Maggie O’Farrell
Hamnet

У Мэгги О’Фаррелл я читала «Портрет Лукреции», и он мне скорее понравился. «Хамнет» — книга, которая принесла О’Фаррелл признание, награды и популярность, так что странно было бы ее пропустить.

В жанровом смысле О’Фаррелл верна сама себе: как и «Портрет Лукреции», «Хамнет» — это исторический fiction, а если честнее — историческая фантазия. От истории (той, которая в учебниках), тут только бытописание, зато подробное, убедительное и достоверное. Со всем остальным (включая имена и некоторые факты) автор обращается вольно. Иными словами, сюжет романа, если не полностью вымысел, то определенно авторский домысел.

Есть ощущение, (которое я никак не проверяла, но не могу от него отделаться), что по задумке О’Фаррелл, книга должна была сохранять интригу буквально до последних страниц. И тогда мы бы с вами читали совсем другую историю — про безымянных персонажей, которые очень неспешно проявляют свою идентичность, проступают через сеть осторожных намеков и в финале вызывают у читателя оглушительный «Бум!»: Так вот, что это было! Так вот, как все было!

Но что-то пошло не так. И Самый Главный Спойлер теперь опубликован перед первой главой как «Историческая справка»:

В 1580-х годах у супружеской пары, проживавшей на Хенли Стрит в Стратфорде, было трое детей: дочь Сюзанна, а также двойняшки Хамнет и Джудит.

Мальчик, Хамнет, умер в 1596-м году в возрасте 11 лет. Четыре года спустя его отец написал и поставил пьесу, которую назвал «Гамлет».

На следующей странице мы узнаем, что в те времена Hamnet и Hamlet считались равноправными вариантами написания одного и того же имени, и это развеет последние сомнения: перед нами роман о семье Шекспира и отчасти о том, как Шекспир стал Шекспиром.

Я останусь при своем убеждении, что без спойлера книга читалась бы лучше (но, вероятно, продавалась бы хуже). В конце концов, Шекспир, (чье имя в романе даже ни разу не называется!), здесь не главный герой.

«Хамнет» — в первую очередь притча о женской судьбе и о материнской любви, по лиричности и масштабу сопоставимая с «Цирцеей» Мадлен Миллер. Это история безымянной жены и матери (знаете ли вы, как звали жену Шекспира? даже историки, как выяснилось, путаются), а значит, история каждой женщины — несправедливая, горькая, но полная жизни и надежды.

Читать? Стоит.
Язык оригинала: английский, заковыристый.
Язык перевода: не проверяла, но он есть (Мэгги О’Фаррелл, «Хамнет», 2021).

Меган Нолан
«Акты отчаяния»

Купила случайно и прочитала за сутки, даже при том, что по мере чтения приходилось делать перерывы — чтобы подышать.

Уже по названию было понятно, что это чтение не будет легким. Но получился удар под дых. Книга, от которой у меня саднило горло и сводило живот — в приступе мучительного беспомощного узнавания.

Не знаю, как Нолан это сделала, но «Акты отчаяния», вероятно, самая честная книга про отношения, какую мне когда-либо доводилось читать. Про те отношения, которые сейчас принято называть «токсичными», но на деле — про совершенно обычные отношения, если не сказать типичные. В каждом женском онлайн-сообществе — тысячи историй про такие отношения, и Нолан воспроизводит их с обескураживающей (на грани оторопи) правдивостью.

Нет, я не могу на все сто отождествить себя с героиней романа. Нет, в моей жизни нет и не было такой концентрации «жести» (хотя я на 20 лет старше). Но на некоторых сценах я невольно задавала себе один и тот же вопрос: «Откуда она про меня это знает?»

Откуда она знает, что я чувствовала, что я думала, что я говорила в таких ситуациях? Откуда она знает, от чего я ранилась и что меня разрушало в таких отношениях? Как она узнала мою реакцию на эти события?

И я всерьез завидую тем, у кого по ходу чтения романа Нолан таких вопросов не возникает.

Самый близкий литературный референс к «Актам отчаяния» наверное «Любовь живет три года» Бегбедера. И там, и там авторы прилюдно делают себе операцию на открытом сердце.

Нельзя ли хоть раз влюбиться так, чтобы это не закончилось в крови, в сперме и в слезах?

Эту цитату из Бегбедера стоило бы вынести эпиграфом к роману Нолан.

Но если у Бегбедера героя (и читателя!) защищает ирония и словоохотливая афористичность, Нолан отказывается от защит. «Акты отчаяния» — это операция без анестезии. Книга делает больно. Это самая бескомпромиссная, самая отрезвляющая проза, какую можно себе представить, безжалостная к героям и, может быть, именно поэтому терапевтичная для читателей.

Читать? Однозначно!
Язык оригинала: английский (не проверяла).
Язык перевода: достойный.

Сентябрь — мой любимый месяц. Помимо того, что сентябрь — это маленькое лето, это еще месяц, когда я родилась. А с недавних пор еще и месяц, когда родился этот канал. В общем, у нас двойной праздник 🥂

За два года я опубликовала здесь заметки про 82 книги (и еще всякое по мелочи). В книжном клубе с начала года мы провели четыре встречи и планируем пятую.

Но мне до сих пор сложно поверить, что все это кому-нибудь нужно 🙈

Если вы тут (и не планируете отписываться), сейчас самое время поддержать меня, канал и книжный клуб.

Поддержать меня можно любым дружеским комментарием.

Поддержать канал и клуб можно подарком в любом размере и валюте:

для подарков в ₽:
АльфаБанк: 5559494160358924

для подарков в €:
Revolut: @annaivaa
PayPal: @annaivaa

Обещаю, что все ваши подарки конвертирую в новые книги (потому что книга — лучший подарок!), а книги — в новые заметки и обсуждения.

На картинке написано:

Чтение — лучшая форма потери времени и зрения

Эрве Ле Теллье
«И хватит про любовь»

Редкий случай, когда аннотация на обложке не выдает ни оценок, ни спойлеров и можно просто ее процитировать:

Две замужние женщины накануне сорокалетия влюбляются с первого взгляда. С их избранниками случается то же самое. Две благополучные семьи оказываются на грани распада…

Самый точный эпитет к этой книге — французская. Я и сама до конца не могу объяснить, что в него вкладываю, но это очень французский роман. Идеально французский. Остроумный, легкий, тонкий, игристый.

Драматическую, в общем, историю про угасание брака и кризис середины жизни Ле Теллье рассказывает без надрыва, бережно, со множеством «маленьких, миленьких, жалких и жарких подробностей».

Все шесть центральных персонажей романа получились на удивление живыми и обаятельными. Каждый вызывает если не симпатию, то понимание и сочувствие.

Вставной текст — «Сорок воспоминаний об Анне Штейн» — заслуживает того, чтобы читать и перечитывать его сам по себе. Это пример такой пронзительной, такой лиричной и нежной прозы, какую сегодня можно встретить, кажется, только во французской литературе.

Маленький фокус (с загадочным и нелепым «абхазским домино»), который автор разыгрывает на протяжении всей книги, а раскрывает только в самом конце, делает повествование безупречно цельным и неожиданно личным. Не удивлюсь, если после финальной страницы вы немедленно захотите перечитать роман еще раз.

А еще название не обманывает (вернее — нарочно топорно обманывает): это история про любовь. Я бы даже сказала, это история любви. Большая редкость в наши дни.

Читать? Стоит.
Язык перевода: если зажмуриться на фразе про «весенний рулет из китайской лавки» (угадайте, что это) и еще паре таких же ничем не объяснимых ляпов, остальное приемлемо.
Язык оригинала (французский): не проверяла.

Jeffrey Eugenides
The Virgin Suicides

Я всерьез полагаю, что лучшая книга о подростковой наивности, уязвимости и беспомощности это «Ромео и Джульетта». На втором месте на ту же тему — «Над пропастью во ржи». А сейчас обнаружила претендента на третье место (и заодно лучшую книгу о подростковой депрессии).

The Virgin Suicides (по-русски «Девственницы-самоубийцы», но я не могу смириться с этим переводом названия, в котором утратилось всё — от игры слов вокруг потери невинности до аллюзии на Деву Марию) — первый роман Джеффри Евгинидиса, которого мы знаем и любим за «Средний пол». Но, невзирая на все бесспорные достоинства книги, рекомендовать ее я могу с трудом.

The Virgin Suicides — повествование, мучительное и по форме, и по сути. Сюжет стартует с того, что младшая из пяти сестер Лисбон, 13-летняя Сесилия, сводит счеты с жизнью. С этого начинается медленное и необратимое разложение — семьи, дома и, кажется, всего окружающего мира.

Буквально из первой фразы мы узнаём, что самоубийства в течение года совершат все пятеро девочек Лисбон, и дальше остается только ждать трагической развязки, всматриваясь в мутные знаки вместе с неназванными и ненадежным рассказчиком.

История в романе рассказывается от лица соседских мальчишек, тайно вожделеющих сестер Лисбон и жадно мечтающих проникнуть в их жизнь. Отдавая голос подросткам, лишенным какого-либо жизненного опыта и склонным к мистификациям, Евгенидис как-будто отказывается от попыток понять и объяснить, что произошло в семье Лисбон. И все-таки объясняет: на увещевания пожилого врача после неудачной попытки суицида «Что ты творишь, детка? Такая юная, ты же еще не знаешь никакого дерьма в жизни», Сесилия отвечает: «Со всей очевидностью, доктор, вы никогда не были тринадцатилетней девочкой».

Устранившись от рефлексии и логических выводов, Евгенидис пропитывает текст романа почти гротескными символами. Полчища мошек-однодневок, ежегодно осаждающих прибрежный город; погибающие от заморского жучка вековые деревья; водоросли-паразиты, заполонившие пруд; многомесячная забастовка могильщиков, и, наконец, вездесущий запах — разложения, гнили, застоя — все это не фон для истории, а часть истории. Вечной истории о хрупкости и одновременной жестокости жизни, о цикличности смерти и возрождения, расцвета и распада, о непрекращающемся противостоянии либидо и мортидо, в котором нет и не может быть победителя.

Читать? На свой страх и риск.
Язык оригинала (английский): сложный.
Язык перевода: не проверяла, но он есть (Джеффри Евгинидис, «Девственницы-самоубийцы», 2013).

У книги есть экранизация: The Virgin Suicides, 1999, режиссер София Коппола, в главной роли Кирстен Данст.

Павел Басинский
«Подлинная история Анны Карениной»

Книга, которую я в качестве эксперимента выбрала для нашего книжного клуба и которую мы только готовимся обсуждать (можно успеть присоединиться).

У Басинского я читала биографию Горького «Страсти по Максиму», и она мне не очень понравились — в отличие от «Анны Карениной». Возможно, потому что Каренина, в конце концов, волнует меня намного больше Горького, а, возможно, потому что она намного больше волнует не только меня, но и самого Басинского.

В чате книжного клуба кто-то удивительно точно подметил, что Басинский вглядывается в «Каренину» (и в книгу, и в героиню), как влюбленный — с той неустанной пристальностью и нежностью, с какой мы всматриваемся в любимое лицо. И не поддаться обаянию этого взгляда почти невозможно.

Уже на первой странице автор предупреждает, что выступает в книге не как критик, исследователь или писатель, а как «преданный читатель романа». И хотя отчасти это, безусловно, уловка (Басинский — литературовед, и дает нам вполне традиционный пример «литературы о литературе»), отчасти это объясняет небывалый читательский успех: на моей памяти «Подлинная история Анны Карениной» — первый и единственный русскоязычный «литературоведческий бестселлер».

Если «Страсти по Максиму» я, помнится, упрекала в отсутствии героя и, как следствие, жизни, то в «Анне Карениной» на нашу радость есть и то, и другое. Подлинная история выдуманного персонажа получилась, как ни странно, и живой, и жизненной.

Басинский в «Карениной» предлагает опыт такого вдумчивого и деятельного чтения, к которому хочется немедленно присоединиться — перелистать, перечитать, переосмыслить, перепроверить, чтобы добавить свою историю. Это редкая книга, в которой главным героем оказывается не рассказчик, который читает роман, не вынесенная на обложку Каренина и даже не придумавший ее Толстой, а каждый читатель.

Читать? Искренне рекомендую.
Язык оригинала: предсказуемо хороший.

Евгений Водолазкин
«Лавр»

Не знаю, чего я ожидала от этой книги (после «Авиатора», вероятно, многого), но точно не того, чем она оказалась. Хотя чем она оказалась? Что такое «Лавр» — большой вопрос.

Сам Водолазкин говорит, что «Лавр» — «неисторичнский роман», и с этим не поспоришь. Авторы аннотации утверждают, что «Лавр» — «филологическая проза», и это тоже бесспорно. Википедия пишет, что «Лавр» — «роман-житие», что совсем очевидно. Неочевидно, что со всем этим делать.

Действие книги стартует в 1440-каком-то году от Рождества Христова, но в лесу, куда за лечебными травами ходит главный герой — деревенский знахарь Арсений, по весне оттаивают «потускневшие пластиковые бутылки». В этот момент я начала подозревать, что слово «неисторический» стоит понимать буквально, и приготовилась к тому, что из леса герой выйдет в туннель на станции «Библиотека им. Ленина» (спойлер: обошлось).

Когда в третьей части романа внезапно появился новый центральный персонаж — итальянец Амброджо Флеккиа — и начал вести с Арсением неторопливые диалоги о сущности времени, тени Чапаева и Пустоты проступили в тексте в полный рост. (Снова спойлер: снова обошлось).

О чем «Лавр», тоже большой вопрос. Самый частый ответ — о боге — настолько буквален, что ничего не проясняет. Хотя сам Водолазкин утверждает, что писал именно об этом (но после «пластиковых бутылок» как ему верить?)

Версия — о времени — кажется мне более продуктивной. Время в романе — и предмет исследования, и едва ли не главный персонаж. Но еще важнее, что время — первая производная бога, функция от вечности. И это уже кое-что проясняет.

Мой личный ответ: «Лавр» — роман о языке. О той сутевой (божественной?) роли языка, которую можно познать только в сравнении с безъязыкостью. О важности имени, наименования, называния. О том, что неназванное не существует, а названное принимает свойства имени. О том, что «в начале было слово».

Роман, где герой пять раз меняет имя (и вместе с именем жизнь), а автор пять раз за страницу меняет язык, перескакивая с церковнославянского на советский канцелярит, с древнерусского на русский матерный, с литературного на…

Если нужен литературный референс, то, на мой предвзятый взгляд, «Лавр» — это русское «Имя розы» (во всех смыслах).

«Что в вымени тебе моем?» — спрашивает герой корову в стойле, и на этой фразе я поняла, что, возможно, никогда не сумею эту книгу понять, но точно буду любить.

Читать? И ничего не ожидать.
Язык оригинала: сверхъестественный.

«Ой, жиза…»

Rebecca F. Kuang
Yellowface

Книга, которая очень бодро стартовала (на 150-й странице я написала Тимуру @anykeen: «Еще не дочитала, но уже хочу обсудить»), забуксовала в середине и сдулась к концу.

Пожалуй, главное ощущение от финала: автор устала от собственной истории (которая ходит кругами), но понятия не имеет, как ее завершить. Поэтому вымучивает развязку уровня школьного сочинения, по принципу «лишь бы было».

Парадокс в том, что Yellowface — книга о писательском мастерстве, и главная героиня романа — амбициозная молодая писательница Джун Хейворд — страдает ровно тем же недугом: не знает, чем завершить свою историю… И едва ли это случайное совпадение.

Строго говоря, показанные изнутри писательский процесс и издательский бизнес — главное, ради чего стоит читать Yellowface. Если вы хоть каким-то боком взаимодействуете с текстами и читателями (а кто не?), это безусловный must read.

Ребекка Ф. Куанг явно знает, о чем пишет, и показывает устройство современного издательского мира, во-первых, в деталях, а, во-вторых, с разных сторон. Вот, как книжную индустрию видят успешные авторы, а вот, как она относится к неудачникам и новичкам. Вот, где заканчивается творчество и начинается мифотворчество — маркетинг, сторителлинг, паблисити. Все это, как говорится, very insightful, и это ровна та часть фабулы, которую мне по-прежнему хочется обсудить.

Второй важный пласт тем внутри Yellowface — этика, причем как писательская, так и читательская. Скажем, плагиат — это плохо, кто будет спорить. Но что если обвинения в плагиате исходят от анонимного аккаунта в Твиттере без каких-либо доказательств? Что хуже — плагиат или кибербуллинг с угрозами смерти? И стоит ли вообще соблюдать этику и играть по правилам в мире, где тебя в любой момент могут «закенселить» из-за чьей-то личной вендетты? Куанг не задает этих вопросов напрямую, но не думать о них по ходу чтения невозможно. И ответы не получаются однозначными.

Наконец, третья часть фабулы отражена в названии: Yellowface — это азиатская внешность. Все то, о чем я написала выше, для Куанг, американки китайского происхождения, замешано на вопросах расового разнообразия, этнической аутентичности, культурной апроприации, репрезентации меньшинств и т.д. и т.п., мы все, так или иначе, знакомы с этой риторикой. Если верить Википедии, Куанг задумывала Yellowface как пародию на современную «повестку» и то, как она отражается на творчестве. Сложно сказать, насколько получилось правдоподобно (это та часть текста, которая выпадает из моего жизненного контекста), но определенно вышло (само)иронично.

Один из главных вопросов, от которого приходится отбиваться героине романа — может ли белая писательница без азиатских корней браться за сюжет из истории китайского народа и присваивать себе его голоса? — в равной мере можно адресовать самой Куанг — может ли писательница с азиатскими корнями и внешностью рассказывать о трудностях, с которыми в книжной индустрии сталкиваются белые авторы?… И едва ли это случайное совпадение.

В целом, книжка получилась познавательная и полемичная, но в литературном смысле скорее разочаровывающая. Что для прозы про писателей и писательство довольно обидно. И это совершенно точно случайное совпадение.

Читать? Почему бы и нет.
Язык оригинала (английский): простой.
Язык перевода: не проверяла, но он есть (Ребекка Ф. Куанг, «Йеллоуфейс», 2024).