🙀Что на самом деле такое постмодернизм — и почему о нём все говорят невпопад

Сегодня слово «постмодернизм» звучит отовсюду, но чаще всего его используют как ярлык, не очень понимая, что за ним стоит. Обычно под ним имеют в виду странные тексты, иронию, цитатность и ощущение, что «ничего не всерьёз». На самом деле постмодерн — это не стиль и не мода, а реакция на очень конкретный исторический опыт.

По своей сути постмодерн — это отрицание модерна. Модерн, существовавший от Нового времени до Первой мировой войны, строился на вере в прогресс, разум и отбор. Считалось, что человечество движется вперёд, отбирая лучшее и отсекая худшее. На практике эта логика породила колониализм, иерархии, идею культурного превосходства и, в конечном итоге, диктатуры и массовое насилие. После этого вера в «светлое будущее по правильным правилам» дала трещину.

Под сомнение попала сама идея культуры как системы отбора. Если раньше культура понималась как селекция — есть высокое и низкое, правильное и неправильное, развитое и отсталое, — то постмодерн увидел в этом механизм давления. Культура модерна оказалась культурой превосходства, которая жёстко навязывала нормы и исключала всё «неподходящее».

Ролан Барт говорит о необходимости преодоления культуры. Речь здесь не об отказе от знаний или образованности, а о важной мысли: культура — не естественная среда человека. Мы не рождаемся внутри «правильных смыслов», мы их усваиваем. Поэтому постмодерн сосредоточен не столько на мире, сколько на том, как мы сами о нём думаем и через какие конструкции себя понимаем.

Отсюда отказ от больших нарративов — прежде всего от истории как единого, объективного рассказа. Постмодернисты считают, что история всегда интерпретируется, подчиняется канонам и риторике, а потому не может быть нейтральной. Вместо этого их интересуют метанарративы — сложные тексты, собранные из множества других текстов. Человек, общество, природа — это не цельные сущности, а «романы», написанные из цитат, традиций, мифов, научных теорий и идеологий. У каждого такого метанарратива есть своя поэтика и свои скрытые правила.

Ключевым инструментом постмодерна становится деконструкция. Её задача — не разрушить всё подряд, а показать, из чего сложены наши представления о человеке, культуре и обществе. Деконструкция выявляет клише, штампы и устойчивые конструкции, которые мы привыкли принимать за естественные и самоочевидные.

Однако в России постмодернизм приобрёл особый оттенок. Здесь деконструкция часто превращалась в вольное философствование и использовалась прежде всего как способ сопротивления догматизму советской идеологии. В результате постмодернизм и деконструктивизм стали инструментами дедогматизации — способом расшатать жёсткие схемы мышления, унаследованные от советского марксизма. При этом критика нередко ограничивалась именно советским опытом, не доходя до более универсальных выводов.

В итоге постмодерн — это не «всё дозволено» и не отказ от смысла. Это попытка честно посмотреть на то, как смыслы вообще возникают, кто их производит и какую власть они над нами имеют. И именно поэтому без понимания постмодернизма трудно читать и понимать современных авторов — они работают не с реальностью напрямую, а с тем, как она уже была однажды рассказана.

🧌Знахари и колдуны на Руси: в чём разница на самом деле

В традиционной культуре Руси существовало множество фигур, которых сегодня часто обобщают словом «маг». Однако в народном сознании между знахарем и колдуном проводилась принципиальная граница. Она была не столько профессиональной, сколько моральной и социальной — и именно это различие зафиксировано в этнографических источниках XIX–XX веков.

Знахарь в народной модели — это прежде всего человек, который помогает. К нему шли лечить болезни, «снимать» испуг, сглаз, «принимать роды», останавливать кровь, лечить скот. Его знания объяснялись не договором с нечистой силой, а умением «знать» — понимать травы, слова, порядок действий. В этнографических записях подчёркивается, что знахарь часто использует молитвы, крест, святую воду, и сам подчёркивает свою «несовместимость» с колдовством.

Колдун, напротив, — фигура опасная. Ему приписывают способность наводить порчу, болезни, бесплодие, разрушать хозяйство или «подчинять» людей. В народных рассказах ключевой маркер колдуна — связь с нечистой силой, часто прямо проговариваемая: «знается с чертями», «служит нечистому», «берёт силу не от Бога» . Даже если колдун умеет лечить, эта способность трактуется как побочный эффект его опасного знания.
Важно, что различие между знахарем и колдуном не всегда закреплено жёстко.

Этнографы неоднократно отмечали: один и тот же человек в разных ситуациях мог восприниматься по-разному. Пока он помогает — он знахарь; если же его обвиняют в вреде, конфликте или несчастье, он легко превращается в «колдуна» в глазах общины . Таким образом, статус «колдуна» часто является не профессией, а обвинением.

Этнолингвистические исследования подтверждают это различие. Слова «знахарь», «ведун», «знающий» связаны с корнем «знать» — знание, опыт, умение. Тогда как «колдун» устойчиво ассоциируется с вредоносным действием и демоническим источником силы в народной семантике .
Таким образом, в традиционной культуре Руси знахарь — это социально допустимый специалист по помощи, встроенный в жизнь общины, а колдун — фигура страха и подозрения, нарушающая границы дозволенного. Граница между ними проходила не по набору техник, а по вопросу: помогает ли человек миру — или разрушает его. Именно поэтому эта граница была подвижной, конфликтной и глубоко связанной с моральной оценкой, а не с «магической профессией» как таковой.

Блез Паскаль: гений, который первым почувствовал человеческую бездомность

Блез Паскаль — философ Нового времени и один из самых поразительных умов своей эпохи. Его жизнь была короткой и тяжёлой: он с детства много болел, жил в постоянной физической боли, но при этом успел сделать столько, сколько другим не удавалось за несколько жизней. Теория вероятности, арифмометр, основы гидростатики — всё это дело рук одного человека. Паскаль был не просто философом, а учёным высшей пробы.

Но главное в нём — не открытия, а выводы, к которым он пришёл. Паскаль одним из первых всерьёз задумался о бесконечности мира. Если вселенная действительно бесконечна, то у человека в ней нет «дома». Он не центр мироздания, не венец творения, а случайная точка в безграничном пространстве. Из этого следует страшная мысль: человек не может познать всё. Его разум ограничен, а он сам — ничтожен и почти незаметен.

Именно здесь и проявляется гениальность Паскаля. Он жил в эпоху рационализма, когда господствовала уверенность: разум способен познать всё, если приложить достаточно усилий. Мир представлялся логичной системой, которую можно разобрать, как механизм. Паскаль идёт против этой веры. Он говорит: нет, разум силён, но его сила ограничена. И эта ограниченность — фундаментальная.

Так появляется центральная тема всей его философии — величие и ничтожество человека. Паскаль показывает, что человек одновременно и велик, и жалок. Велик — потому что способен мыслить, осознавать своё положение и задавать вопросы о бесконечности. Ничтожен — потому что в масштабах мира он почти ничто.

Эту мысль Паскаль объясняет через образ двух бездн. Первая — макромир. Мы знаем, что живём на Земле, она часть Солнечной системы, та — часть галактики, а галактика — лишь точка во Вселенной. А что дальше? Мы не знаем. Вторая бездна — микромир. Если всмотреться в самого малого — в тело условного клеща, в его кровь, в мельчайшие частицы, — там тоже открывается бесконечность. Даже внутри крошечного существа скрыта целая вселенная.

Человек находится между этими двумя безднами. Он зажат между бесконечно большим и бесконечно малым. С одной стороны, он способен мыслить обо всём этом, а с другой — не в силах охватить ни то, ни другое полностью. Поэтому любые человеческие знания — лишь крошечная часть реальности.

Именно с Паскаля начинается тот способ мышления, который по-настоящему расцветёт только в XX веке — в философии экзистенциализма Камю и Сартра. Он первым честно проговорил то, что позже станет общим местом: человек живёт в мире, который слишком велик, слишком сложен и слишком равнодушен к нему. Но именно осознание этого делает человека человеком.

Интересно?

Феномен Юрия Хоя: почему «Сектор Газа» — это не просто мат

Попробую объяснить феномен Юрия Хоя — и, кажется, это как раз тот случай, когда простые слова работают лучше сложных теорий.

Большинство песен «Сектора Газа» построены как саморазоблачительные монологи. Говорит не автор напрямую, а определённый социальный тип — чаще всего неприятный, грубый, морально сомнительный. Хой как будто надевает маску и говорит изнутри этого персонажа.

Это может быть мент, карьерист, алкоголик, мелкий вор, бытовой тиран. Но за этой маской всегда чувствуется авторское присутствие — и именно в этом приёме кроется сила его текстов.

Этот ход не нов: Хой продолжает традицию Михаила Зощенко и Владимира Высоцкого. Как и у них, «я» в тексте — не автор, а роль. Персонаж говорит сам за себя, не понимая, что тем самым себя разоблачает. Автор не морализирует, не читает нотаций, не объясняет, «как правильно». Он просто даёт слову прозвучать — и этого оказывается достаточно.

Галерея персонажей у Хоя шире, чем классический набор советской сатиры. Здесь есть и привычные фигуры — взяточники, подхалимы, карьеристы, — но появляются и новые типы, порождённые концом 1980-х и началом 1990-х. Показательный пример — песня «Мент». Уже в названии содержится авторская оценка: это не защитник порядка, а человек, использующий власть как инструмент личного обогащения. Он ворует и грабит не вопреки системе, а внутри неё и благодаря ей.

И вот здесь важный момент: объектом сатиры у Хоя становится не только конкретный «плохой человек». Его интересует сама система, которая этих людей производит, поощряет и защищает. Персонажи «Сектора Газа» — не исключения и не уроды, а закономерный результат среды. Поэтому они так узнаваемы и так болезненно точны. Юрий Хой не был социальным философом в академическом смысле, но он интуитивно делал то же самое, что делали большие сатирики: показывал общество снизу, без прикрас и оправданий. Его грубость — не самоцель, а форма прямоты. Его мат — не эпатаж, а язык среды, который нельзя заменить литературной речью, не потеряв правду.

Именно поэтому «Сектор Газа» пережил своё время. Это не просто песни про «жесть девяностых», а честные, пусть и неприятные, портреты общества в момент, когда старая система уже рухнула, а новая оказалась ничуть не гуманнее. Хой говорил голосом тех, кого обычно не слушают, — и в этом его настоящая сила.

Про кого хотите услышать в следующий раз?

А вы уже нарядили елку? Хочу показать вам свои любимые игрушки.

А вы присылайте свои:)

😨Я буду писать книгу - о чем она?

Мы привыкли думать, что общение с мёртвыми — это что-то из области суеверий, мистики или частных верований. Но если посмотреть на историю культуры внимательно, становится видно: почти ни одна эпоха не обходилась без собственных способов «разговора» с умершими. Менялись языки, формы и объяснения, но сама потребность — сохранить связь с теми, кто ушёл, — оставалась удивительно устойчивой.

Я решил написать книгу «Культурная история общения человечества с мёртвыми: от шаманских ритуалов до цифровых аватаров» — это попытка проследить эту линию на длинной дистанции.

От первобытных представлений, где мёртвые были частью повседневного мира и могли говорить через шамана, — к античным некромантиям, христианским запретам, спиритическим салонам XIX века, психологизации призраков в Новое время и, наконец, к современным технологиям, которые обещают «оживить» умерших в виде чат-ботов, нейросетей и цифровых двойников.

Ключевая идея книги проста, но принципиальна: человечество никогда не переставало разговаривать с мёртвыми — оно лишь каждый раз изобретало для этого новый язык. Там, где религия устанавливала границы, на их месте возникали ритуалы памяти. Там, где наука объявляла призраков иллюзией, появлялись психологические и культурные формы присутствия умерших.

А сегодня, когда цифровые технологии стирают границу между живым и записанным, память вновь становится интерактивной.

Это не книга о «вере в духов» и не каталог экзотических практик. Это история о том, как культура снова и снова пытается справиться с конечностью жизни, страхом утраты и невозможностью окончательного прощания. И о том, почему разговор с мёртвыми — в той или иной форме — остаётся одной из самых устойчивых и фундаментальных человеческих потребностей.

❗️Почитали бы такое?

Смотрите, какие мужички у меня живут на полках 😇