А мне тут книжные новинки пришли. Что вас заинтересовало?

Романтизм: бунт против разума и тоска по бесконечности

В центре романтизма — стремление к бесконечности. Романтический герой всегда находится в состоянии томления и беспокойства: ему тесно в мире фактов, правил и расчётов, он чувствует, что реальность больше любой схемы. Романтизм возникает в Германии в конце XVIII века, а затем быстро распространяется по Европе и Америке — от Гофмана, Вагнера и Листа до Гюго, Байрона, Лермонтова и Эдгара По. Это не просто стиль, а новое мировоззрение.

Романтизм вырастает как антипод Просвещения. Просветители стремились объяснить человека рационально, разложив его на составные части: климат, география, нация, социальная среда. Такой способ мышления называется редукцией — когда сложное сводят к простым, управляемым элементам. Но в какой-то момент философия наткнулась на вопрос, на который Просвещение не могло ответить: где здесь свобода? Именно она стала ахиллесовой пятой рационального проекта.

Просвещение жило в логике модерна: прошлое объявлялось тёмным и ошибочным, а будущее — светлым и разумным. Нужно отбросить традиции, забыть Средневековье и создать «нового человека». Эта идея позже аукнется утопиями и тоталитарными экспериментами. Романтизм отвечает иначе: прошлое — не мусорная свалка истории, а источник смыслов. Традиция — не цепь, а память.

Отсюда интерес романтиков к народной культуре. Фольклор для них — не набор суеверий, а форма коллективной мудрости. Они реабилитируют миф как основу всей культуры, возвращают уважение к Средневековью и открывают детство как особое состояние, а не «недовзрослость». Ребёнок — это не маленький взрослый, а клубок возможностей, чистая потенция. Позже Ницше скажет, что дитя — символ творчества, свободы и начала.
Что романтизм предлагает взамен холодного разума? Холизм: мир нельзя понять по частям, только целиком — или никак. Но это целое недоступно логическим схемам. Его можно лишь почувствовать, интуитивно уловить. Поэтому у романтиков так важны музыка, поэзия, символ, намёк, недосказанность.

Даже образ Бога меняется. У Просвещения — это Бог-механик, создавший мир и отступивший в сторону. У романтиков — тайна и мистика. Мир не прозрачен, он наполнен загадками, и именно это делает его живым. Романтизм утверждает: человек — не машина, реальность — не инструкция, а истина не всегда поддаётся объяснению, но может быть пережита.

Интересно вам читать о мире литературы?

😯Как работает деконструкция на примере «Южного парка» и «Рика и Морти»

Если пытаться объяснить деконструкцию напрямую, ничего не выйдет. Это как попросить «Рика и Морти» честно объяснить, в чём смысл жизни: ответ будет одновременно, издевательством, шуткой и философией. И это не случайно — деконструкция именно так и работает.

Возьмём «Южный парк». Формально это мультсериал с простыми персонажами и грубым юмором. Но каждая серия устроена так, будто сначала обещает привычный сюжет: есть проблема, есть конфликт, есть ожидание морали. А потом сериал делает странный ход — мораль либо ломается, либо оборачивается своей противоположностью, либо оказывается фикцией. Зрителю не говорят: «Вот правильный вывод». Ему показывают, что сам механизм вывода условен. Это и есть деконструкция в действии: форма сохраняется, но вера в неё уничтожается.

То же самое делает «Рик и Морти», но на уровне жанра. Он берёт классическую научную фантастику — гениальный учёный, путешествия по вселенным, великое знание — и шаг за шагом подтачивает её изнутри. Рик обладает всем, что раньше делало героя героем: умом, властью над реальностью, свободой от ограничений. Но вместо торжества разума мы видим пустоту, цинизм и постоянное бегство от смысла. Сериал не просто рассказывает историю — он показывает, почему сама идея «умного, всё понимающего героя» не работает.

Именно так Деррида спорит с философской традицией. До него философия работала как классический сериал: есть начало, развитие, финал и вывод. Хайдеггер первым усомнился в этом формате, заявив, что вся предыдущая философия могла ошибаться. Но он всё ещё искал утраченную истину где-то «раньше». Деррида, как «Южный парк», идёт дальше: он показывает, что сама надежда на финальную истину — часть проблемы.

В «Рике и Морти» смысл никогда не лежит на поверхности. Каждая серия наполнена отсылками, вторыми слоями, абсурдными деталями, которые вроде бы случайны, но постепенно подтачивают главный сюжет. Это точная модель дерридовского текста. Смысл не вложен автором раз и навсегда — он собирается зрителем в процессе просмотра и каждый раз по-новому.

Важно и то, что деконструкция работает не с тем, что сериал говорит прямо, а с тем, что он вытесняет. В «Южном парке» это часто выглядит как намеренно второстепенные персонажи или абсурдные линии, которые внезапно оказываются важнее основной морали. В «Рике и Морти» — это эмоции, травмы и бессмысленность, которые постоянно прорываются сквозь научный пафос. Именно эти «остаточные» смыслы и разрушают главный нарратив.

В итоге ни «Южный парк», ни «Рик и Морти» нельзя интерпретировать один раз и навсегда. Их можно пересматривать годами, и каждый раз они будут работать иначе — в зависимости от контекста, зрителя и времени. Это и есть главный тезис деконструкции: текст принципиально открыт, а окончательный смысл — иллюзия.

Поэтому деконструкция — это не метод и не приём, а опыт. Это ситуация, в которой тебе показывают знакомую форму и одновременно лишают возможности в неё верить. Ровно так, как это делают лучшие серии «Южного парка» и «Рика и Морти»: ты смеёшься, узнаёшь жанр, ждёшь вывода — и вдруг понимаешь, что вывод должен сделать уже ты сам.

🙀Что на самом деле такое постмодернизм — и почему о нём все говорят невпопад

Сегодня слово «постмодернизм» звучит отовсюду, но чаще всего его используют как ярлык, не очень понимая, что за ним стоит. Обычно под ним имеют в виду странные тексты, иронию, цитатность и ощущение, что «ничего не всерьёз». На самом деле постмодерн — это не стиль и не мода, а реакция на очень конкретный исторический опыт.

По своей сути постмодерн — это отрицание модерна. Модерн, существовавший от Нового времени до Первой мировой войны, строился на вере в прогресс, разум и отбор. Считалось, что человечество движется вперёд, отбирая лучшее и отсекая худшее. На практике эта логика породила колониализм, иерархии, идею культурного превосходства и, в конечном итоге, диктатуры и массовое насилие. После этого вера в «светлое будущее по правильным правилам» дала трещину.

Под сомнение попала сама идея культуры как системы отбора. Если раньше культура понималась как селекция — есть высокое и низкое, правильное и неправильное, развитое и отсталое, — то постмодерн увидел в этом механизм давления. Культура модерна оказалась культурой превосходства, которая жёстко навязывала нормы и исключала всё «неподходящее».

Ролан Барт говорит о необходимости преодоления культуры. Речь здесь не об отказе от знаний или образованности, а о важной мысли: культура — не естественная среда человека. Мы не рождаемся внутри «правильных смыслов», мы их усваиваем. Поэтому постмодерн сосредоточен не столько на мире, сколько на том, как мы сами о нём думаем и через какие конструкции себя понимаем.

Отсюда отказ от больших нарративов — прежде всего от истории как единого, объективного рассказа. Постмодернисты считают, что история всегда интерпретируется, подчиняется канонам и риторике, а потому не может быть нейтральной. Вместо этого их интересуют метанарративы — сложные тексты, собранные из множества других текстов. Человек, общество, природа — это не цельные сущности, а «романы», написанные из цитат, традиций, мифов, научных теорий и идеологий. У каждого такого метанарратива есть своя поэтика и свои скрытые правила.

Ключевым инструментом постмодерна становится деконструкция. Её задача — не разрушить всё подряд, а показать, из чего сложены наши представления о человеке, культуре и обществе. Деконструкция выявляет клише, штампы и устойчивые конструкции, которые мы привыкли принимать за естественные и самоочевидные.

Однако в России постмодернизм приобрёл особый оттенок. Здесь деконструкция часто превращалась в вольное философствование и использовалась прежде всего как способ сопротивления догматизму советской идеологии. В результате постмодернизм и деконструктивизм стали инструментами дедогматизации — способом расшатать жёсткие схемы мышления, унаследованные от советского марксизма. При этом критика нередко ограничивалась именно советским опытом, не доходя до более универсальных выводов.

В итоге постмодерн — это не «всё дозволено» и не отказ от смысла. Это попытка честно посмотреть на то, как смыслы вообще возникают, кто их производит и какую власть они над нами имеют. И именно поэтому без понимания постмодернизма трудно читать и понимать современных авторов — они работают не с реальностью напрямую, а с тем, как она уже была однажды рассказана.