К вопросу о римской веротерпимости: надгробие вполне достойной римской матроны из города Бари, II век н. э. Как видите, сбоку самый натуральный Анубис — а на лицевой стороне еще и систр (в русской википедии написано “древнеегипетская храмовая погремушка”), атрибут культа Исиды.
Это один из экспонатов с выставки Il Nilo a Pompeii (“Нил в Помпеях”), которая до 4 сентября открыта в Египетском музее Турина; люто, бешено рекомендую (как и музей в целом). Скорее всего, в ближайшие дни еще вас этим поспамлю.
Это один из экспонатов с выставки Il Nilo a Pompeii (“Нил в Помпеях”), которая до 4 сентября открыта в Египетском музее Турина; люто, бешено рекомендую (как и музей в целом). Скорее всего, в ближайшие дни еще вас этим поспамлю.
Добрый день. Прочитал вашу заметку про Колизей и вспомнил, как в мае спорили два экскурсовода по поводу представлений морских сражений на арене — один рассказывал, как нижний ярус заливался водой и миниатюрные корабли разыгрывали битву, другой распалялся, кричал, что это “complete bullshit, не слушайте его, фактика хромает и т.д.” Поэтому мой #herewasquestion — что вы думаете по поводу этих морских сражений в Колизее, правда или нет?
Это хороший и непростой вопрос, и я его вкратце коснулся в книге — но, наверное, недостаточно. Колизей открыли с большой помпой — вероятно, при Тите; об этих церемониях и играх с восторгом вспоминали потом на протяжении нескольких поколений. На одних только травлях убили больше пяти тысяч животных.
Что касается игровых морских сражений, которые назвались греческим словом “навмахия”, то некоторые авторы, например, Дион Кассий и Светоний, утверждают, что при “запуске” Колизея были продемонстрированы и они. Тит, утверждает Дион, внезапно наполнил арену водой, где плескались специально обученные лошади и быки, а после этого состоялась реконструкция знаменитой морской битвы, после которой Греция обрушилась в страшную Пелопоннесскую войну — битвы между керкирянами (жителями нынешнего острова Корфу) и коринфянами. Не углубляясь в детали, многие путеводители так и говорят, что Колизей можно было почти мгновенно превратить в бассейн.
Но тот амфитеатр, руины которого сохранились до наших дней, невозможно затопить. Под ареной расположен гипогей, сложная система переходов, клеток и лифтов глубиной около шести метров, благодаря которой можно было быстро выпускать на арену стаю львов и устраивать разные другие чудеса. Гипогей построили не позже чем при Домициане (то есть практически сразу, хотя и не к открытию), и с ним никакие затопления были бы невозможны. Даже и без гипогея акведук Аква Клаудия, работающий на полную мощность, смог бы заполнить арену не быстрее чем за час — что вряд ли подходит под определение “мгновенно”. Есть хорошо задокументированные свидетельства о том, что другие места, в частности, пруд, выкопанный при Августе на небольшом отдалении от города именно для этой цели, использовался для навмахий, а вот Колизей, возможно, нет, и Дион Кассий, который писал через сто лет после открытия амфитеатра, мог перепутать, где что происходило.
Это хороший и непростой вопрос, и я его вкратце коснулся в книге — но, наверное, недостаточно. Колизей открыли с большой помпой — вероятно, при Тите; об этих церемониях и играх с восторгом вспоминали потом на протяжении нескольких поколений. На одних только травлях убили больше пяти тысяч животных.
Что касается игровых морских сражений, которые назвались греческим словом “навмахия”, то некоторые авторы, например, Дион Кассий и Светоний, утверждают, что при “запуске” Колизея были продемонстрированы и они. Тит, утверждает Дион, внезапно наполнил арену водой, где плескались специально обученные лошади и быки, а после этого состоялась реконструкция знаменитой морской битвы, после которой Греция обрушилась в страшную Пелопоннесскую войну — битвы между керкирянами (жителями нынешнего острова Корфу) и коринфянами. Не углубляясь в детали, многие путеводители так и говорят, что Колизей можно было почти мгновенно превратить в бассейн.
Но тот амфитеатр, руины которого сохранились до наших дней, невозможно затопить. Под ареной расположен гипогей, сложная система переходов, клеток и лифтов глубиной около шести метров, благодаря которой можно было быстро выпускать на арену стаю львов и устраивать разные другие чудеса. Гипогей построили не позже чем при Домициане (то есть практически сразу, хотя и не к открытию), и с ним никакие затопления были бы невозможны. Даже и без гипогея акведук Аква Клаудия, работающий на полную мощность, смог бы заполнить арену не быстрее чем за час — что вряд ли подходит под определение “мгновенно”. Есть хорошо задокументированные свидетельства о том, что другие места, в частности, пруд, выкопанный при Августе на небольшом отдалении от города именно для этой цели, использовался для навмахий, а вот Колизей, возможно, нет, и Дион Кассий, который писал через сто лет после открытия амфитеатра, мог перепутать, где что происходило.
#herewasquestion Здравствуйте. У меня вопрос. Как сейчас выглядит то место, где убили Юлия Цезаря. Можно ли его найти в Риме?
Ответ на этот вопрос тоже можно найти в моей книге “Здесь был Рим”, но я с радостью отвечу на него здесь с некоторыми уточнениями.
В 44 году до н. э. постоянного места для заседаний Сената не было. Предыдущая Курия — так называлось здание Сената — сгорела во время уличных беспорядков. Юлий Цезарь уже дал указание построить новую (по римской традиции, точно такую же на том же месте), но работы еще не были закончены. В этом не было ничего страшного: Сенат мог собираться на любом освященном месте, в частности, в храме (по римским понятиям, “храмом” считалось не только здание, но и, скажем, площадка перед зданием, если она использовалась для религиозных целей). Заседание в мартовские иды было назначено в портике Театра Помпея — большой и роскошной пристройке к недавно построенному театру. Когда там не было заседаний, по портику любила прохаживаться золотая молодежь, и поэты утверждали, что в Риме не было лучше места для флирта.
Заговорщики оттеснили Цезаря в один из закутков портика и там, у подножия статуи Помпея, его недавнего союзника, а позже злейшего врага, нанесли ему больше двадцати ножевых ударов. Поняв, что сопротивление бесполезно, Цезарь натянул на голову край тоги, и хотя выражение “И ты, Брут” придумал, видимо, Шекспир, Светоний пересказывает городскую легенду (которой сам не верит), что, увидев среди нападавших своего любимца Брута, Цезарь сказал по-гречески “Кай сю, пайде”, ‘и ты, дитя’.
Место, где пал Цезарь, можно увидеть сейчас. Для этого нужно пойти на Ларго ди Торре Арджентина, где посреди небольшой площади расположена археологическая зона с четырьмя очень старыми храмами, встать у ограждения этой зоны напротив круглого храма и посмотреть вниз. Именно это и будет место убийства Юлия Цезаря. При Августе его замуровали как “проклятое” (locus sceleratus) и устроили рядом общественный туалет, остатки которого видны внутри археологической зоны, если посмотреть направо.
Ответ на этот вопрос тоже можно найти в моей книге “Здесь был Рим”, но я с радостью отвечу на него здесь с некоторыми уточнениями.
В 44 году до н. э. постоянного места для заседаний Сената не было. Предыдущая Курия — так называлось здание Сената — сгорела во время уличных беспорядков. Юлий Цезарь уже дал указание построить новую (по римской традиции, точно такую же на том же месте), но работы еще не были закончены. В этом не было ничего страшного: Сенат мог собираться на любом освященном месте, в частности, в храме (по римским понятиям, “храмом” считалось не только здание, но и, скажем, площадка перед зданием, если она использовалась для религиозных целей). Заседание в мартовские иды было назначено в портике Театра Помпея — большой и роскошной пристройке к недавно построенному театру. Когда там не было заседаний, по портику любила прохаживаться золотая молодежь, и поэты утверждали, что в Риме не было лучше места для флирта.
Заговорщики оттеснили Цезаря в один из закутков портика и там, у подножия статуи Помпея, его недавнего союзника, а позже злейшего врага, нанесли ему больше двадцати ножевых ударов. Поняв, что сопротивление бесполезно, Цезарь натянул на голову край тоги, и хотя выражение “И ты, Брут” придумал, видимо, Шекспир, Светоний пересказывает городскую легенду (которой сам не верит), что, увидев среди нападавших своего любимца Брута, Цезарь сказал по-гречески “Кай сю, пайде”, ‘и ты, дитя’.
Место, где пал Цезарь, можно увидеть сейчас. Для этого нужно пойти на Ларго ди Торре Арджентина, где посреди небольшой площади расположена археологическая зона с четырьмя очень старыми храмами, встать у ограждения этой зоны напротив круглого храма и посмотреть вниз. Именно это и будет место убийства Юлия Цезаря. При Августе его замуровали как “проклятое” (locus sceleratus) и устроили рядом общественный туалет, остатки которого видны внутри археологической зоны, если посмотреть направо.
Еще к вопросу об историческом Христе. Никейский Символ веры (325 год), точнее, его версия 381 года (Никео-Цареградский Символ веры) указывает, что христианин должен, в числе прочего, верить в Христа, “распятаго же за ны при Понтийстем Пилате”. Это не случайные слова: они жестко привязывают евангельский рассказ к большому римскому миру, который существовал отдельно от ближневосточных сект и никак специально ими не интересовался. Понтий Пилат — представитель этого мира в Символе веры, якорь, обеспечивающий хронологическую привязку.
Некоторая проблема тут в том, что Понтий Пилат известен почти исключительно из христианских и околохристианских источников. Есть очень пристрастные и вряд ли достоверные упоминания у Иосифа Флавия и Филона Александрийского и, что особенно интересно, у Тацита. Тацит заговаривает о христианах в связи с великим пожаром Рима при Нероне, который Нерон решил свалить на христиан; и Тацит использует этот повод, чтобы дать сверхкраткую историю этой неприятной ближневосточной секты: ее предводитель, говорит он, был казнен при Тиберии прокуратором Иудеи Понтием Пилатом, но распространение заразы прекратилось лишь на время: вскоре она подняла голову снова, и не только на Востоке, но и в Риме, куда стекается все отвратительное со всего мира. (Как видим, этот пассаж легко проходит тест на “критерий неудобства”: даже очень осторожный христианский апологет, если бы он захотел сделать вставку в труд Тацита, выбрал бы какие-то слова понейтральнее, так что текст, скорее всего, подлинный, вопреки мнению Берлиоза.)
Тут интереснее всего именно упоминание о Пилате — единственное в неближневосточных источниках.
Впрочем, нет, уже не единственное. В 1961 году в приморском израильском городе Кесарии был найден кусок камня с обрывком латинской надписи, которая, судя по всему, отмечала возведение храма в честь императора Тиберия силами префекта (не прокуратора, как считали Тацит и Булгаков — особой разницы, правда, между этими должностями не было) Понтия Пилата. Это, конечно, очень убедительный аргумент в пользу историчности Пилата (и, по аналогии, Христа). Подлинник камня сейчас хранится в Музее Израиля в Иерусалиме, а в Кесарии можно увидеть копию.
Но в целом биография исторического Пилата состоит из легенд и сказаний. Так, церковный историк IV века Евсевий Кесарийский рассказывает, что Пилат попал в немилость при Калигуле, был сослан в Галлию и покончил с собой в городе Виенне (нынешний Вьен в департаменте Изер). Там долго показывали “Иглу Пилата” — пирамиду, якобы служившую надгробием самому известному римскому чиновнику всех времен и народов. На самом деле вьенская пирамида была, скорее всего, поворотным столбом в цирке, важным элементом колесничных скачек. Сейчас она украшает собой небольшую транспортную развязку в черте города.
Некоторая проблема тут в том, что Понтий Пилат известен почти исключительно из христианских и околохристианских источников. Есть очень пристрастные и вряд ли достоверные упоминания у Иосифа Флавия и Филона Александрийского и, что особенно интересно, у Тацита. Тацит заговаривает о христианах в связи с великим пожаром Рима при Нероне, который Нерон решил свалить на христиан; и Тацит использует этот повод, чтобы дать сверхкраткую историю этой неприятной ближневосточной секты: ее предводитель, говорит он, был казнен при Тиберии прокуратором Иудеи Понтием Пилатом, но распространение заразы прекратилось лишь на время: вскоре она подняла голову снова, и не только на Востоке, но и в Риме, куда стекается все отвратительное со всего мира. (Как видим, этот пассаж легко проходит тест на “критерий неудобства”: даже очень осторожный христианский апологет, если бы он захотел сделать вставку в труд Тацита, выбрал бы какие-то слова понейтральнее, так что текст, скорее всего, подлинный, вопреки мнению Берлиоза.)
Тут интереснее всего именно упоминание о Пилате — единственное в неближневосточных источниках.
Впрочем, нет, уже не единственное. В 1961 году в приморском израильском городе Кесарии был найден кусок камня с обрывком латинской надписи, которая, судя по всему, отмечала возведение храма в честь императора Тиберия силами префекта (не прокуратора, как считали Тацит и Булгаков — особой разницы, правда, между этими должностями не было) Понтия Пилата. Это, конечно, очень убедительный аргумент в пользу историчности Пилата (и, по аналогии, Христа). Подлинник камня сейчас хранится в Музее Израиля в Иерусалиме, а в Кесарии можно увидеть копию.
Но в целом биография исторического Пилата состоит из легенд и сказаний. Так, церковный историк IV века Евсевий Кесарийский рассказывает, что Пилат попал в немилость при Калигуле, был сослан в Галлию и покончил с собой в городе Виенне (нынешний Вьен в департаменте Изер). Там долго показывали “Иглу Пилата” — пирамиду, якобы служившую надгробием самому известному римскому чиновнику всех времен и народов. На самом деле вьенская пирамида была, скорее всего, поворотным столбом в цирке, важным элементом колесничных скачек. Сейчас она украшает собой небольшую транспортную развязку в черте города.
Образ Клеопатры, совершающей героическое самоубийство вместе с двумя служанками при помощи двух змей, прочно вошел в мировую культуру. Но прочностью этой мы, кажется, опять обязаны Шекспиру, который увековечил эту версию в “Антонии и Клеопатре” (а дальше понеслось). Античные источники гораздо осторожнее описывают это событие. Вокруг него вообще было наворочено много сложностей, политических, финансовых и личных. После разгрома Антония (и странного, почти предательского поведения флота Клеопатры) при Акции на политическом будущем обоих супругов можно было смело ставить крест. Но при этом Клеопатра продолжала владеть несметными сокровищами, которые были позарез нужны победителю-Октавиану (будущему Августу): без них ему просто нечем было бы расплатиться с собственными войсками. А Клеопатра грозилась картинно сжечь их в собственной усыпальнице, превратив самоубийство в акт финансовой мести. Кроме того, Октавиан, с одной стороны, очень хотел провести Клеопатру в своей триумфальной процессии (а для этого она ему нужна была живой), с другой — опасался: появление ее младшей сестры Арсинои во время триумфа Цезаря вызвало неожиданный всплеск сочувствия к египтянке и недовольства жестокостью триумфатора. К этому примешивались еще более сложные политические соображения: Юлий Цезарь, по завещанию приемный отец Октавиана и, в сущности, единственный источник его неслыханной власти, к Клеопатре, как известно, относился хорошо; у них был общий сын, а в важнейшем для Цезаря и всего его семейства храме Венеры-Родительницы стояла золотая статуя египетской царицы.
Так что когда Клеопатра все-таки покончила с собой, Октавиан был не слишком рад (хотя она не уничтожила, как грозилась, свои сокровища: повод облегченно вздохнуть у него был). По свидетельству Светония, он даже посылал к ней представителей африканского племени псиллов, которые славились устойчивостью к змеиным укусам, чтобы те отсосали (предположительно) змеиный яд; но, очевидно, безуспешно.
Да, так что со змеями-то? Плутарх, оставивший подробный отчет, упоминает две точки, которые могли быть нанесены гребнем, смазанным ядом (слово, которое он использует — кнестис — довольно редкое, что может означать, что он пользовался чьим-то отчетом с места происшествия). То же самое говорит Дион Кассий (но это еще более поздний источник). Змей они тоже упоминают, но неуверенно; с одной стороны, конечно, это красиво (особенно если бы это была кобра, символ фараонов); с другой, ненадежно: даже укус египетской кобры не всегда вызывает верную смерть, а уж остальные кандидаты (латинские авторы используют слово aspis, что, к сожалению, может означать любую североафриканскую змею) — например, рогатая гадюка Cerastes cerastes — неприятны, но редко смертельно опасны для человека.
Но в античности, как и сейчас, красота и завершенность медийной картинки была важнее достоверности, поэтому версия с укусом змеи, спрятанной в корзине с фруктами/фигами закрепилась. В качестве иллюстрации привожу картину малоизвестного итальянского художника Акилле Гисленти “Смерть Клеопатры” (1870-е годы), которая обычно живет в музее города Брешии, но сейчас демонстрируется на выставке “Нил в Помпеях” в Египетском музее Турина. Трогательная деталь — небритые подмышки Клеопатры, безусловно, дань времени создания произведения, а не исторической точности: мне не известны буквально никакие античные произведения визуального искусства, где женщины были бы изображены с body hair.
Так что когда Клеопатра все-таки покончила с собой, Октавиан был не слишком рад (хотя она не уничтожила, как грозилась, свои сокровища: повод облегченно вздохнуть у него был). По свидетельству Светония, он даже посылал к ней представителей африканского племени псиллов, которые славились устойчивостью к змеиным укусам, чтобы те отсосали (предположительно) змеиный яд; но, очевидно, безуспешно.
Да, так что со змеями-то? Плутарх, оставивший подробный отчет, упоминает две точки, которые могли быть нанесены гребнем, смазанным ядом (слово, которое он использует — кнестис — довольно редкое, что может означать, что он пользовался чьим-то отчетом с места происшествия). То же самое говорит Дион Кассий (но это еще более поздний источник). Змей они тоже упоминают, но неуверенно; с одной стороны, конечно, это красиво (особенно если бы это была кобра, символ фараонов); с другой, ненадежно: даже укус египетской кобры не всегда вызывает верную смерть, а уж остальные кандидаты (латинские авторы используют слово aspis, что, к сожалению, может означать любую североафриканскую змею) — например, рогатая гадюка Cerastes cerastes — неприятны, но редко смертельно опасны для человека.
Но в античности, как и сейчас, красота и завершенность медийной картинки была важнее достоверности, поэтому версия с укусом змеи, спрятанной в корзине с фруктами/фигами закрепилась. В качестве иллюстрации привожу картину малоизвестного итальянского художника Акилле Гисленти “Смерть Клеопатры” (1870-е годы), которая обычно живет в музее города Брешии, но сейчас демонстрируется на выставке “Нил в Помпеях” в Египетском музее Турина. Трогательная деталь — небритые подмышки Клеопатры, безусловно, дань времени создания произведения, а не исторической точности: мне не известны буквально никакие античные произведения визуального искусства, где женщины были бы изображены с body hair.
Немного вбок от нашей основной темы, но не совсем от нее отрываясь (чуть позже поясню, почему). В прессе и соцсетях бурно обсуждают только что вышедший по-русски роман американца Томаса Пинчона “Bleeding Edge”. Чего не отнять у переводчика Макса Немцова — так это способности возбуждать дискуссию о переводе. Прошлый всплеск переводобесия был вызван им же — тогда публику возбудил новый перевод всего корпуса Сэлинджера, включая роман “The Catcher in the Rye” (в версии Немцова “Ловец на хлебном поле”). И да, почти любой абзац из этих переводов — Сэлинджера ли, Пинчона ли — дает много оснований для споров.
Перевод я обсуждать не буду, тем более что Пинчон — автор мне совершенно не интересный, и я ничего осмысленного про его идеологию и стилистику сказать не могу. Но в ходе обсуждения поломалось много копий и, в частности, литературный критик Галина Юзефович задала вопрос (призывая, inter alia, и меня в свидетели) — а какова, собственно, целевая аудитория переводного произведения? Кому оно адресовано? Кому принадлежит лояльность перводчика?
Мой ответ на этот вопрос прост. Все главное и важное, что нужно было сказать про художественный перевод по-русски, было сказано Михаилом Леоновичем Гаспаровым в двух статьях. Одна из них (написанная в соавторстве с Н. Автономовой) называется “Сонеты Шекспира — переводы Маршака”, и она объясняет, почему нам так приятно читать маршаковские сонеты, несмотря на то, что к стилю и идеологии Шекспира они имеют довольно отдаленное отношение. (Статья, безусловно, сверхкомплиментарна по отношению к Маршаку, он — по праву — описывается как непревзойденный гений тонкой настройки; но советским критикам так не показалось, и оргвыводы по отношению к обоим соавторам были сделаны самые неутешительные.)
Вторая статья называется “Брюсов и буквализм”. На примере эволюции переводческого стиля Брюсова применительно к одному из главных его переводческих трудов, “Энеиде” Вергилия (вот она, связь с нашей темой), Гаспаров показывает, что “буквализм — не бранное слово, а научное понятие”. Из этого примера вырастает целая концепция развития русской культуры/литературы в целом, где перевод — лишь самое очевидное и яркое проявление общих тенденций. Тенденций, если упростить, всего две: развитие вширь и развитие вглубь. Вширь — это когда культура охватывает новые слои населения; это время упрощения, одомашнивания, стилизации, подстраивания под уже сформировавшиеся вкусы публики, как правило, не очень образованной. Вглубь — это когда культура слегка закукливается в себе, становится менее массовой и более элитарной; это время усложнения, остранения, разработки доселе невиданных на местной почве стилей, принуждения (не слишком широкой) публики к новым словам, оборотам, образу мыслей. Периоды эти, по Гаспарову, чередуются, как полосы на зебре; в частности, после элитарности Серебряного века и авангарда 1920-х наступил долгий период советского развития “вширь”, и на этом материал статьи заканчивался. Прошедшее с начала 1970-х (когда была написана статья) время подтвердило правоту Гаспарова: постсоветская эпоха — это эпоха некоторой глобальной массовой культуры, но реальная работа совершается, конечно, в очень узком слое элитарной культуры. Переводы Немцова — как к ним ни относись — суть проявления этой же тенденции.
(Я очень рекомендую всем интересующимся гуманитарными вопросами любой степени сложности прочесть обе статьи, они доступны в сети. Ничего более внятного о предмете вы не найдете; плюс это еще и большое эстетическое удовольствие.)
Перевод я обсуждать не буду, тем более что Пинчон — автор мне совершенно не интересный, и я ничего осмысленного про его идеологию и стилистику сказать не могу. Но в ходе обсуждения поломалось много копий и, в частности, литературный критик Галина Юзефович задала вопрос (призывая, inter alia, и меня в свидетели) — а какова, собственно, целевая аудитория переводного произведения? Кому оно адресовано? Кому принадлежит лояльность перводчика?
Мой ответ на этот вопрос прост. Все главное и важное, что нужно было сказать про художественный перевод по-русски, было сказано Михаилом Леоновичем Гаспаровым в двух статьях. Одна из них (написанная в соавторстве с Н. Автономовой) называется “Сонеты Шекспира — переводы Маршака”, и она объясняет, почему нам так приятно читать маршаковские сонеты, несмотря на то, что к стилю и идеологии Шекспира они имеют довольно отдаленное отношение. (Статья, безусловно, сверхкомплиментарна по отношению к Маршаку, он — по праву — описывается как непревзойденный гений тонкой настройки; но советским критикам так не показалось, и оргвыводы по отношению к обоим соавторам были сделаны самые неутешительные.)
Вторая статья называется “Брюсов и буквализм”. На примере эволюции переводческого стиля Брюсова применительно к одному из главных его переводческих трудов, “Энеиде” Вергилия (вот она, связь с нашей темой), Гаспаров показывает, что “буквализм — не бранное слово, а научное понятие”. Из этого примера вырастает целая концепция развития русской культуры/литературы в целом, где перевод — лишь самое очевидное и яркое проявление общих тенденций. Тенденций, если упростить, всего две: развитие вширь и развитие вглубь. Вширь — это когда культура охватывает новые слои населения; это время упрощения, одомашнивания, стилизации, подстраивания под уже сформировавшиеся вкусы публики, как правило, не очень образованной. Вглубь — это когда культура слегка закукливается в себе, становится менее массовой и более элитарной; это время усложнения, остранения, разработки доселе невиданных на местной почве стилей, принуждения (не слишком широкой) публики к новым словам, оборотам, образу мыслей. Периоды эти, по Гаспарову, чередуются, как полосы на зебре; в частности, после элитарности Серебряного века и авангарда 1920-х наступил долгий период советского развития “вширь”, и на этом материал статьи заканчивался. Прошедшее с начала 1970-х (когда была написана статья) время подтвердило правоту Гаспарова: постсоветская эпоха — это эпоха некоторой глобальной массовой культуры, но реальная работа совершается, конечно, в очень узком слое элитарной культуры. Переводы Немцова — как к ним ни относись — суть проявления этой же тенденции.
(Я очень рекомендую всем интересующимся гуманитарными вопросами любой степени сложности прочесть обе статьи, они доступны в сети. Ничего более внятного о предмете вы не найдете; плюс это еще и большое эстетическое удовольствие.)
В свете сказанного вопрос об allegiance (ШП) переводчика мне представляется безосновательным. Никакой единой лояльности, общей для всех переводчиков, быть не может. Более того, никакого идеального, единственного и правильного перевода быть не может, эта идея — вредная ересь, навязанная нам советской школой. Как минимум со времен программной речи Фридриха Шлейермахера (1813), а на самом деле — и со времен Цицерона и Блаженного Иеронима известно, что перевод, будучи занятием объяснительным, может выполнять разные задачи и обращаться к разным аудиториям. Хорошо, когда в культуре есть яркие примеры удачных переводов, авторы которых сознательно придерживались радикально несхожих, даже противоположных стратегий. В русской культуре, слава богу, таких примеров множество: скажем, переводы “Гамлета” Лозинского и Пастернака или переводы “Алисы в стране чудес” Демуровой и Заходера. Все это прекрасные тексты, созданные очень талантливыми людьми. Это переводы, а не фантазии на тему (как тоже иногда бывает). При этом понятно, что перевод Заходера показывает нам только часть авторского замысла, раз с другой стороны к нему можно подойти с таким несхожим инструментарием Демуровой. Это ситуация здоровая, правильная и для культуры благотворная.
Но так дело обстоит почти исключительно с поэтическими текстами и детской литературой. Никого не смущают десятки немецких “Анн Карениных” или английских “Братьев Карамазовых”, а вот если какое-то классическое произведение европейской прозы вдруг кто-нибудь решает перевести заново, начинает стон на реках вавилонских. А я, например, из-за этой ситуации не могу толком прочесть “Дон Кихота”: испанского мне не хватит, а зная по французским текстам творческий метод Любимова, читать Сервантеса в его версии я не готов.
Подчеркну еще раз, что даже если переводчик считает себя в ответе перед великой русской литературой или русским читателем, он эту ответственность может воплощать самыми разными способами. Ну как кто-то дает ребенку беситься и резать ножичком комод Людовика Пятнадцатого, а другой запирает в комнате, где только скрипочка и хорошо темперированный клавир, изволь играть. Каждый считает, что поступает как хороший родитель. Переводчик (если слегка перефразировать Шлейермахера) тоже может пнями перетаскивать автора в родные осины и одевать в косоворотку, чтобы тот меньше пугал читателя, а может такими же пнями перетаскивать читателя в исландский ландшафт и сажать голой задницей прямо на Эйяфьядлекюдль. Первая стратегия безопасна: автор, как известно, мертв, и ничего не скажет. Читатель, с другой стороны, может и бритвой полоснуть (что мы и наблюдаем) — но этот подход по-своему благороднее и, что еще важнее, соответствует духу времени.
Но так дело обстоит почти исключительно с поэтическими текстами и детской литературой. Никого не смущают десятки немецких “Анн Карениных” или английских “Братьев Карамазовых”, а вот если какое-то классическое произведение европейской прозы вдруг кто-нибудь решает перевести заново, начинает стон на реках вавилонских. А я, например, из-за этой ситуации не могу толком прочесть “Дон Кихота”: испанского мне не хватит, а зная по французским текстам творческий метод Любимова, читать Сервантеса в его версии я не готов.
Подчеркну еще раз, что даже если переводчик считает себя в ответе перед великой русской литературой или русским читателем, он эту ответственность может воплощать самыми разными способами. Ну как кто-то дает ребенку беситься и резать ножичком комод Людовика Пятнадцатого, а другой запирает в комнате, где только скрипочка и хорошо темперированный клавир, изволь играть. Каждый считает, что поступает как хороший родитель. Переводчик (если слегка перефразировать Шлейермахера) тоже может пнями перетаскивать автора в родные осины и одевать в косоворотку, чтобы тот меньше пугал читателя, а может такими же пнями перетаскивать читателя в исландский ландшафт и сажать голой задницей прямо на Эйяфьядлекюдль. Первая стратегия безопасна: автор, как известно, мертв, и ничего не скажет. Читатель, с другой стороны, может и бритвой полоснуть (что мы и наблюдаем) — но этот подход по-своему благороднее и, что еще важнее, соответствует духу времени.
Товарищи, мне неясна разница в просмотрах предпоследней и последней записи -- это одна запись, искусственно разделенная программой надвое. Если вас интересует переводческая проблематика, прочтите, пожалуйста, обе.
2016-07-19 12.10.06.jpg
165 KB
Лошадиная нога из Лиона. Найдена в XVIII веке. Сейчас находится в Музее галло-римской цивилизации.
Доброй ночи.
Вопрос простой, его вполне можно назвать детским: какого размера были античные лошади и почему? Я читал, что верховые были меньше нынешних и это связано с тем, что стремена европейцам ещё не были известны, а вот про колесничных и прочих не особо пишут.
Если хотите, другие внешние характеристики лошадей (лохматость, телосложение, цвет) тоже можете прокомментировать.
Простите, что время немного не детское. =)
#herewasquestion
(Отвечаю с помощью юзера Prufrock451/reddit/AskHistorians.)
В Римской империи было несколько типов рабочих лошадей, и сами римляне восхищались большими животными; в частности, они активно экспортировали лошадей из Галлии. Размер, впрочем, не был единственной важной характеристикой, но следует помнить, что при определенной величине сесть на лошадь без стремян (а стремян у римлян не было) достаточно трудно.
Греки любили фессалийских лошадей (Буцефал, знаменитый скакун Александра Македонского, был из Фессалии), но и эти лошади ценились главным образом за выносливость и красоту, а не за размер.
Список общих предпочтений древнеримских солдат и фермеров не очень отличался от нашего, с той оговоркой, что плечи и суставы лошади были расположены ближе друг к другу, а цвет был по возможности одинаков (то есть всяких игреневых и в яблоках лошадей римляне любили меньше, чем мы сейчас).
Где воспитывают лучших боевых лошадей — про это тоже было известно: в Испании, на юге Италии, севере Греции, в степях на Востоке. Вегеций Ренат (конец IV — начало V века), Ливий, Страбон согласны в том, что лошади для кавалерийских нужд должны быть быстрыми, спокойными, неприхотливыми и послушными, а их размер и мощь — вторичные характеристики.
Общеримская кавалерийская тактика, если обобщать в больших масштабах, строилась на маневрировании и езде верхом; кавалерия нападала на разведчиков и фуражиров и пыталась заманить армию в бой с пехотой, а также обращала в беспорядочное бегство уже потерявшую организацию и отступающую армию. В такой картине мира, опять-таки, размер лошадей имел второстепенное значение.
В средние века лошади немного увеличились в размерах, но главным образом развили мощную мускулатуру, особенно в задней части туловища (в том числе для доспехов). Поэтому, кстати, они были так дороги: развитие мышц требовало больших усилий от конюхов.
Средний размер римской кавалерийской лошади — 14 рук (это особая мера, равная 4 дюймам, применяющаяся в англо-американском мире для определения роста лошади), но при этом размер скелетов боевой лошади варьирует от 12 до 15 с небольшим рук (т. е. от 122 см до 155 см). В наши дни все, что ниже 14,2 “рук” (147,5 см) — это пони, и, стало быть, с нашей точки зрения, римская кавалерия в основном пользовалась пони.
Что касается колесничных лошадей, то колесницы в римское время никогда не использовались как военные ресурсы, только для спорта, поэтому размер колесничных лошадей, скорее всего, был напрямую связан с размером лошадей военных.
На картинке из Акрополя, несмотря на ее несколько фантастический вид, общий размер лошади показан довольно точно: он небольшой, и по нашим меркам соответствует размеру пони.
Вопрос простой, его вполне можно назвать детским: какого размера были античные лошади и почему? Я читал, что верховые были меньше нынешних и это связано с тем, что стремена европейцам ещё не были известны, а вот про колесничных и прочих не особо пишут.
Если хотите, другие внешние характеристики лошадей (лохматость, телосложение, цвет) тоже можете прокомментировать.
Простите, что время немного не детское. =)
#herewasquestion
(Отвечаю с помощью юзера Prufrock451/reddit/AskHistorians.)
В Римской империи было несколько типов рабочих лошадей, и сами римляне восхищались большими животными; в частности, они активно экспортировали лошадей из Галлии. Размер, впрочем, не был единственной важной характеристикой, но следует помнить, что при определенной величине сесть на лошадь без стремян (а стремян у римлян не было) достаточно трудно.
Греки любили фессалийских лошадей (Буцефал, знаменитый скакун Александра Македонского, был из Фессалии), но и эти лошади ценились главным образом за выносливость и красоту, а не за размер.
Список общих предпочтений древнеримских солдат и фермеров не очень отличался от нашего, с той оговоркой, что плечи и суставы лошади были расположены ближе друг к другу, а цвет был по возможности одинаков (то есть всяких игреневых и в яблоках лошадей римляне любили меньше, чем мы сейчас).
Где воспитывают лучших боевых лошадей — про это тоже было известно: в Испании, на юге Италии, севере Греции, в степях на Востоке. Вегеций Ренат (конец IV — начало V века), Ливий, Страбон согласны в том, что лошади для кавалерийских нужд должны быть быстрыми, спокойными, неприхотливыми и послушными, а их размер и мощь — вторичные характеристики.
Общеримская кавалерийская тактика, если обобщать в больших масштабах, строилась на маневрировании и езде верхом; кавалерия нападала на разведчиков и фуражиров и пыталась заманить армию в бой с пехотой, а также обращала в беспорядочное бегство уже потерявшую организацию и отступающую армию. В такой картине мира, опять-таки, размер лошадей имел второстепенное значение.
В средние века лошади немного увеличились в размерах, но главным образом развили мощную мускулатуру, особенно в задней части туловища (в том числе для доспехов). Поэтому, кстати, они были так дороги: развитие мышц требовало больших усилий от конюхов.
Средний размер римской кавалерийской лошади — 14 рук (это особая мера, равная 4 дюймам, применяющаяся в англо-американском мире для определения роста лошади), но при этом размер скелетов боевой лошади варьирует от 12 до 15 с небольшим рук (т. е. от 122 см до 155 см). В наши дни все, что ниже 14,2 “рук” (147,5 см) — это пони, и, стало быть, с нашей точки зрения, римская кавалерия в основном пользовалась пони.
Что касается колесничных лошадей, то колесницы в римское время никогда не использовались как военные ресурсы, только для спорта, поэтому размер колесничных лошадей, скорее всего, был напрямую связан с размером лошадей военных.
На картинке из Акрополя, несмотря на ее несколько фантастический вид, общий размер лошади показан довольно точно: он небольшой, и по нашим меркам соответствует размеру пони.
Детский вопрос — когда начали строить Париж? (Из числа вопросов, заданных ученым Политехнического музея и издательста “Розовый жираф”: скоро выйдет соответствующая книжка.)
Париж существовал давно, примерно с середины третьего века до н. э. Он был основан как крошечное, но удобное поселение по течению реки Сены, в средней ее части на южном берегу. Греческие авторы называли город Лукотика и Левкотека (должно быть, они не очень хорошо знали, как он на самом деле называется), римские — Лутеция Паризов. Паризы были галльским племенем Средней Секваны (реки Сены). В 53 году до н. э. генерал Юлий Цезарь собрал в Лутеции общегалльское собрание, но в следующем году город поддержал антиримское восстание, и Цезарь послал четыре легиона на борьбу с городом. Что произошло в итоге, неизвестно: скорее всего, город по большей части сгорел, а год спустя сдался. Римляне построили на этом месте свою колонию, которая превратилась в важный центр римской Галлии.
Римский город был организован по традиционному принципу рашперной сетки как поселение с жестко ориентированными улицами, идущими с юга на север и с запада на восток. То, что сейчас в Париже называется Латинским Кварталом, это более или менее и есть римский город; у бульвара Сен-Мишель и улицы Сен-Жак, идущих по оси север-юг, есть древние предшественники. Есть они и у улиц дез Эколь и Кюжа / Клови, идущих на восток и на запад.
В 1710 году на острове посреди Сены, где сейчас собор Нотр-Дам и официальный центр Парижа, была найдена “Колонна Лодочников” с изображением многих богов, как римских, так и галльских. Ее воздвигли местные лодочники во время правления императора Тиберия.
Лютеция была немаленьким городом, которому нужны были по меньшей мере три банных комплекса — один в садах нынешнего Коллеж де Франс, другой на улице Гей-Люссака, третий — на месте нынешнего Музея Клюни. Именно в этом городе героически принял смерть Святой Дионисий Парижский (примерно в 250 году), один из важнейших христианских мучеников и святых. Самое известное античное событие Лютеции, судя по всему, случилось в 360 году, когда там провозгласили императором консула и активного полководца Юлиана (известного в позднейшей истории как Юлиан Отступник за скептическое отношение к христианству).
В поздней античности Лютеция связана с деятельностью Святой Женевьевы (ок. 420 — 502 гг.), которая спасла город от разгрома Аттилы (вместо этого он повернул на юг и разгромил Орлеан) и упросила осаждающих город франкских вождей Хильдерика и Хлодвига проявить милосердие и раздать народу съестные припасы. Во время французской революции мощи святой были сожжены в ходе “борьбы с предрассудками”.
К концу существования Западной Римской империи город был известен уже просто как Parisius, отчего и произошли все его названия на современных языках.
Париж существовал давно, примерно с середины третьего века до н. э. Он был основан как крошечное, но удобное поселение по течению реки Сены, в средней ее части на южном берегу. Греческие авторы называли город Лукотика и Левкотека (должно быть, они не очень хорошо знали, как он на самом деле называется), римские — Лутеция Паризов. Паризы были галльским племенем Средней Секваны (реки Сены). В 53 году до н. э. генерал Юлий Цезарь собрал в Лутеции общегалльское собрание, но в следующем году город поддержал антиримское восстание, и Цезарь послал четыре легиона на борьбу с городом. Что произошло в итоге, неизвестно: скорее всего, город по большей части сгорел, а год спустя сдался. Римляне построили на этом месте свою колонию, которая превратилась в важный центр римской Галлии.
Римский город был организован по традиционному принципу рашперной сетки как поселение с жестко ориентированными улицами, идущими с юга на север и с запада на восток. То, что сейчас в Париже называется Латинским Кварталом, это более или менее и есть римский город; у бульвара Сен-Мишель и улицы Сен-Жак, идущих по оси север-юг, есть древние предшественники. Есть они и у улиц дез Эколь и Кюжа / Клови, идущих на восток и на запад.
В 1710 году на острове посреди Сены, где сейчас собор Нотр-Дам и официальный центр Парижа, была найдена “Колонна Лодочников” с изображением многих богов, как римских, так и галльских. Ее воздвигли местные лодочники во время правления императора Тиберия.
Лютеция была немаленьким городом, которому нужны были по меньшей мере три банных комплекса — один в садах нынешнего Коллеж де Франс, другой на улице Гей-Люссака, третий — на месте нынешнего Музея Клюни. Именно в этом городе героически принял смерть Святой Дионисий Парижский (примерно в 250 году), один из важнейших христианских мучеников и святых. Самое известное античное событие Лютеции, судя по всему, случилось в 360 году, когда там провозгласили императором консула и активного полководца Юлиана (известного в позднейшей истории как Юлиан Отступник за скептическое отношение к христианству).
В поздней античности Лютеция связана с деятельностью Святой Женевьевы (ок. 420 — 502 гг.), которая спасла город от разгрома Аттилы (вместо этого он повернул на юг и разгромил Орлеан) и упросила осаждающих город франкских вождей Хильдерика и Хлодвига проявить милосердие и раздать народу съестные припасы. Во время французской революции мощи святой были сожжены в ходе “борьбы с предрассудками”.
К концу существования Западной Римской империи город был известен уже просто как Parisius, отчего и произошли все его названия на современных языках.
Как греки пили молоко? (Вопрос для книги Политехнического музея “Ученые отвечают на детские вопросы”.)
Взрослые греки почти не пили молока. Питье молока считалось варварским обычаем, как и питье неразбавленного вина. Молоко использовалось для приготовления сыров (козье или овечье чаще, чем коровье), но это не было широко распространенной кулинарной практикой и применялось чаще в деревнях, чем в городских условиях.
В девятой песни гомеровской “Одиссеи” циклоп Полифем обсуждает с Одиссеем и прочими греками свою жизнь, и некоторые детали этой жизни поэт показывает. В частности, циклоп пьет неразбавленное и не обработанное иным способом козье и овечье молоко — но это черта, которая отличает его от людей, а не приближает к ним! К сожалению, многие детали подобного рода в “Илиаде” и “Одиссее” для нас стираются. (Перевод В. А. Жуковского.)
Кончив, чтоб вход заградить, несказанно великий с земли он
Камень, который и двадцать два воза четыреколесных
С места б не сдвинули, поднял: подобен скале необъятной
Был он; его подхвативши и вход им пещеры задвинув,
Сел он и маток доить принялся надлежащим порядком,
Коз и овец; подоив же, под каждую матку ее он
Клал сосуна. Половину отлив молока в плетеницы,
В них он оставил его, чтоб оно огустело для сыра;
Все ж молоко остальное разлил по сосудам, чтоб после
Пить по утрам иль за ужином, с пажити стадо пригнавши.
Питье неразбавленного вина или неразбавленного молока (козьего или овечьего чаще, чем коровьего) казалось грекам диковатым, и они с радостью демонстрировали, что варвары (а Циклоп, конечно, относился к варварам) это делают.
Греки пили воду (препочитая воду из источника воде из колодца). Поэт V века до н. э. Пиндар пишет: “Бессмертная влага, сладкая, как мед, / Из светлых ключей Тильфоссы…” (перевод М. Л. Гаспарова). За ужином пили разбавленное вино. Еще одним важным напитком был кикеон (от глагола “смешивать”), в котором, впрочем, было вино, а может быть, и другие психоделические вещества:
В нем Гекамеда, богиням подобная, им растворила
Смесь на вине прамнейском, натерла козьего сыра
Теркою медной и ячной присыпала белой мукою.
(“Илиада”, Перевод Н. И. Гнедича.)
Взрослые греки почти не пили молока. Питье молока считалось варварским обычаем, как и питье неразбавленного вина. Молоко использовалось для приготовления сыров (козье или овечье чаще, чем коровье), но это не было широко распространенной кулинарной практикой и применялось чаще в деревнях, чем в городских условиях.
В девятой песни гомеровской “Одиссеи” циклоп Полифем обсуждает с Одиссеем и прочими греками свою жизнь, и некоторые детали этой жизни поэт показывает. В частности, циклоп пьет неразбавленное и не обработанное иным способом козье и овечье молоко — но это черта, которая отличает его от людей, а не приближает к ним! К сожалению, многие детали подобного рода в “Илиаде” и “Одиссее” для нас стираются. (Перевод В. А. Жуковского.)
Кончив, чтоб вход заградить, несказанно великий с земли он
Камень, который и двадцать два воза четыреколесных
С места б не сдвинули, поднял: подобен скале необъятной
Был он; его подхвативши и вход им пещеры задвинув,
Сел он и маток доить принялся надлежащим порядком,
Коз и овец; подоив же, под каждую матку ее он
Клал сосуна. Половину отлив молока в плетеницы,
В них он оставил его, чтоб оно огустело для сыра;
Все ж молоко остальное разлил по сосудам, чтоб после
Пить по утрам иль за ужином, с пажити стадо пригнавши.
Питье неразбавленного вина или неразбавленного молока (козьего или овечьего чаще, чем коровьего) казалось грекам диковатым, и они с радостью демонстрировали, что варвары (а Циклоп, конечно, относился к варварам) это делают.
Греки пили воду (препочитая воду из источника воде из колодца). Поэт V века до н. э. Пиндар пишет: “Бессмертная влага, сладкая, как мед, / Из светлых ключей Тильфоссы…” (перевод М. Л. Гаспарова). За ужином пили разбавленное вино. Еще одним важным напитком был кикеон (от глагола “смешивать”), в котором, впрочем, было вино, а может быть, и другие психоделические вещества:
В нем Гекамеда, богиням подобная, им растворила
Смесь на вине прамнейском, натерла козьего сыра
Теркою медной и ячной присыпала белой мукою.
(“Илиада”, Перевод Н. И. Гнедича.)