Любить всех — значит не любить никого; сострадать всем — значит не сострадать никому; правила для всех — правила ни для кого; когда человечество — это все, то посреди него и с фонарём не найдёшь человека.

А я позволю себе напомнить о своём июньском рассуждении о трагедии Мышкина и невозможности универсальной любви — по крайней мере, невозможности в пределах сугубо земных усилий.

Здесь перечислены тезисы эвклидовой геометрии, то есть нашей, сугубо человеческой политики. Это по "реальной" политике невозможно любить всех, аналог в эвклидовом пространстве -- невозможность пересечения прямых.

Человечество попыталось решить эту политико-этическую апорию политическими же средствами, и в итоге снова в угоду чистоте и стерильности формулы "всеобщей любви" пришлось выбрасывать за пределы актуальности этой формулы один неудобный элемент -- орков. Здесь сработал закон того самого опыта, который, по словам Канта, только и делает, что раздражает разум.

А дело-то все в том, что в условиях земного и условиями земного, т.е., опять же, эвклидовой геометрией, политическим и этическим разумом эту апорию не разрешить. Прямые не пересекутся, Ахиллес не догонит черепаху, что русскому хорошо, то не перестанет быть смертью для немца.

Но есть Христос. И вскорости у него день рождения. А потом, спустя какое-то время, очень короткое или очень длинное, случится Воскресение. И там лев, наконец, ряжет рядом с агнцем. Волею Христа. И нашею -- коль скоро она не будет торопиться вперед Христовой воли и не потребует пронести мимо эту чашу.

Великий Новгород, переклички таксистов у выхода на вокзал: «Раньше думай о родине, а потом о себе!»

Собственно, это то, что Эрик Фёгелин называл "имманентизацией эсхатона" - неправомерным перенесением категорий трансцедентного в имманентную реальность. Христианское обещание всеобщего мира и любви, но лишь в Небесном Иерусалиме, оказывается слишком соблазнительным, чтобы не попробовать его реализовать в имманентной реальности. Плодами такого "политического гностицизма" становятся - прогрессивизм, концепция реального движения к идеальной цели; утопизм, акцентирующий внимание на состоянии совершенства; и имманентизация обоих аспектов, возможность достижения утопии через прогресс, революционное преображение природы и человека. Всё, присущее как левым, так и правым, включая либеральные, идеологиям Нового Времени.

Вместо понимания мира как он есть, с его проблемами и недостатками, политики и философы начинают заниматься порядком желаемого. Потустороннее может быть прямо здесь, прямо сейчас. В итоге воображаемый мир потустороннего, контрабандой перенесенный в посюстороннее, полностью замещает в сознании мир, как он дан нам, что ведёт к неправильной интерпретации социальных реалий, видимых в политических действиях.

"В таком контексте моральные действия по согласованию средств и целей становятся невозможными, и мы становимся свидетелями отсутствия критических запросов, обращения к магическим операциям и заклинаниям, включающих декларации о намерениях, резолюции, попытки вписать врагов в агрессоров, пропаганду мира во всем мире и мирового правительства, осуществляемую силами интеллектуально и морально развращенных людей, путем ведения непрерывных войн и различных догматомахий".

Те, кто стремится к миру во всём мире на самом деле ведут мир к новым войнам , именно потому, что не учитывают структуру реальности; следствием этого являются либо войны, либо постоянные революционные изменения социального порядка, как мы видим в наше время, либо различные виды социальных аномий.

А причина всему - невозможность смириться с неуверенностьюв себе и в мире. В языческом мире обожествлен космос и отражающий космологические истины социальный порядок, из-за чего человек имеет некую уверенность в том, что и зачем его окружает. В христианском монотеизме происходит "раз-обожествление мира", человек встаёт перед лицом трансцедентного Бога. Но никто не уверен в своей загробной участи. "Имманентизация эсхатона" и есть попытка получить эту уверенность здесь и сейчас. На этот раз: через обожествление созданных человеком структур - науку, технику, самого человека (антропоцентризм), через утопию.

Владыка, а так ли нужна нам эта идентификация с Европой?.. А может — ну ее? Слишком уж долго мы заглядывали европейцам в рот, слишком страстно хотели, чтобы они, наконец, признали нас за своих. Вот и теперь — в самоаттестации России как подлинной Европы чувствуется скрытое заискивание перед этой самой Европой — ну, хоть в таком качестве нас признайте!..

Лично мне очень больно избавляться от этой русско-европейской иллюзии. Если бы меня спросили до 24 февраля: «Россия — это Европа?», я бы без малейшей тени сомнения ответил «Да!» Причём разумея под этим ровно то же самое, что и Вы — Россия есть последний островок Европы.

Но, как писал Чаадаев, все самое ценное, что есть и что было в Европе, в ней произошло благодаря христианству. Следовательно, Европа и ее наследие не самоценны. Их ценность обнаруживается — в том числе и для нас — лишь в свете христианства. Европейское наследие глубоко вторично по отношению к наследию христианскому, которое, конечно, шире европейского.

Так зачем же говорить, что мы — последний островок Европы, зачем разменивать большее на меньшее? У нас есть шанс стать ковчегом, последним островком живого христианства. А уж будет ли этот островок привлекать людей из Европы, Азии, Америки или Африки — все это, в сущности, глубоко вторично, коль скоро сердца этих людей будут гореть любовью ко Христу. А это горение, собственно, и есть очаг подлинной культуры.

Рост этого года, признаться, не очень-то радует. 2022 вынудил уйти от чистого созерцания, текстов преимущественно философского содержания к сугубой публицистике, порой крикливой и скабрезной.

Очевидно, что именно этим и вызван рост подписчиков. Сколько раз за этот год думал, что надо бы отказаться от общественно-политической тематики, вернуться к уюту отвлечённой гуманитарщины. Но не выходит. Время требует от нас быть политическими.

Спасибо, что читаете!

Дорогой Никита Кириллович, я слишком долго жил и учился в Европе, где, собственно, родился, чтобы испытывать необходимость или желание перед ней заискивать и уж тем более заглядывать ей в рот. Вернуться в Россию было моим осознанным выбором.

Безусловно, христианство есть главное, что Россия может (должна) сохранить. Более того, именно Россия — одна из немногих стран, где христианство сохранилось в подлинном — православном виде.

Из меня культуролог никакой, образование другое, поэтому могу выражаться не очень точными терминами в этой области. Скажу своими словами.

На мой взгляд, Европейская цивилизация — это христианская цивилизация, развившаяся из основных культурных составляющих (право, философия, эстетика…) Римской империи. С очень ясным расхождением между Восточной и Западной Римской империей. И, конечно, яркими национальными вариациями.

Продолжая наш частный разговор, добавлю, что секуляризм, будь то левый или правый — это уход от европейской цивилизации. Так же как началом ухода от европейской цивилизации стало зарождение гуманизма в виде переноса центра с Бога на человека (о возможности преображения гуманизма — см. в моём августовском посте, но этом совсем другая тема).

Возвращаясь к теме, породившей Вашу реплику, считаю, что Россия является европейским государством, поскольку восприняла из Восточной Римской империи не только христианство, но также основы права, философии, формы искусства — в значительной части порожденные христианством, но не только. Причём не сразу при Крещении, а постепенно, по ходу своего роста. Восприняла, придав им свои формы, свои национальный дух и интуицию. И, наоборот, развивая свои национальный дух и интуицию, опираясь на воспринятое.

И только сохраняя православное христианство вместе с порождёнными или преображёнными им социокультурными явлениями, Россия может остаться Россией.

В контексте извечной проблемы русско-европейского диалога: почитайте статью Ирины Гравиной из свежих "Платоновских исследований".

Работа посвящена сопоставлению наследия Лосева и Делёза в аспекте их отношения к проблеме Единого. Ирина показывает, что эти, вроде бы, совсем не похожие друг на друга мыслители идут, в общем-то, одним путем деконструкции классической метафизики.

Так, и для Лосева, и для Делеза дороги такие понятия, как множественность, телесность, диалог. Но там, где у Лосева фигурирует апофатика -- в качестве первоосновы всякого разговора о Едином -- Делез выдвигает самые банальные социо-политические лозунги о низвержении иерархий и приходит к полному демонтажу Единого, а с ним -- и Бога. Деконструкционистский и едва ли не постмодернистский пафос Лосева оказывается куда более зрелым и последовательным, чем подростко-бунтарский дух Делёза.

Спасибо, Александр!

За этот год я потерял практически всех своих старых друзей. Но взамен обрёл прорву новых добрых товарищей. Александр — среди них. Благодаря его каналу открыл для себя множество новых имён — вот, например, буквально вчера купил себе книжку Фёгелина, которого недавно цитировал Александр.

Upd. Конечно, нас всех сплотила Даша Дугина, восхищение ею…

https://news.1rj.ru/str/bovdunov/2000

Очень жду, дорогой Максим!

https://news.1rj.ru/str/zapiskitrad/736

Тождество пространства — классицистское «единство места», которому нас учат в школе — кажется вещью самоочевидной. И, возможно, иллюзия этой самоочевидности сильнее всего подпитывается театром, где смена декораций всегда опознается как предельная условность — ввиду все того же «единства места», т.е. единства сцены.

Эту же самоочевидность мы склонны переносить и на повседневный опыт — шагая своим будничным путем на работу, мы полагаем, что декорации этого пути нисколько не изменились со вчерашнего дня. Именно поэтому мы зачастую вовсе не замечаем свое повседневное пространство — когда мне говорят, что на моем пути на работу есть такое-то примечательное здание, или что в моем доме красные перила, эти слова я всегда воспринимаю как откровение: и вправду примечательное, и вправду красные, как же я этого не видел.

Пространство никогда не бывает единым, никогда, ни в какой момент времени — именно потому, что оно повязано текучестью времени. Следующая секунда влечет за собой иное пространство, с иной конфигурацией элементов: подул ветер, под ногами пронеслись листья; сегодня теплее, снег растаял; наконец, солнце иначе бросило свои лучи, и мы видим мир в новом свете. И это лишь то, как жизнь самой природы изменяет вверенное ей пространство — что же говорить о жизни человека и человеков.

Эту трансформацию пространства и времени можно уподобить шахматной игре: движение фигур обусловлено ходами, т.е. необходимым течением времени; каждое же движение являет совершенно новую конфигурацию соотношения фигур между собой, образуя, собственно, новое пространство, которое есть ничто иное, как соотнесение фигур.

Остановить ход фигур — ну хотя бы исходя из цели сохранения красоты композиции — значит убить сами шахматы, превратить их в музейный экспонат.

В таком случае что же происходит, когда мы возвращаемся в места своего детства? Мы возвращаемся в места своей памяти; собственно, мы едем не в «место» как географическую точку, но в место как область воспринятого — мы едем в свою память.

Как-то я уже рассуждал об онтологическом статусе воспоминания: что станется с событием, если в мире не останется ни одного человека, который это событие помнит? Мы говорим, что человек жив, пока его помнят. Но верно — и, быть может, более верно — и обратное: даже если человек умирает, воспоминание — его воспоминание — остается, как остается пространство, удержанное временем, или время, сохраненное пространством.

Эти камни, эта трава, это небо -- помнят.

Царствия небесного. Прежде всего -- как великому консервативному мыслителю.

P.S. Провиденциальность этого года очевидна -- вместе с ним уходят и последние осколки, последние свидетели и столпы старого мира. Королева, Папа Бенедикт, Горбачев, личные потери каждого из нас.

Но, но, но -- у этой стройной теории есть одно большое но -- Даша Дугина, которая была олицетворением русского будущего.

https://news.1rj.ru/str/rian_ru/190314

Под самый закат года — добрые вести с книжных полей. Пускай в 2023 будет побольше такого.

https://news.1rj.ru/str/theoaesthetics/822

Судя по рапортам в соцсетях, все просвещённые россияне предварили бой курантов просмотром традиционной новогодней речи Екатерины Шульман.

В просвещении я шваховат — как и все тёмные люди, смотрел речь Президента. В просвещении я шваховат, повторюсь, но не в любви к нему — а потому на следующее утро заставил жену, более всеядную в вопросах политических, посмотреть-таки Шульман за меня и затем пересказать.

И вот несколько примерных цитат из речи Екатерины Михайловной: «Зло достигает головой до неба»; «у зла нет сущности, своего бытия»; «тьма — это отсутствие света». Екатерина Михайловна отметила, что все эти тезисы — плод ее личных наблюдений за последний год, и что она, конечно же, может ошибаться. Но затем все-таки на всякий пожарный сослалась ещё и на Блаженного Августина.

Но можно было и без ссылки. Совершено очевидно, что слова эти взяты Шульман из богословского словаря, конкретно — из средневековой дискуссии о проблеме зла, которая впоследствии станет известна как проблема теодицеи, т.е. оправдания Бога. Если совсем вкратце: как так получается, что всеблагой Бог попускает зло? А никак — нам только кажется, что зло существует, это ошибка нашего взгляда; в действительности, у зла вовсе нет сущности и бытия.

Ну и предварялось все это — достаточно, надо сказать, ловкое — рассуждение Екатерины аллюзией на историю о Вавилонской башне: «Зло достигает головой до неба» (Шульман); «Построим себе город и башню, высотою до небес» (Быт. 11:4).

Все это я пишу с одной лишь целью — указать на тенденцию, которая, по моему мнению, в ближайшие годы — роковые двадцатые — будет лишь набирать обороты. Это теологизирование политического языка. В минувшем году ярче всего это прослеживались в яростных памфлетах железного Димона, но вообще-то пальму первенства здесь следует отдать, страшно сказать, Навальному: два года назад в своём последнем слове перед заключением Алексей сослался аж на Нагорную проповедь: «Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся» (Мф. 5:3).

Что происходит? Полагаю, следующее: политическое ораторы вдруг осознали, что в условиях «финальной битвы добра со злом» релятивистский язык политики постмодерна доказал свою полную несостоятельность. Тогда ими было принято волевое решение о необходимости вновь вернуться к метафизическому измерению политической риторики.

И тут богословие пришлось как нельзя кстати. Именно оно предлагает наиболее короткий путь к утверждению метафизических, сиречь абсолютных, истин; как ни крути, а образная теодицея Августина доносит требуемую мысль куда ярче, чем сложная машинерия аргументов Лейбница. Здесь все совершенно по бритве Оккама: не нужно множить сущности, метафизику легче и быстрее всего утверждать через аппеляцию к Богу. Это — путь наименьшего риторического сопротивления.

Кстати, и у Владимира Владимировича в его новогодней речи проскользнуло нечто евангельское: «Нет выше силы, чем любовь к своим родным и близким, к своим боевым товарищам, к Родине». Это, конечно, парафраз 13-й строки 15 главы Евангелия от Иоанна, которую Путин уже ранее цитировал: «Нет больше той любви, аще кто положит душу свою за други своя».

У кого в итоге получилось сильнее раскрутить богословский потенциал своей риторики — судите сами. Я же хочу лишь отметить, что религиозное измерение политики вновь набирает обороты. Думаю, что в ближайшее время нас ждёт множество интереснейших проектов секуляризированного политического богословия.

И здесь встаёт вопрос о том, как же нам, людям, верующим не только в политику, но и в Бога, отделять зерна от плевел. Ответ лежит на поверхности: нам следует держаться своих исторических церквей (намеренно беру это слово во множественном числе): нет лучше прививки от вольных теологико-политических спекуляций, чем многовековая традиция разумения богооткровенных истин.

Никита отмечает, что не только Медведев и Путин, но и многие другие политики всё чаще говорят цитатами из Библии. Богословский дискурс активно возвращается в политику, как то было при лучших российских императорах. И это хорошо. Но есть и новое: та самая внешняя оболочка конфессий, о которой говорит Никита, давно разрушена. На первый план выходит дух, а не буква. Внутреннее учение. Вот для чего сейчас так остро нужен традиционализм. Дабы свершилось чудо Единого.

https://news.1rj.ru/str/hungryphil/1933

📣✝️ Отмечу, что первым теологическую риторику в современной российской политике начал использовать (если не брать Кадырова, это отдельная история) даже не Навальный, а Светов. Вот здесь, например, он ссылается на Нагорную проповедь, рассуждая о патриотизме. Да и в принципе его видео прошлых лет часто напоминали экзальтированные проповеди с самим Световым в роли то ли пророка, то ли даже нового Христа. Мессианский совершенно дискурс.

Ещё, кстати, теологическим инструментарием пользовался Егор Жуков (помните такого?) во время суда в 2019 г. У него, правда. было куда меньше непримиримости, чем у Светова, и куда больше слов о любви, доверии и ответственности. То есть тренд на христианский символизм в российской политической риторике существует уже несколько лет. Навальный, Медведев и Путин лишь следуют ему, но едва ли могут считаться его родоначальниками.

#религия #медиа
@verdachtig

На меня как-то ругались за то, что я указал на генеалогическую связь между тоталитаризмом и либерализмом. Я тогда дал ссылку на Милбанка, а вот ещё один автор пишет о том же — Эмилио Джентиле, «Политические религии: между демократией и либерализмом».

Отмечу отдельно, что я привёл эту цитату вовсе не с той целью, чтобы в очередной раз пнуть либерализм. Это прекрасно сделают и без меня более красноречивые авторы. Дело в ином.

Свято место пусто не бывает. И коль скоро вы отводите религии место всего лишь «одного из институтов», наряду с институтами семьи, экономики, образования, да ещё и в процентном соотношении института не самого важного, в перспективе — и вовсе ничтожного, как любят указывать нам социологи и религиоведы, то не стоит удивляться, если потребность во священном, точнее — в нуминозном будет принимать самые уродливые формы.

И это та проблема, с которой либерализм — или, шире, современный миропорядок — не сумели справиться. Отказывая человеку в возможности установления универсального смысла жизни, либерализм тем самым ставит запрет на самый поиск этого смысла: когда я ем я глух и нем.

Как указано в той же книге Джентиле, «трагедия не в том, что Гитлер выдаёт себя за Бога и воспринимается в качестве такового, но в том, что существуют миллионы людей, настолько отчаявшихся, что они готовы поверить в него, как в бога».

Безотносительно содержания, полагаю, что само это видео имеет большую художественную ценность. Оно сделано с великим вкусом к реальности.

Эта теснота, этот адский свет, взятый в фиолетовых тонах, этот ошалелый молодой человек, размахивающий кровавым цветком, эти застывшие улыбки, эти девушки в открытых платьях с приклеенным к руке телефоном, этот важный господин в обтягивающей футболке, его спутник с пацанской челочкой, наконец, герой вечера, Олег Михайлович, в рубашке на два размера меньше, с совершенно осоловелым взглядом…

Серьезно, я бы показывал это в школах лет через пятьдесят — как ярчайший документ времени.

Ближайшая ассоциация — полотна Босха. От них точно так же кровь пульсирует в висках.