недавно провела немного времени перед одним из разворотов – на нём (среди неизменных портретов) тянется через страницы одно из моих любимейших деревьев в мире, я когда-то давно писала о нём
и это довольно странно – среди прочих примечательных мест иметь деревья, конкретные солитеры в разных местах, временах, пространствах; часто срубленные или поваленные ветром с корнем. я часто возвращаюсь к ним, когда это в пределах физических сил, навещаю, рассказываю об ушедшем
деревья тепло обнимать и терять отпечатки ладоней в коре

обложки слова страницы

стоит признать, что депрессивный эпизод, помноженный на напряжённые отношения с технологиями, окончательно истёр всяческое желание с технологиями соприкасаться
теперь уже не идеологически постигаю жизнь без интернета, живу в зарисовках и между книжных страниц, а связаться стало надёжнее совой, чем написав пару слов
подобным мне представлялось отношение лейбовиц, впрочем, казалось, оно не было лишено удовольствия, с чем мне не столько повезло

покидала петербург только для того, чтобы покалеченной, собравшей макушкой северную корону, а ногами ночную росу и землю, триумфально привезти залитые собственной кровью холсты – о деталях предпочтено умолчать, они скрадывают интригу

холсты, кстати, вынужденно служат рясой для крохотного альбома гримшоу – сколько теперь кровавых метафор можно об этом собрать…

так и останусь опознавать знакомые места по положению созвездий и рисунку береговых линий

...ой

никогда нельзя быть уверенным, то кунсткамера или мастерская
но всё же порой становится интересно, когда коллекция завершится

в пятнадцать в мои руки волей случая попал степной волк и всё начало романа, гарри, его философия, жилище и сама его жизнь прошли со мной с юности. я часто вспоминаю его покрытый пылью этюдник, светящиеся акварели на стенах, ночь микеланджело, бутылки с напитками и заполонившие свободное пространство книги. и очарование, пожалуй, смертью. чего только стоит по сей день покоящийся в моей голове отрывок «но для нас они всё же самоубийцы…», – один из немногих прозаических отрывков, что доступен мне для свободной цитации

и с какой же силой в голове пронеслось осознание, почему мне так не понравился конец тогда. конец, долгое время вызывавший искреннее негодование, что гарри так и не убил себя.
по иронии, большее негодование вызвал только конец magister ludi – вплоть до невольного восклицания, полного отрицанием.
впрочем, с йозефом мы познакомились гораздо позднее

третий день кряду пересказываю случайные нюансы в смешении пигментов и связующего, отличие ультрамарина в два флорена за унцию и выгоревшем у романтиков индиго
дабы не быть голословной, в пятнадцатом веке более дорогой ультрамарин использовали для написания божественных фигур, в то время как для остального холста могли использовать всё тот же ультрамарин, но более дешёвый (и при составлении контракта могли отдельно указывать ультрамарин какой стоимости следовало использовать художнику)
полагаю, единственная вещь, которую я знаю хорошо, это странные и ненужные сведения о пигментах (и бережно храню воспоминания о мумии коричневой и том, как бёрн-джонс в саду торжественно похоронил тюбик краски, когда узнал о происхождении пигмента для неё)

с полной серьёзностью недавно произнесла фразу, что родословная закончится на мне
всё ещё тоскливо думаю о том, насколько лучше это звучит в английском

неприлично много времени думаю об офелии
настолько, что очень хищно время от времени кошусь на неудачный холст, который давно было решено перекрыть, наскакиваю на шекспира и думаю о цветах

иногда мне кажется, что я должна была умереть некоторое время назад, поэтому мир просто проплывает вскользь где-то за окном лихо несущегося поезда, что окружающий пейзаж сливается в неразрывные полосы: светлее – небу, темнее – деревьям, и не так важно что ты делаешь и делаешь ли вообще
капля, стекающая по обратной стороне окна, вызывает гораздо больше интереса – миг, и она сорвана остаться на листе неважно какого растения

в мастерской каждую ночь что-то падает и громыхает
зачастую проверять становится слишком затруднительно и тогда мне становится интересно, когда упадёт всё оставшееся
как правило, наутро вещи оказываются на своих местах, так что можно представить, что они попросту снимались со своих мест, чтобы размяться – открыть застарелые крышки шкатулок и прошелестеть книжными листами

несколько дней назад мне на глаза попалась старая рама от иконостаса. долгое время в голове перекатывались костяшки абака – где разместить и какой холст подойдёт. рассуждения осложнились вопросом корректности искажения назначения начально религиозного предмета, сократив до функции.

не так давно мои излияния о мебели осадили, пресекли после того, как маленький ручей обрёл несколько порогов и набрал скорость – в старом доме в фильме стояло множество гардеробов, столов, диванов и антресолей, которые легко можно было атрибутировать (и удержаться от комментариев было сложно). истории предметов всегда занимательно слушать и изучать (что очевидно по заметке разговоров со столом) – как та или иная вещь оказалась там, где она оказалась, кем привезена и чему была свидетелем. было и такое, что на остатки средств я выискивала на блошиных рынках антикварные рамы и винтажные молочники ради этих историй (всё та же двуногая катастрофа). по сути, ценность истории над/вместе с практичностью – art is quite useless they say.