Пальцы больше не шевелились, но это ничего, это немножко. Рука-то все равно была левая, стремная рука — не ведущая.

А вот костюмчик было жалко.

Когти твари пропахали бок, да так, что что-то внутри Игната хрупнуло — будто пнули пакет с чипсами. Но шкура-то у него своя — как говорил раньше старик, казенная. А вот новый костюмчик покупать придется за бабки, а этого Игнат жуть как не любил.

Главное, костюмчик-то почти не ношенный. Красный и с полосками по бокам, из такой прикольной ткани, которая странно шуршит и вообще не мнется. Один тип подогнал, навроде заместо спасибо. Жаль, помер потом — рановато все-таки оказалось Игната благодарить.

— Ну что же ты сука-то такая, — пробормотал Игнат и перехватил инвалидную трость у навершия. Ладонь сперва заскользила, размазывая по металлу кровь, землю и ошметки трупа, но он сжал ее крепче — правая, тоже подбитая, пока слушалась.

Тварь разинула пасть шире и вывалила язык, перекатывая на кончике вырванный глаз. Было темно и не особо разглядеть цвет, но Игнат и так знал — зеленый.

Он машинально размазал кровь по брови, хотя глазница один хрен теперь была пустая, и двинулся вправо.

— Ты разговаривать-то когда начнешь? — спросил он. Тварь прыгнула с места и сшибла надгробие — он еле успел уклониться. Осыпало осколками камней и тряпичными лепестками.

Тварь зарычала и закрутила башкой — из-за этого удар тростью пришелся не в висок, а в лицо. Выглядело это, конечно, эффектно — особенно вдавленный внутрь нос — но толку-то: тварь только еще больше разозлилась, взревела и прыгнула на Игната.

— Да чё ты сразу кусаться-то? — Игната откинуло на спину, протащило по земле и впечатало в кладбищенскую решетку. Еле успел подставить трость, пока тварь не вцепилась в горло. — При жизни же умный мужик был!

Она молчала. Молчала, пока старик распекал Игната и пока смотрел на нее своими страшными темными очками — ей казалось иногда, что за ними только пустые глазницы с иссохшими глазными яблоками, как у давно разложившегося трупа. Молчала, пока брат возвращался со своих заданий и хвастался, кого убил — мавку, кикимору, жар-птицу?

Она молчала, молчала и молчала, но чем дольше Инка держала рот на замке, тем мельче и острее во рту становились зубы. Она осторожно гладила их языком и радовалась, когда выступала кровь.

Она все еще была тихой, как учили ее русалки — но уже становилась опасной.