третий день кряду пересказываю случайные нюансы в смешении пигментов и связующего, отличие ультрамарина в два флорена за унцию и выгоревшем у романтиков индиго
дабы не быть голословной, в пятнадцатом веке более дорогой ультрамарин использовали для написания божественных фигур, в то время как для остального холста могли использовать всё тот же ультрамарин, но более дешёвый (и при составлении контракта могли отдельно указывать ультрамарин какой стоимости следовало использовать художнику)
полагаю, единственная вещь, которую я знаю хорошо, это странные и ненужные сведения о пигментах (и бережно храню воспоминания о мумии коричневой и том, как бёрн-джонс в саду торжественно похоронил тюбик краски, когда узнал о происхождении пигмента для неё)

с полной серьёзностью недавно произнесла фразу, что родословная закончится на мне
всё ещё тоскливо думаю о том, насколько лучше это звучит в английском

неприлично много времени думаю об офелии
настолько, что очень хищно время от времени кошусь на неудачный холст, который давно было решено перекрыть, наскакиваю на шекспира и думаю о цветах

иногда мне кажется, что я должна была умереть некоторое время назад, поэтому мир просто проплывает вскользь где-то за окном лихо несущегося поезда, что окружающий пейзаж сливается в неразрывные полосы: светлее – небу, темнее – деревьям, и не так важно что ты делаешь и делаешь ли вообще
капля, стекающая по обратной стороне окна, вызывает гораздо больше интереса – миг, и она сорвана остаться на листе неважно какого растения

в мастерской каждую ночь что-то падает и громыхает
зачастую проверять становится слишком затруднительно и тогда мне становится интересно, когда упадёт всё оставшееся
как правило, наутро вещи оказываются на своих местах, так что можно представить, что они попросту снимались со своих мест, чтобы размяться – открыть застарелые крышки шкатулок и прошелестеть книжными листами

несколько дней назад мне на глаза попалась старая рама от иконостаса. долгое время в голове перекатывались костяшки абака – где разместить и какой холст подойдёт. рассуждения осложнились вопросом корректности искажения назначения начально религиозного предмета, сократив до функции.

не так давно мои излияния о мебели осадили, пресекли после того, как маленький ручей обрёл несколько порогов и набрал скорость – в старом доме в фильме стояло множество гардеробов, столов, диванов и антресолей, которые легко можно было атрибутировать (и удержаться от комментариев было сложно). истории предметов всегда занимательно слушать и изучать (что очевидно по заметке разговоров со столом) – как та или иная вещь оказалась там, где она оказалась, кем привезена и чему была свидетелем. было и такое, что на остатки средств я выискивала на блошиных рынках антикварные рамы и винтажные молочники ради этих историй (всё та же двуногая катастрофа). по сути, ценность истории над/вместе с практичностью – art is quite useless they say.

когда-то я много писала о предметах-свидетелях, слиянии лицом с обоями. где-то рядом с портретами людей через вещи.

из шутливого – пришли к выводу, что моим портретом будут кости, но кроме того: блокнот с рисунками, жемчужна на серебряном пине, замутнённый полароид и пригоршня из серебра и перламутра, осевшая на лёгких

в последнее время как-то чудовищно часто думаю, что в петербурге любимых мест не так много, в отличие от москвы, с группой музеев и Дома
впрочем, полагаю, все тёплые чувства к последней питаются прогулками в день отправления поезда – вплоть до самой ночи выбраться до академически-музейного, а потом истирать брусчатку в сторону николаевской (каждый раз по незнакомой улице), по иронии, памятники архитектуры вблизи вокзала я знаю только в ночном их состоянии или застаю ранним утром, сопряжённым с лязгом рельс

древесно-небесное

заглушая скорбь вновь повреждённо-разбитой виолончели, изменила строй на лире – ныне наиболее близкий октябрьскому вдоху, своим звоном нашёптывающий утраченные песни
может, в этом году я всё же сыграю дриадам

дорогу из шлиссельбурга окружают стволы лишившихся коры деревьев, скребущих замшелыми ветвями небо, несколько прекрасных для этюдов мест и церквей из почерневшего от времени дерева
не обошлось без од деревянному зодчеству, конечно
(и пленэрных планов – страха пыли на старом этюднике)

расписные балки и прикосновения феофана грека во фресках преображенской церкви
вид и состояние соборов, вызывающих мои глубокие симпатии...очень выразительно (совершенно не глядя в сторону анненкирхе)

на въезде в новгород во мне пробудились воспоминания об архитектурном, и большая часть увиденного города растворилась и расползлась по теории в неспешных прогулках с дорогим искусствоведом
и сколько восторга в обсуждениях уместилось от совершенно модернистского драматического театра, закрытого реставрационными лесами, и монастырей, белеющих на берегах волхова
наползающему на границе великого туману