первым делом, соблюдая октябрьско-московскую традицию, ринулась на встречу с дорогим английским другом. очень, конечно, патетично, расписав все планы, вписать в них несколько музеев и книжных, однако напрочь позабыть, что человеческому телу нужна еда.
между тем, милый октябрь, обещающий быть счастливым, принёс весть, что книге быть (а пробежки по типографиям оправдали себя)

хочется воспеть отдельно глупость, решившую задеть меня, назвав ведьмой
словно это не в точности то, к чему я стремлюсь (а ещё к тому, чтобы люди терялись, с какими пронаунсами ко мне обращаться, но это уже другая ода)

несколько часов бодрствования, отвоёванных у болезни, потратила на секундную анимацию, начатую два года назад
оставляю за собой право сказать, что рисовала до буквальной потери сознания

искренне считаю троила и крессиду комедией, смех с которой приходилось сдерживать в ночном поезде до москвы однажды
собрала у кокто шекспировские отсылки и теперь много и долго вспоминаю любимые моменты пьес (не обессудьте, но смерть лира принесла облегчение, не меньше смерти агамемнона)

может быть просто основать культ артемиды, где мы будем под луной плавать в диких источниках, бегать в лёгких кружевных платьях сквозь лесной массив по мшистым коврам и воспевать жертву дафны

поспевала вернуться в петербург из карельских лесов только чтобы застать останки золотой осени, набить сердце пожелтевшими кленовыми листьями и октябрьским духом, чтобы хватило до следующей маленькой жизни
картинки, впрочем, тоже рисовала, осталось только собрать компендиум

день романтизма, других миров и смерти, огнями спрятавшийся в тысячах тыкв по витринам и окнам
порой становится тоскливо, что праздненства самайна не тянутся как йольские, но сосредоточены в одном только вечере

пока краем теряющего равновесие сознания ловлю мельтешение призраков из дальних углов мастерской, рассуждаю о таких же призраках внутри сети
в юности меня очаровывали наистраннейшие страницы из совершенно хаотичных лоскутов информации, в основном визуальной, сложенных без особой последовательности, тревожные, непонятные, порой пугающие. и всегда в них было это специфичное чувство…психоделической самобытности. как если бы в три часа ночи наткнуться на молодого фрэнсиса бэкона с сообществом из восьмисот человек – молчаливых теней, изредка вступающих в диалог с творцом. абсолютный минимум информации об авторе, только сотни набросков и холстов детей из кунсткамеры, фотографий, из которых мог бы выйти мефистофель и треков, скорее похожих на вопль терменвокса, пропущенный через дисторшин.
одной из таких страниц был музыкант, что нравился мне годы назад (в тот период, когда средний метраж песни в плейлисте составлял не меньше десяти минут, а по названию групп едва ли можно было наскрести страну и, быть может, несколько авторских кассет, записанных на скотном дворе или подвале заброшенного строительства). я возвращаюсь к тем композициям, хранящимся где-то в анналах памяти устройств, раз или два в год, наседаю на поисковые строки, не появился ли новый отголосок информации, иногда встречаю таких же заблудших, но последние несколько лет информация только тает. осталось лишь пятьдесят звуковых дорожек – три альбома в сущности.
должна сказать, в каком-то смысле это совершенно андерграундное существование – бэконовское ощущение, похожи на идеал в извращённом смысле. отчаянные романтики, размывающие черту декаданса.

уровень изнеможения достиг той точки, где я раздумываю отлить пару устричных вилок, чтобы отбиваться ими от всех дневных обязательств, и окончательно соответствовать определению богемы