и из-за того, что выражение эмоций отдано на аутсорс танцующей девочке, добираться до них приходится аналитически: как следствие, зрители на выходе жаловались, что на концерте “мало души”. Как по нам, и хорошо, что мало: на общем эстрадном фоне эта выжженная паяльником душевность действуют освежающе, если не очистительно — только желтая заря, только звезды ледяные, только миллионы лет.

Как бы ни старался автор, эта новость по прежнему не может оставить равнодушным - по крайней мере, меня https://daily.afisha.ru/infoporn/2553-kraynyaya-bitva-chekistov-s-masonami-kak-vyglyadit-novyy-roman-viktora-pelevina/