Вдруг вам хочется почитать не про новости.
«В час битвы завтра вспомни обо мне», Хавьер Мариас
Этот роман я взялась читать из-за названия. «В час битвы завтра вспомни обо мне»… Звучит как музыка, Шекспир at his best, и переводчик не подкачал. Я начинала с этой фразы, когда рассказывала про зиму, тревоги и Стейнбека, и самое забавное здесь, что это не просто тот же Шекспир, но даже тот же «Ричард III».
Роман испанского писателя Хавьера Мариаса с трагедией переплетается многообразно и причудливо: герои смотрят и обсуждают фильмы, снятые по шекспировским хроникам, король Испании рассуждает о сущности власти и странностях судьбы суверена, рассказчик, продолжая его мысль, сравнивает прежних королей с нынешними и постоянно вспоминает вынесенную в заглавие фразу. Многообразно и причудливо – очень подходящие слова для описания этой книги: она вся состоит из подглядываний, допущений, рассуждений о допущениях и комментариев к подглядываниям, ничего не значащие мелочи складываются в цепочку ничего не значащих мелочей, чтобы на ней потом кто-нибудь повесился. Рассказчик рассказывает о том, как важно рассказывать, потому что только рассказанное становится реальностью, и о том, как он при этом получает власть над реальностью, подменяя ее своим рассказом – в своей памяти и в памяти своих слушателей. А вообще, это книга о смерти.
Она начинается с того, что практически в объятиях главного героя умирает практически незнакомая ему женщина. В ее смерти нет ничего подозрительного или криминального (инфаркт? инсульт? аневризма? – что-то до обидного обыденное), но это событие – в целом прошедшее незамеченным для мира – необратимо влияет на жизни многих людей. Герой Мариаса изучает эти влияния, прямые и косвенные, очевидные и совершенно, вроде бы, случайные, значительные и мелкие, чтобы… да в общем-то только затем, чтобы эта история стала историей и сохранилась, а не канула в небытие вместе с безвременно упокоившейся. Случившееся и неслучившееся, реальное и почудившееся переплетаются в его рассказе, который постоянно отвлекается от основной темы, кружит на одном месте, и упорно возвращается на исходную точку: переход от жизни к не-жизни.
Это кружение вполне может показаться чересчур монотонным, но если в самом начале – в нескончаемом, переполненном подробностями, написанном многострочными предложениями с десятками уточнений рассказе о том самом вечере – поймать ритм рассказчика, оно завораживает. В самом прямом смысле слова: роман написан как заклинание, в котором эхом откликаются повторяющиеся фразы, встречаются одни и те же люди, одновременно похожие и непохожие на самих себя времен прошлой встречи. «Зачарованный» мир Мариаса перенаселен тенями наших действий и наших мыслей, и в этом смысле название выбрано исключительно удачно: этими словами угрожают Ричарду призраки преданных и убитых им людей, предрекая ему поражение. «Тебе на сердце камнем завтра лягу», «и выронишь ты меч свой бесполезный; тебе в удел – отчаянье и смерть», – рефрены бессонной ночи, когда размышления о сделанном и несделанном оборачиваются парализующим ужасом.
Мариас сводит традиционно запредельный уровень шекспировского драматизма до обыденности, патетическое раскаяние превращает в такое знакомое сожаление, состоящее из вечных «мог ли я» и «если бы». Его роман – это четырехсотстраничная бессонница, после которой (как и во время которой) ничего особенно не происходит, разве что наступает утро.
Так что вообще, это книга о жизни. Которая продолжается.
📚
«То, что само по себе не является ни грубым, ни возвышенным, ни трогательным, ни прелестным, может стать и прелестным, и трогательным, и возвышенным, и грубым – все зависит от того, как рассказывать.»
#БеспорядочнаяРецензия
«В час битвы завтра вспомни обо мне», Хавьер Мариас
Этот роман я взялась читать из-за названия. «В час битвы завтра вспомни обо мне»… Звучит как музыка, Шекспир at his best, и переводчик не подкачал. Я начинала с этой фразы, когда рассказывала про зиму, тревоги и Стейнбека, и самое забавное здесь, что это не просто тот же Шекспир, но даже тот же «Ричард III».
Роман испанского писателя Хавьера Мариаса с трагедией переплетается многообразно и причудливо: герои смотрят и обсуждают фильмы, снятые по шекспировским хроникам, король Испании рассуждает о сущности власти и странностях судьбы суверена, рассказчик, продолжая его мысль, сравнивает прежних королей с нынешними и постоянно вспоминает вынесенную в заглавие фразу. Многообразно и причудливо – очень подходящие слова для описания этой книги: она вся состоит из подглядываний, допущений, рассуждений о допущениях и комментариев к подглядываниям, ничего не значащие мелочи складываются в цепочку ничего не значащих мелочей, чтобы на ней потом кто-нибудь повесился. Рассказчик рассказывает о том, как важно рассказывать, потому что только рассказанное становится реальностью, и о том, как он при этом получает власть над реальностью, подменяя ее своим рассказом – в своей памяти и в памяти своих слушателей. А вообще, это книга о смерти.
Она начинается с того, что практически в объятиях главного героя умирает практически незнакомая ему женщина. В ее смерти нет ничего подозрительного или криминального (инфаркт? инсульт? аневризма? – что-то до обидного обыденное), но это событие – в целом прошедшее незамеченным для мира – необратимо влияет на жизни многих людей. Герой Мариаса изучает эти влияния, прямые и косвенные, очевидные и совершенно, вроде бы, случайные, значительные и мелкие, чтобы… да в общем-то только затем, чтобы эта история стала историей и сохранилась, а не канула в небытие вместе с безвременно упокоившейся. Случившееся и неслучившееся, реальное и почудившееся переплетаются в его рассказе, который постоянно отвлекается от основной темы, кружит на одном месте, и упорно возвращается на исходную точку: переход от жизни к не-жизни.
Это кружение вполне может показаться чересчур монотонным, но если в самом начале – в нескончаемом, переполненном подробностями, написанном многострочными предложениями с десятками уточнений рассказе о том самом вечере – поймать ритм рассказчика, оно завораживает. В самом прямом смысле слова: роман написан как заклинание, в котором эхом откликаются повторяющиеся фразы, встречаются одни и те же люди, одновременно похожие и непохожие на самих себя времен прошлой встречи. «Зачарованный» мир Мариаса перенаселен тенями наших действий и наших мыслей, и в этом смысле название выбрано исключительно удачно: этими словами угрожают Ричарду призраки преданных и убитых им людей, предрекая ему поражение. «Тебе на сердце камнем завтра лягу», «и выронишь ты меч свой бесполезный; тебе в удел – отчаянье и смерть», – рефрены бессонной ночи, когда размышления о сделанном и несделанном оборачиваются парализующим ужасом.
Мариас сводит традиционно запредельный уровень шекспировского драматизма до обыденности, патетическое раскаяние превращает в такое знакомое сожаление, состоящее из вечных «мог ли я» и «если бы». Его роман – это четырехсотстраничная бессонница, после которой (как и во время которой) ничего особенно не происходит, разве что наступает утро.
Так что вообще, это книга о жизни. Которая продолжается.
📚
«То, что само по себе не является ни грубым, ни возвышенным, ни трогательным, ни прелестным, может стать и прелестным, и трогательным, и возвышенным, и грубым – все зависит от того, как рассказывать.»
#БеспорядочнаяРецензия
👏5👍4
Настал уже традиционный день странных нетематических постов. Сегодня хочу рассказать про нежно мной любимую группу Ундервуд, про которую многие слышали, что она любила Гагарина (ой, ла-ла-ла-ла), но почему-то почти не слышали всего остального, не менее, а обычно даже более прекрасного. Много думала, что происходит на том воображаемом перекрестке, с которого группа уходит либо в сторону переполненных стадионов, либо в сторону камерных клубов, где чуть ли не все друг друга знают – какой-то суперхит, уловленное настроение времени, счастливая случайность или что-то еще более эфемерное. Так и не придумала, конечно, но буду рада порассуждать еще, если у вас есть идеи по этому поводу.
Ундервуд восхищает меня тремя вещами. Во-первых, это тексты – их вполне можно назвать стихами и на этом основании за уши притянуть к литературному каналу. Они умные, с интересными точными образами, часто абсурдные и смешные – чего, собственно, ждать от дуэта психиатра и анестезиолога. Как вы могли заметить, я очень люблю слова и тех, кто умеет их красиво складывать, поэтому раннее «я хоть лирический герой, но я могу убить», или позднее «нас всех ожидает черная KIA», или среднее «мы заживем с тобой, как раны», или легендарное «дорогая, я купил тебе хуйню» не могли оставить меня равнодушной.
Из раннего и позднего как раз следует «во-вторых»: в ноябре 2020 Ундервуд собирался отметить 25-летие. Несложно догадаться, что в тот год все пошло лесом, но это нисколько не отменяет того, что за столько лет солисты сумели не разругаться, не разъехаться в разные страны, не пойти искать свои пути и в этом году выпускают новый десятый альбом. Конечно, меняется настроение и стареют темы, но песни с новых альбомов на концертах поют так же громко, как и локальную классику.
В-третьих (хотя, на самом деле, в-нулевых), дуэт Ткаченко–Кучеренко прекрасен сам по себе: это настолько канонические притянутые противоположности, что их как будто познакомил какой-нибудь романист – посмотреть, что выйдет. Несостоявшийся анестезиолог Ткаченко – романтик с ну очень добрым голосом и лирическими песнями; психиатр Кучеренко – хулиган, болтун и циник с укуренными текстами. Ткаченко рассказывает, «как два человека спорят до слез, кто более лишний из них», Кучеренко предрекает, что «все, что нам сегодня по хуй, потомки назовут эпохой». (Чем больше их слушаю, тем сильнее подозреваю, что в жизни все наоборот, и Кучеренко добрее и отзывчивее.) Они почти никогда не поют собственно дуэтом, но в альбомах и концертах песен всегда поровну: Ткаченко, Кучеренко, Ткаченко, Кучеренко. В этом их балансе я нахожу непреодолимое очарование.
Кроме этих трех причин, есть, конечно, еще миллион мелочей, вроде ерунды, которую Кучеренко несет на концертах, или неповторимых танцев Ткаченко у синтезатора, или вступления к «Платью в горошек», от которого у меня буквально колени подгибаются, или еще сотни цитат, из которых я старалась выбрать самые короткие, чтобы не запутаться самой и окончательно не запутать вас. Когда в наушниках уверенным голосом поют «все пройдет, милая, все пройдет», становится спокойнее – даже если только на три минуты песни.
И песню, например, держите: из нее я не цитировала, хотя там тоже есть прекрасное.
https://www.youtube.com/watch?v=xScWBD103fs
Ундервуд восхищает меня тремя вещами. Во-первых, это тексты – их вполне можно назвать стихами и на этом основании за уши притянуть к литературному каналу. Они умные, с интересными точными образами, часто абсурдные и смешные – чего, собственно, ждать от дуэта психиатра и анестезиолога. Как вы могли заметить, я очень люблю слова и тех, кто умеет их красиво складывать, поэтому раннее «я хоть лирический герой, но я могу убить», или позднее «нас всех ожидает черная KIA», или среднее «мы заживем с тобой, как раны», или легендарное «дорогая, я купил тебе хуйню» не могли оставить меня равнодушной.
Из раннего и позднего как раз следует «во-вторых»: в ноябре 2020 Ундервуд собирался отметить 25-летие. Несложно догадаться, что в тот год все пошло лесом, но это нисколько не отменяет того, что за столько лет солисты сумели не разругаться, не разъехаться в разные страны, не пойти искать свои пути и в этом году выпускают новый десятый альбом. Конечно, меняется настроение и стареют темы, но песни с новых альбомов на концертах поют так же громко, как и локальную классику.
В-третьих (хотя, на самом деле, в-нулевых), дуэт Ткаченко–Кучеренко прекрасен сам по себе: это настолько канонические притянутые противоположности, что их как будто познакомил какой-нибудь романист – посмотреть, что выйдет. Несостоявшийся анестезиолог Ткаченко – романтик с ну очень добрым голосом и лирическими песнями; психиатр Кучеренко – хулиган, болтун и циник с укуренными текстами. Ткаченко рассказывает, «как два человека спорят до слез, кто более лишний из них», Кучеренко предрекает, что «все, что нам сегодня по хуй, потомки назовут эпохой». (Чем больше их слушаю, тем сильнее подозреваю, что в жизни все наоборот, и Кучеренко добрее и отзывчивее.) Они почти никогда не поют собственно дуэтом, но в альбомах и концертах песен всегда поровну: Ткаченко, Кучеренко, Ткаченко, Кучеренко. В этом их балансе я нахожу непреодолимое очарование.
Кроме этих трех причин, есть, конечно, еще миллион мелочей, вроде ерунды, которую Кучеренко несет на концертах, или неповторимых танцев Ткаченко у синтезатора, или вступления к «Платью в горошек», от которого у меня буквально колени подгибаются, или еще сотни цитат, из которых я старалась выбрать самые короткие, чтобы не запутаться самой и окончательно не запутать вас. Когда в наушниках уверенным голосом поют «все пройдет, милая, все пройдет», становится спокойнее – даже если только на три минуты песни.
И песню, например, держите: из нее я не цитировала, хотя там тоже есть прекрасное.
https://www.youtube.com/watch?v=xScWBD103fs
YouTube
Как проходит одиночество
Provided to YouTube by The Orchard Enterprises
Как проходит одиночество · Ундервуд · Владимир Ткаченко · Максим Кучеренко
Дети Портвейна
℗ 2019 Ундервуд
Released on: 2019-09-20
Auto-generated by YouTube.
Как проходит одиночество · Ундервуд · Владимир Ткаченко · Максим Кучеренко
Дети Портвейна
℗ 2019 Ундервуд
Released on: 2019-09-20
Auto-generated by YouTube.
👍3❤2
Очень долго хотела написать про «Сердце пармы» Алексея Иванова, но все ленилась найти повод и собрать мысли в кучку. Экранизация всегда хороший повод, тем более если она не оправдала ожиданий.
Роман волшебен и прекрасен. Описания бесконечных пермских просторов настолько хороши, что хочется купить палатку и немедленно ехать на Каму, и это при том, что к походной романтике я отношусь, мягко говоря, с недоверием, а к сопутствующим холоду, сырости и гнусу – и вовсе с отвращением. Но иначе никак не увидеть хребты древних чудовищ, выпирающие из земли неровными горными кручами, или сосны, переговаривающиеся с небом и подпирающие Млечный путь.
«Сердце пармы» начиналось именно с краеведения и мифологии, но «случайно» выросло в эпос, который безуспешно пытаются создать официальные идеологи, в живой и невероятно интересный исторический мир, из которого вполне можно растить патриотизм в лучшем смысле этого слова. Щедро оплетая скудные летописные факты местным фольклором и собственными выдумками, Иванов делает их ближе и понятнее. Непонятный язык, шаманы, камлания, ритуальная береза и боевые лоси отлично сочетаются с непрофессиональным пониманием отдаленной истории как чего-то почти сказочного, полного неопределенности и, соответственно, загадок. Вполне реальные герои романа «давно ушли в прошлое и по пояс погрузились в сказки и былины», и, глядя на них именно как на героев былинных, Иванов совсем не дидактично показывает, как из отдельных судеб мучительно и больно строилось единое государство.
Роман показывает централизацию с непривычного ракурса: не со стороны торжествующей, победительной Москвы, которая, аккумулируя материальные и нематериальные ресурсы, подминает под себя все более отдаленные культурно и дистанционно территории, а со стороны затерянного в приуральских лесах Великопермского княжества. От лица местного князя Михаила, прекрасного пермского гамлета, которому выпало восстанавливать разорванную связь времен. Православный русский, он родился в парме, насквозь пропитан местными верованиями и привык общаться с местными жителями – очень разными, но для Москвы одинаково «дикими». Книжный Михаил – человек будущего, толком непонятный ни русским, ни местным: он выбирает «быть» и мучительно от этого страдает, предпочитает дипломатию, но топит всю парму в крови, любит и ценит древние традиции, но понимает, что подчиниться Москве все-таки придется.
Иванов пишет о неизбежности централизации, которая несет цивилизацию и прочие продвинутые блага, и было бы так соблазнительно показать слабость и инертность всякой местной и хоть сколько-нибудь самобытной власти против мудрого руководства центра, особенно когда снимаешь на государственные деньги. Поразительно, но в фильме этого нет. Симпатии режиссера Мегердичева однозначно остались на стороне Михаила, а мельком показывающийся ближе к финалу великий князь Иоанн Васильевич Бондарчук выглядит если и не совсем мерзко, то уж точно ни разу не великолепно.
Роман волшебен и прекрасен. Описания бесконечных пермских просторов настолько хороши, что хочется купить палатку и немедленно ехать на Каму, и это при том, что к походной романтике я отношусь, мягко говоря, с недоверием, а к сопутствующим холоду, сырости и гнусу – и вовсе с отвращением. Но иначе никак не увидеть хребты древних чудовищ, выпирающие из земли неровными горными кручами, или сосны, переговаривающиеся с небом и подпирающие Млечный путь.
«Сердце пармы» начиналось именно с краеведения и мифологии, но «случайно» выросло в эпос, который безуспешно пытаются создать официальные идеологи, в живой и невероятно интересный исторический мир, из которого вполне можно растить патриотизм в лучшем смысле этого слова. Щедро оплетая скудные летописные факты местным фольклором и собственными выдумками, Иванов делает их ближе и понятнее. Непонятный язык, шаманы, камлания, ритуальная береза и боевые лоси отлично сочетаются с непрофессиональным пониманием отдаленной истории как чего-то почти сказочного, полного неопределенности и, соответственно, загадок. Вполне реальные герои романа «давно ушли в прошлое и по пояс погрузились в сказки и былины», и, глядя на них именно как на героев былинных, Иванов совсем не дидактично показывает, как из отдельных судеб мучительно и больно строилось единое государство.
Роман показывает централизацию с непривычного ракурса: не со стороны торжествующей, победительной Москвы, которая, аккумулируя материальные и нематериальные ресурсы, подминает под себя все более отдаленные культурно и дистанционно территории, а со стороны затерянного в приуральских лесах Великопермского княжества. От лица местного князя Михаила, прекрасного пермского гамлета, которому выпало восстанавливать разорванную связь времен. Православный русский, он родился в парме, насквозь пропитан местными верованиями и привык общаться с местными жителями – очень разными, но для Москвы одинаково «дикими». Книжный Михаил – человек будущего, толком непонятный ни русским, ни местным: он выбирает «быть» и мучительно от этого страдает, предпочитает дипломатию, но топит всю парму в крови, любит и ценит древние традиции, но понимает, что подчиниться Москве все-таки придется.
Иванов пишет о неизбежности централизации, которая несет цивилизацию и прочие продвинутые блага, и было бы так соблазнительно показать слабость и инертность всякой местной и хоть сколько-нибудь самобытной власти против мудрого руководства центра, особенно когда снимаешь на государственные деньги. Поразительно, но в фильме этого нет. Симпатии режиссера Мегердичева однозначно остались на стороне Михаила, а мельком показывающийся ближе к финалу великий князь Иоанн Васильевич Бондарчук выглядит если и не совсем мерзко, то уж точно ни разу не великолепно.
👍1
Сложный многослойный роман, безусловно, упростили и укоротили, некоторые сюжетные линии порезали, но в итоге получилась внятная и целостная история, небезупречно, но годно снятая, с красивыми костюмами и зрелищными кровавыми битвами. С колоритным вторым планом из племенных князьков – несколько утрированных, но хотя бы с узнаваемой внешней индивидуальностью. С главным героем почти таким же прекрасным, как в книге. Неизвестный мне Александр Кузнецов мог бы быть хорош уже тем, что на его месте не оказался (опять) Данила Козловский, но его Михаил хорош сам по себе: как будто неброский, но уверенный в себе и верный себе.
Да, возможно, создатели фильма немного слишком увлеклись идеей снять очередной ответ «Игре престолов», которая ничего у них не спрашивала. Да, конечно, слово Иванова ярче и живее кинокамеры, его мир объемнее и многограннее, а конфликты глубже. Да, очевидно, книга лучше, но она настолько прекрасна, что я не знаю, кто мог бы сохранить на экране хотя бы половину ее крутости. А Мегердичев меня очень приятно удивил. В том числе и унаследованной от Иванова идеей, что неизбежность централизации вообще ни разу не делает эту централизацию счастьем. Земля становится твоей не тогда, когда ты приходишь на нее с превосходящей силы войском и сколь угодно благими идеями, а тогда, когда ты поливаешь ее своим потом и кровью, когда пашешь на ней во всех смыслах этого слова, когда не можешь уйти, потому что уйти означает бросить. Осознание этого оказывается куда ценнее и весомее побед, из которых обычно состоит школьный курс истории.
#БеспорядочнаяРецензия #БеспорядочнаяЭкранизация
Да, возможно, создатели фильма немного слишком увлеклись идеей снять очередной ответ «Игре престолов», которая ничего у них не спрашивала. Да, конечно, слово Иванова ярче и живее кинокамеры, его мир объемнее и многограннее, а конфликты глубже. Да, очевидно, книга лучше, но она настолько прекрасна, что я не знаю, кто мог бы сохранить на экране хотя бы половину ее крутости. А Мегердичев меня очень приятно удивил. В том числе и унаследованной от Иванова идеей, что неизбежность централизации вообще ни разу не делает эту централизацию счастьем. Земля становится твоей не тогда, когда ты приходишь на нее с превосходящей силы войском и сколь угодно благими идеями, а тогда, когда ты поливаешь ее своим потом и кровью, когда пашешь на ней во всех смыслах этого слова, когда не можешь уйти, потому что уйти означает бросить. Осознание этого оказывается куда ценнее и весомее побед, из которых обычно состоит школьный курс истории.
#БеспорядочнаяРецензия #БеспорядочнаяЭкранизация
👍4
В рамках ликбеза и закрытия гештальтов прочитала «Господ Головлевых» Салтыкова-Щедрина. Не очень много имею сказать по существу, ибо все еще не считаю уместным пересказывать сюжет или делиться имхо по поводу настолько уж школьной классики, но есть две вещи.
Первая. Один из заглавных господ, Порфирий Владимирович по прозвищу Иудушка – едва ли не самый отвратительный герой в классической русской литературе, существо до оторопи жизнепротивное, бессердечная и беспощадная непогрешимая праведность, одно присутствие которой убивает не просто все живое, но саму идею жизни. Даже диккенсовский Скрудж, ставший олицетворением бесплодного стяжательства и бессмысленной скупости не так тошнотворен – у него хотя бы в юности были какие-то проблески человечности, чем в итоге и спасся. Порфирий Владимирович с детства был совершенен в своей омерзительности и с возрастом становился только совершеннее. Так вот, он очень любит всякие миленькие словечки и, кажется, умеет добавлять -ушки, -очки и -еньки даже к глаголам. В связи с чем эту книгу обязательно должны прочитать все, кто любит уменьшительно-ласкательные суффиксы. Обязательно. Тот, кто и после прочтения не отречется с ужасом от «милочек» и «кушать», по всей вероятности безнадежен.
Вторая. Если вам хочется узнать, в чем там дело, но не очень хочется читать Салтыкова-Щедрина (местами все-таки довольно тяжеловесного), рекомендую мхатовский спектакль Серебреникова. Он старый, и уже не идет, но легко можно найти запись с «Культуры». Постановка не классическая, конечно, зато изобретательная и на удивление близкая к духу первоисточника – атмосферу полнейшей безысходности передает просто идеально. Иудушку играет Евгений Миронов, и он со своим этим немного потерянным видом и рассеянной улыбкой, я считаю, просто рожден был для роли этого домашнего чудовища.
Если читали и любите, тоже рекомендую.
#БеспорядочнаяКлассика
Первая. Один из заглавных господ, Порфирий Владимирович по прозвищу Иудушка – едва ли не самый отвратительный герой в классической русской литературе, существо до оторопи жизнепротивное, бессердечная и беспощадная непогрешимая праведность, одно присутствие которой убивает не просто все живое, но саму идею жизни. Даже диккенсовский Скрудж, ставший олицетворением бесплодного стяжательства и бессмысленной скупости не так тошнотворен – у него хотя бы в юности были какие-то проблески человечности, чем в итоге и спасся. Порфирий Владимирович с детства был совершенен в своей омерзительности и с возрастом становился только совершеннее. Так вот, он очень любит всякие миленькие словечки и, кажется, умеет добавлять -ушки, -очки и -еньки даже к глаголам. В связи с чем эту книгу обязательно должны прочитать все, кто любит уменьшительно-ласкательные суффиксы. Обязательно. Тот, кто и после прочтения не отречется с ужасом от «милочек» и «кушать», по всей вероятности безнадежен.
Вторая. Если вам хочется узнать, в чем там дело, но не очень хочется читать Салтыкова-Щедрина (местами все-таки довольно тяжеловесного), рекомендую мхатовский спектакль Серебреникова. Он старый, и уже не идет, но легко можно найти запись с «Культуры». Постановка не классическая, конечно, зато изобретательная и на удивление близкая к духу первоисточника – атмосферу полнейшей безысходности передает просто идеально. Иудушку играет Евгений Миронов, и он со своим этим немного потерянным видом и рассеянной улыбкой, я считаю, просто рожден был для роли этого домашнего чудовища.
Если читали и любите, тоже рекомендую.
#БеспорядочнаяКлассика
👍5❤1
«Королевство», Ю Несбё
Когда еще читать скандинавские детективы, как не зимой: вокруг темно истрашно холодно, и в книге примерно также. Поздние зимние рассветы, непрогревающееся даже летом озеро, немногословные и недоверчивые люди. В «Королевстве» Несбё, по крайней мере, именно так, и общая суровость людей и природы только усугубляется тем, что дело происходит в небольшом городке на севере Норвегии и в горном хуторе в отдалении от этого городка. Именно его отец главных героев считал своим королевством, а сыновей – для закрепления эффекта – назвал Карлом (очевидно, королем) и Роем (тоже королем, но немного с французским акцентом, roi).
Вообще, это не детектив в полном смысле слова: здесь нет лихо закрученной интриги, активного поиска преступника, до поры до времени нет даже и преступления. Рой и Карл были подростками, когда их родители попали в ДТП: машина свалилась со скалы на крутом повороте. Потом Карл уехал учиться в Америку, женился и вернулся в родной город с амбициозным проектом, реализации которого противятся и суровая природа, и недоверчивые люди. Удивленный его возвращением Рой начинает вспоминать детство и юность, и из этих воспоминаний неторопливо вырастает семейная драма о силе крови (во всех смыслах), которую очень хочется, но никак не получается преодолеть.
«Неторопливая», наверное, самое подходящее определение для этой истории: случаются события, разговариваются разговоры, напрашиваются подозрения – но, вообще говоря, ничего особо не происходит, поэтому первая треть книги идет тяжеловато. Вроде уже понятно, что в прошлом что-то было, и можно уже переходить к тому, как это аукнется в настоящем и убьет будущее, но Несбё продолжает нагнетать. И продолжает. И продолжает. (Интересно, серийные детективы у него такие же тягучие?) Когда действие разгоняется, становится значительно бодрее, к концу «Королевство» превращается практически в page-turner, на который не жалко потратить полчасика сна и о котором нечего особенно рассказать, если без спойлеров.
Похоже, если уж продолжать природные аналогии, на типичный декабрьский день: рассветает так долго, что в какой-то момент кажется, что светлее уже не будет, и окружающее видится непроглядно мутным. Зато, когда солнце наконец, чуть ли не наперекор обстоятельствам, разгорается, контрастность выкручивает на максимум, и все становится предельно четким и как-то по-новому рельефным, и даже привычные вещи кажутся особенными и необычными.
#БеспорядочнаяРецензия
Когда еще читать скандинавские детективы, как не зимой: вокруг темно и
Вообще, это не детектив в полном смысле слова: здесь нет лихо закрученной интриги, активного поиска преступника, до поры до времени нет даже и преступления. Рой и Карл были подростками, когда их родители попали в ДТП: машина свалилась со скалы на крутом повороте. Потом Карл уехал учиться в Америку, женился и вернулся в родной город с амбициозным проектом, реализации которого противятся и суровая природа, и недоверчивые люди. Удивленный его возвращением Рой начинает вспоминать детство и юность, и из этих воспоминаний неторопливо вырастает семейная драма о силе крови (во всех смыслах), которую очень хочется, но никак не получается преодолеть.
«Неторопливая», наверное, самое подходящее определение для этой истории: случаются события, разговариваются разговоры, напрашиваются подозрения – но, вообще говоря, ничего особо не происходит, поэтому первая треть книги идет тяжеловато. Вроде уже понятно, что в прошлом что-то было, и можно уже переходить к тому, как это аукнется в настоящем и убьет будущее, но Несбё продолжает нагнетать. И продолжает. И продолжает. (Интересно, серийные детективы у него такие же тягучие?) Когда действие разгоняется, становится значительно бодрее, к концу «Королевство» превращается практически в page-turner, на который не жалко потратить полчасика сна и о котором нечего особенно рассказать, если без спойлеров.
Похоже, если уж продолжать природные аналогии, на типичный декабрьский день: рассветает так долго, что в какой-то момент кажется, что светлее уже не будет, и окружающее видится непроглядно мутным. Зато, когда солнце наконец, чуть ли не наперекор обстоятельствам, разгорается, контрастность выкручивает на максимум, и все становится предельно четким и как-то по-новому рельефным, и даже привычные вещи кажутся особенными и необычными.
#БеспорядочнаяРецензия
👍3
И вот очередной декабрь заканчивается, а я так и не научилась подводить итоги. Раз уж прошлый год завершала Чеховым, сделаю вид, что рассказывать про театральное – добрая традиция, и расскажу, как меня преследовал Сирано де Бержерак (ну или я преследовала его). Весной в двух московских театрах с поразительной и не вполне для меня объяснимой синхронностью отпремьерились два «Сирано» – размашистый в МХТ и камерный в театре «ОКОЛО дома Станиславского». Я посмотрела оба, в промежутке перечитала оригинал, с огромным удивлением обнаружила, что он написан вовсе не в XVII веке, а в 1897 году (в этот момент я мысленно передала привет шиллеровским «Разбойникам»), случайно наткнулась на фильм о том, как Ростан писал и впервые ставил пьесу, и постановила, что у меня это просто произведение года.
Фильм немного наивный, но милый, несмотря на то что довольно бессовестно копирует моего любимого «Влюбленного Шекспира» (а может быть, именно поэтому): крайне сжатые сроки, тьма неблагоприятных обстоятельств, постоянно меняющийся по ходу дела сюжет и оглушительный успех в финале – рассказывают, что аплодисменты после премьеры длились почти час. Хотя, пока Ростан писал, все наперебой твердили ему, что плащи, шпаги, смертельные обиды и пятиактные пьесы в стихах давно уже никто не носит. А тут еще требуется выстроить целый город и набрать человек сто массовки, причем у половины будет приблизительно по два слова.
Обе нынешние постановки обходятся минимумом декораций и тремя-четырьмя второстепенными персонажами, которые берут на себя все сюжетно важные реплики. Обе более чем условно обращаются с пространством и временем действия, но принципиально не расстаются со шпагами. Обе немного поют, немного танцуют, местами напоминают капустник и поигрывают в постмодерн. Они вообще внезапно похожи даже там, где не похожи на оригинал, а отличаются в основном тем, что из придуманного Ростаном жанра «героическая комедия» в «ОКОЛО» сделали акцент на «комедию», а в МХТ – на «героическую».
В «ОКОЛО» делают упор на абсурд и разрушение четвертой стены, что в камерном театре смотрится органично. Получается смешно, хотя не оставляет ощущение, что некоторые шутки придуманы просто ради шутки и ничего, кроме самих себя, не означают. В МХТ рассуждают о трагической судьбе поэта, который, хоть в России, хоть во Франции, больше, чем поэт, и неугоден всем, не в последнюю очередь самому себе. Там замечательная сценография и много разных, не только ростановских стихов.
Но я вообще хотела рассказать про другое – про важную для пьесы тему красоты и уродства и про легендарный нос, который якобы мешает Сирано быть счастливым. У Сирано из «ОКОЛО» есть нос на резиночке: он снимает его, когда ему хочется побыть «нормальным» человеком, и надевает обратно, когда решает, что опять не получилось, это выглядит очень трогательно. В МХТ носа нет вообще, есть только мешковатая сероватая одежда, в которой герой выглядит маленьким и совсем незначительным, особенно на фоне исключительно хорошего Кристиана, удачно сочетающего гвардейскую лихость с юношеской наивностью. Глупым красавчиком его можно назвать ровно настолько же, насколько Сирано – уродом, и созвучие их переживаний о своих несовершенствах оказывается едва ли не сильнее их общей любви к Роксане.
Есть ощущение, что в сегодняшних постановках история о том, как мы видим себя и как в связи с этим воспринимают нас окружающие не менее, если не более, важна, чем образ героического героя, живущего наотмашь и наперекор обстоятельствам. И тут я ненавязчиво перейду к новогоднему и пожелаю вам в следующем году смотреть на себя только с лучшей стороны, не прятаться от счастья за накладными носами и вообще чтобы в жизни было как можно больше красоты и как можно меньше уродства.
#БеспорядочнаяКлассика
Фильм немного наивный, но милый, несмотря на то что довольно бессовестно копирует моего любимого «Влюбленного Шекспира» (а может быть, именно поэтому): крайне сжатые сроки, тьма неблагоприятных обстоятельств, постоянно меняющийся по ходу дела сюжет и оглушительный успех в финале – рассказывают, что аплодисменты после премьеры длились почти час. Хотя, пока Ростан писал, все наперебой твердили ему, что плащи, шпаги, смертельные обиды и пятиактные пьесы в стихах давно уже никто не носит. А тут еще требуется выстроить целый город и набрать человек сто массовки, причем у половины будет приблизительно по два слова.
Обе нынешние постановки обходятся минимумом декораций и тремя-четырьмя второстепенными персонажами, которые берут на себя все сюжетно важные реплики. Обе более чем условно обращаются с пространством и временем действия, но принципиально не расстаются со шпагами. Обе немного поют, немного танцуют, местами напоминают капустник и поигрывают в постмодерн. Они вообще внезапно похожи даже там, где не похожи на оригинал, а отличаются в основном тем, что из придуманного Ростаном жанра «героическая комедия» в «ОКОЛО» сделали акцент на «комедию», а в МХТ – на «героическую».
В «ОКОЛО» делают упор на абсурд и разрушение четвертой стены, что в камерном театре смотрится органично. Получается смешно, хотя не оставляет ощущение, что некоторые шутки придуманы просто ради шутки и ничего, кроме самих себя, не означают. В МХТ рассуждают о трагической судьбе поэта, который, хоть в России, хоть во Франции, больше, чем поэт, и неугоден всем, не в последнюю очередь самому себе. Там замечательная сценография и много разных, не только ростановских стихов.
Но я вообще хотела рассказать про другое – про важную для пьесы тему красоты и уродства и про легендарный нос, который якобы мешает Сирано быть счастливым. У Сирано из «ОКОЛО» есть нос на резиночке: он снимает его, когда ему хочется побыть «нормальным» человеком, и надевает обратно, когда решает, что опять не получилось, это выглядит очень трогательно. В МХТ носа нет вообще, есть только мешковатая сероватая одежда, в которой герой выглядит маленьким и совсем незначительным, особенно на фоне исключительно хорошего Кристиана, удачно сочетающего гвардейскую лихость с юношеской наивностью. Глупым красавчиком его можно назвать ровно настолько же, насколько Сирано – уродом, и созвучие их переживаний о своих несовершенствах оказывается едва ли не сильнее их общей любви к Роксане.
Есть ощущение, что в сегодняшних постановках история о том, как мы видим себя и как в связи с этим воспринимают нас окружающие не менее, если не более, важна, чем образ героического героя, живущего наотмашь и наперекор обстоятельствам. И тут я ненавязчиво перейду к новогоднему и пожелаю вам в следующем году смотреть на себя только с лучшей стороны, не прятаться от счастья за накладными носами и вообще чтобы в жизни было как можно больше красоты и как можно меньше уродства.
#БеспорядочнаяКлассика
❤6
«Лисьи броды», Анна Старобинец
Это очень крутой сериал. Очень. Обязательно нужно взять эту книгу, добавить к ней достаточное количество денег, чтобы делать не на коленке, а с подобающим размахом, и просто снять, как написано, даже не адаптируя особенно. Возможно, денег нужно не так прям и много: основное место действия деревня в маньчжурских лесах. И каст нужен просто приличный, не обязательно великолепный и именитый. Я бы посмотрела. Даже надеюсь, что посмотрю: такой материал не должен пропадать.
Создается стойкое впечатление, что именно под сериал Старобинец и писала: маленькие главы обрываются на самом интересном месте, так что почти невозможно уйти от «еще одну и спать», плотность событий зашкаливает, фокус внимания постоянно перемещается между героями и сюжетами. Это как ехать на том велосипеде из мема, когда всё горит и все горят, хотя тут, наверное, уместнее сказать, что еловые ветки по лицу хлещут, но эффект все равно сильный.
Старобинец умело использует привычное восприятие чего-то географически очень далекого как странного и загадочного. В ее послевоенной Маньчжурии органично сосуществуют лисы-оборотни (которые в китайском языке называются красивым и звучным словом хулидзин), секретная лаборатория, в которой японец, потерявший отца в Хиросиме, синтезирует бессмертных солдат, обычные советские военнослужащие, присланные эту лабораторию найти и обезвредить, охотники-староверы, сбежавшие подальше от всех властей, полоумный немецкий барон, мечтающий захватить мир (буквально), полковник КГБ с выдающимися месмерическими способностями и его бывший ученик, потерявший, его стараниями, память. Если вам кажется, что это немного ту мач, то, во-первых, вам не кажется, а во-вторых, это потому, что я рассказываю как бы со стороны. Если сесть на этот велосипед и крутить педали достаточно быстро, все будет выглядеть завораживающе логично – только успевай уворачиваться.
А еще в «Лисьих бродах» есть две хорошие и правильные мысли. Первая:весь мир познания не стоит тогда этих слезок ребеночка из чужих боли и страдания в принципе невозможно создать ничего ценного, и даже всамделишная живая вода превратится в мертвую, если долго процеживать ее через мучения. Вторая: для того, чтобы найти настоящее и стоящее чудо, нужно для начала найти (или вспомнить) себя. Начинайте уже, пожалуйста, снимать сериал, я очень жду.
#БеспорядочнаяРецензия
Это очень крутой сериал. Очень. Обязательно нужно взять эту книгу, добавить к ней достаточное количество денег, чтобы делать не на коленке, а с подобающим размахом, и просто снять, как написано, даже не адаптируя особенно. Возможно, денег нужно не так прям и много: основное место действия деревня в маньчжурских лесах. И каст нужен просто приличный, не обязательно великолепный и именитый. Я бы посмотрела. Даже надеюсь, что посмотрю: такой материал не должен пропадать.
Создается стойкое впечатление, что именно под сериал Старобинец и писала: маленькие главы обрываются на самом интересном месте, так что почти невозможно уйти от «еще одну и спать», плотность событий зашкаливает, фокус внимания постоянно перемещается между героями и сюжетами. Это как ехать на том велосипеде из мема, когда всё горит и все горят, хотя тут, наверное, уместнее сказать, что еловые ветки по лицу хлещут, но эффект все равно сильный.
Старобинец умело использует привычное восприятие чего-то географически очень далекого как странного и загадочного. В ее послевоенной Маньчжурии органично сосуществуют лисы-оборотни (которые в китайском языке называются красивым и звучным словом хулидзин), секретная лаборатория, в которой японец, потерявший отца в Хиросиме, синтезирует бессмертных солдат, обычные советские военнослужащие, присланные эту лабораторию найти и обезвредить, охотники-староверы, сбежавшие подальше от всех властей, полоумный немецкий барон, мечтающий захватить мир (буквально), полковник КГБ с выдающимися месмерическими способностями и его бывший ученик, потерявший, его стараниями, память. Если вам кажется, что это немного ту мач, то, во-первых, вам не кажется, а во-вторых, это потому, что я рассказываю как бы со стороны. Если сесть на этот велосипед и крутить педали достаточно быстро, все будет выглядеть завораживающе логично – только успевай уворачиваться.
А еще в «Лисьих бродах» есть две хорошие и правильные мысли. Первая:
#БеспорядочнаяРецензия
❤7👍3
«Фотография класса за этот год», Дэн Симмонс
День учителя, конечно, еще не скоро, но мне тут попался прекрасный рассказ о сути учительского труда. Потому что даже зомби-апокалипсис не помешает настоящему учителю сеять разумное, доброе и прочее.
Главная героиня рассказа Симмонса, мисс Гейсс, этот самый апокалипсис пережила, окопалась в школе, в которой проработала всю жизнь и… продолжает учить младшеклассников. Они, правда, не в лучшей форме: не очень хорошо пахнут, иногда теряют части тела, сидят на цепях и больше интересуются едой, чем получением знаний – но за долгие годы работы мисс Гейсс привыкла и к дефициту внимания, и к шуму в классе, и к тому, что ученики бывают не очень сообразительными. По ее мнению, разница с прошлыми выпусками не так уж и велика.
Мисс Гейсс – эталон синечулочной училки: она строго придерживается распорядка, старается выглядеть опрятно, даже когда трактором выкапывает очередной заградительный ров, читает ученикам рассказы, даже когда ее никто не слушает, обязательно раз в год делает общую фотографию класса и немного расстраивается, что у нее получается не так хорошо, как у профессионального фотографа в былые времена. В день очередной фотографии #чтотопошлонетак.
Отталкивающей зомби-физиологии внутри немного, а сам рассказ (спойлер!) парадоксально добрый. Или не парадоксально, потому что все (хорошие) истории про страшные нечеловеческие сущности на самом деле о том, как в нечеловеческих условиях оставаться человеком. Даже оставлю здесь – вдруг вам будет интересно.
День учителя, конечно, еще не скоро, но мне тут попался прекрасный рассказ о сути учительского труда. Потому что даже зомби-апокалипсис не помешает настоящему учителю сеять разумное, доброе и прочее.
Главная героиня рассказа Симмонса, мисс Гейсс, этот самый апокалипсис пережила, окопалась в школе, в которой проработала всю жизнь и… продолжает учить младшеклассников. Они, правда, не в лучшей форме: не очень хорошо пахнут, иногда теряют части тела, сидят на цепях и больше интересуются едой, чем получением знаний – но за долгие годы работы мисс Гейсс привыкла и к дефициту внимания, и к шуму в классе, и к тому, что ученики бывают не очень сообразительными. По ее мнению, разница с прошлыми выпусками не так уж и велика.
Мисс Гейсс – эталон синечулочной училки: она строго придерживается распорядка, старается выглядеть опрятно, даже когда трактором выкапывает очередной заградительный ров, читает ученикам рассказы, даже когда ее никто не слушает, обязательно раз в год делает общую фотографию класса и немного расстраивается, что у нее получается не так хорошо, как у профессионального фотографа в былые времена. В день очередной фотографии #чтотопошлонетак.
Отталкивающей зомби-физиологии внутри немного, а сам рассказ (спойлер!) парадоксально добрый. Или не парадоксально, потому что все (хорошие) истории про страшные нечеловеческие сущности на самом деле о том, как в нечеловеческих условиях оставаться человеком. Даже оставлю здесь – вдруг вам будет интересно.
👍4❤2
«Москва и москвичи», Владимир Гиляровский
Очень странное ощущение у меня от этой книги, потому что она не совсем то, чего я ожидала, именно то, чего я ожидала, и вообще, получается, непонятно, чего именно я ожидала.
«Именно то», потому что в книге действительно собрано множество баек о московском быте XIX века, причем от лица непосредственного участника. Гиляровский всё и всех знал, всем живо интересовался, был вхож в самые разные сферы и, судя по всему, располагал важнейшим для хорошего репортера умением регулярно влипать в истории. Так что это не просто хроника, но живые истории про живых же людей. Рассказы о подполье Хитровки просто бесценны. Для меня отдельным удовольствием было читать анекдоты о московском генерал-губернаторе Долгорукове, которые я успела полюбить еще у Акунина (тут заспойлерю, что Акунина, кажется, в ближайшее время будет много: «Азазеля» обязательно посмотрю, и еще одна тема есть). Радость литературного узнавания была даже сильнее, чем новый взгляд на какие-то московские локации.
«Не совсем то», потому что от многих глав остается слишком уж мрачное впечатление. Не то чтобы я совсем не верю, что Театральная площадь после каждого дождя была по колено залита вышедшей из берегов канализацией, а торговые ряды Охотного невозможно было пройти, не запачкавшись в коровьей крови, но Гиляровский слишком часто подчеркивает, как похорошела Москва при Советах, чтобы я была совершенно уверена в его искренности. Или вот в главе про артистические кружки он подробно рассказывает про всякую дичь, и в конце сам задается вопросом: «почему же автор пишет только про дурное?». И сам себе отвечает: «потому что про хорошее все и так знают». Это, конечно, сильная переоценка меня как читателя, я бы про хорошее тоже с удовольствием почитала.
Такое парадоксальное ощущение у меня и осталось: это увлекательно, но скучновато, очень лично, но как-то формально, по-журналистски лихо, но сдержанно. Очень познавательно – это факт.
📖
«Хитров рынок почему-то в моем воображении рисовался Лондоном, которого я никогда не видел.»
P.S. Иронично, что старая, еще советского издания, книжка, которая живет у меня дома, была заложена закладкой с Медным всадником.
P.P.S. Я жива и даже имею виды на то, чтобы писать поактивнее, просто реальность в последнее время накрывает и не хочет отпускать.
#БеспорядочнаяРецензия
Очень странное ощущение у меня от этой книги, потому что она не совсем то, чего я ожидала, именно то, чего я ожидала, и вообще, получается, непонятно, чего именно я ожидала.
«Именно то», потому что в книге действительно собрано множество баек о московском быте XIX века, причем от лица непосредственного участника. Гиляровский всё и всех знал, всем живо интересовался, был вхож в самые разные сферы и, судя по всему, располагал важнейшим для хорошего репортера умением регулярно влипать в истории. Так что это не просто хроника, но живые истории про живых же людей. Рассказы о подполье Хитровки просто бесценны. Для меня отдельным удовольствием было читать анекдоты о московском генерал-губернаторе Долгорукове, которые я успела полюбить еще у Акунина (тут заспойлерю, что Акунина, кажется, в ближайшее время будет много: «Азазеля» обязательно посмотрю, и еще одна тема есть). Радость литературного узнавания была даже сильнее, чем новый взгляд на какие-то московские локации.
«Не совсем то», потому что от многих глав остается слишком уж мрачное впечатление. Не то чтобы я совсем не верю, что Театральная площадь после каждого дождя была по колено залита вышедшей из берегов канализацией, а торговые ряды Охотного невозможно было пройти, не запачкавшись в коровьей крови, но Гиляровский слишком часто подчеркивает, как похорошела Москва при Советах, чтобы я была совершенно уверена в его искренности. Или вот в главе про артистические кружки он подробно рассказывает про всякую дичь, и в конце сам задается вопросом: «почему же автор пишет только про дурное?». И сам себе отвечает: «потому что про хорошее все и так знают». Это, конечно, сильная переоценка меня как читателя, я бы про хорошее тоже с удовольствием почитала.
Такое парадоксальное ощущение у меня и осталось: это увлекательно, но скучновато, очень лично, но как-то формально, по-журналистски лихо, но сдержанно. Очень познавательно – это факт.
📖
«Хитров рынок почему-то в моем воображении рисовался Лондоном, которого я никогда не видел.»
P.S. Иронично, что старая, еще советского издания, книжка, которая живет у меня дома, была заложена закладкой с Медным всадником.
P.P.S. Я жива и даже имею виды на то, чтобы писать поактивнее, просто реальность в последнее время накрывает и не хочет отпускать.
#БеспорядочнаяРецензия
👍11
Сто лет назад Nestlé сняла серию реклам на тему «наш шоколад такой нежный, что вы сами не заметите, как станете добрее» (это было так давно, что мы еще не знали, что добреют на самом деле от Milka). В одном из роликов актер, играющий Отелло, съедал шоколадину, выходил на сцену с канонически-грозным: «Молилась ли ты на ночь, Дездемона?» – и услышав: «Да, дорогой мой», – отвечал: «Ну тогда спокойной ночи», – задувал свечу и уходил, оставляя партнершу и зрителей в крайнем недоумении.
Это я, как обещала, посмотрела «Азазеля» и, совсем как герои той рекламы, недоумеваю, откуда возникла тенденция экранизировать, переделывая сюжет, чтобы «тем, кто читал, тоже было интересно смотреть». Мне достаточно интересно смотреть, как то, что прочитал режиссер, соотносится с тем, что прочитала я – возможностей для интерпретации всегда намного больше одной. И дело вовсе не в том, что действие кинопоисковой версии перенесено в альтернативный 2023 год, в котором в России сохранились монархия (парламентская), династия Романовых, орфография с ерами и ятями и столица в Петрограде – это забавно, хоть в некоторых моментах, кажется, недокручено. И не в том, что первая любовь Эраста Петровича, бедная Лиза, превратилась из финального приза в полноправную участницу расследования – это даже, пожалуй, и логично.
Но вот к дополнительной сюжетной линии есть вопросы. Она стала основной и не столько расширяет, сколько затеняет и подменяет акунинский сюжет: на фоне запутанной личной и общественной жизни императора переживания какого-то там Фандорина теряются – это раз. Важные второстепенные герои, которые должны бы сыграть и в следующих историях, зажевываются, а иногда и проглатываются, хотя задел на продолжение создатели сериала явно оставили – это два. В финале Фандорин наживает себе непропорционально могущественного врага – юному и потерянному сыщику, сколь угодно талантливому и везучему, с таким не справиться. И это ни разу не Джим Мориарти, которому скучно и хочется поиграть, – все серьезно и ставки по-имперски огромны. Слишком много знающего Фандорина должны убить на следующий день после окончания «Азазеля» – это три. Если его не убьют (а его очевидно не убьют), враг не только могущественный, но и туповатый – это не только четыре, но и реальная проблема.
Возможно, в грядущем, судя по финалу, «Турецком (или другом ближневосточном) гамбите» создатели сериала смогут меня приятно удивить, как приятно удивил Владислав Тирон в роли Эраста Петровича. По трейлеру он казался странным выбором, но в итоге оказался весьма неплох; интересно теперь, получится ли у него удачно вырасти изкорсета юношеской наивности. Пока же главное впечатление: новому «Азазелю» остро не хватает чуда, пугающей легкости, с которой бесперспективная жизнь неприметного коллежского асессора превратилась в круговорот странных, но завораживающе интересных событий; почти сказочного перехода от перебирания и переписывания никому не нужных циркуляров к приключениям в безграничном мире – да, иногда смертельно опасным, но таким… живым. У Акунина это есть. В сериале нет.
#БеспорядочнаяЭкранизация
Это я, как обещала, посмотрела «Азазеля» и, совсем как герои той рекламы, недоумеваю, откуда возникла тенденция экранизировать, переделывая сюжет, чтобы «тем, кто читал, тоже было интересно смотреть». Мне достаточно интересно смотреть, как то, что прочитал режиссер, соотносится с тем, что прочитала я – возможностей для интерпретации всегда намного больше одной. И дело вовсе не в том, что действие кинопоисковой версии перенесено в альтернативный 2023 год, в котором в России сохранились монархия (парламентская), династия Романовых, орфография с ерами и ятями и столица в Петрограде – это забавно, хоть в некоторых моментах, кажется, недокручено. И не в том, что первая любовь Эраста Петровича, бедная Лиза, превратилась из финального приза в полноправную участницу расследования – это даже, пожалуй, и логично.
Но вот к дополнительной сюжетной линии есть вопросы. Она стала основной и не столько расширяет, сколько затеняет и подменяет акунинский сюжет: на фоне запутанной личной и общественной жизни императора переживания какого-то там Фандорина теряются – это раз. Важные второстепенные герои, которые должны бы сыграть и в следующих историях, зажевываются, а иногда и проглатываются, хотя задел на продолжение создатели сериала явно оставили – это два. В финале Фандорин наживает себе непропорционально могущественного врага – юному и потерянному сыщику, сколь угодно талантливому и везучему, с таким не справиться. И это ни разу не Джим Мориарти, которому скучно и хочется поиграть, – все серьезно и ставки по-имперски огромны. Слишком много знающего Фандорина должны убить на следующий день после окончания «Азазеля» – это три. Если его не убьют (а его очевидно не убьют), враг не только могущественный, но и туповатый – это не только четыре, но и реальная проблема.
Возможно, в грядущем, судя по финалу, «Турецком (или другом ближневосточном) гамбите» создатели сериала смогут меня приятно удивить, как приятно удивил Владислав Тирон в роли Эраста Петровича. По трейлеру он казался странным выбором, но в итоге оказался весьма неплох; интересно теперь, получится ли у него удачно вырасти из
#БеспорядочнаяЭкранизация
❤1🔥1
Недавно я почти случайно познакомилась с ранним творчеством Шекспира, комедией «Два веронца», которую поставили в РАМТе. Выбор довольно необычный: пьеса не очень известная и, откровенно говоря, хаотичная – очень много событий, не всегда понятно связанных, внезапно возникающие и так же внезапно угасающие влюбленности, переодевания, разбойники и пространные разговоры ради разговоров. Звезды вечера вовсе не заглавные джентльмены из Вероны, а джентльменовы слуги и слугины собаки (в оригинале предполагались еще и настоящие собаки!).
Но я неожиданно, месяц спустя после спектакля, задумалась именно о главных героях, Валентине и Протее. Их имена полностью определяют характер: valiant Валентин смел и благороден, Протей, как одноименное морское божество, предательски изменчив. Интриги Протея вообще основная движущая сила сюжета. У Шекспира бывают такие комиксовые злодеи – тот же Яго или Дон Хуан из «Много шума» – но обычно у них все-таки есть какая-то мотивация, хотя бы зависть. Протей подличает, потому что подличает.
Концовка пьесы внезапна, как гроза зимой: все герои – половина переодетые и под чужими именами – собираются где-то в лесу, раскрывают все гадости Протея и соглашаются, что он редкостный мерзавец. Протей сначала пытается возражать, а потом признает, что был не прав, раскаивается и просит прощения. Валентин прощает. Эта странная сцена в РАМТе решена очень удачно: шекспировского текста в ней почти нет. Слуга Валентина «своими словами» рассказывает, что «тут вот все перечисляют подлости господина Протея, а потом он сам, а потом они, а потом господин Протей извиняется, а мой господин говорит: “Тогда я все забыл”». Валентин повторяет и пишет эту фразу на стене, где она и остается после окончания спектакля.
В театре я подумала только, как удачно они избавились от пафосных монологов, и как забавно Шекспир, вспомнив о лимите слов и неотвратимости хэппи-энда, лихо все свернул, чтобы не сказать скомкал. А сегодня, думая о чем-то постороннем, неожиданно поняла, насколько прекрасно это «все забыл»: оно же не имеет никакого отношения к Протею и его подлостям – исключительно к самому Валентину. Его благородство вырастает не из смелости и даже не из особенной честности, а из душевной щедрости, способности вот так просто простить, подняться над злопамятством и мстительностью. «Тогда я все забыл» – это концентрат его силы. Захотелось с вами этим концентратом поделиться.
Но я неожиданно, месяц спустя после спектакля, задумалась именно о главных героях, Валентине и Протее. Их имена полностью определяют характер: valiant Валентин смел и благороден, Протей, как одноименное морское божество, предательски изменчив. Интриги Протея вообще основная движущая сила сюжета. У Шекспира бывают такие комиксовые злодеи – тот же Яго или Дон Хуан из «Много шума» – но обычно у них все-таки есть какая-то мотивация, хотя бы зависть. Протей подличает, потому что подличает.
Концовка пьесы внезапна, как гроза зимой: все герои – половина переодетые и под чужими именами – собираются где-то в лесу, раскрывают все гадости Протея и соглашаются, что он редкостный мерзавец. Протей сначала пытается возражать, а потом признает, что был не прав, раскаивается и просит прощения. Валентин прощает. Эта странная сцена в РАМТе решена очень удачно: шекспировского текста в ней почти нет. Слуга Валентина «своими словами» рассказывает, что «тут вот все перечисляют подлости господина Протея, а потом он сам, а потом они, а потом господин Протей извиняется, а мой господин говорит: “Тогда я все забыл”». Валентин повторяет и пишет эту фразу на стене, где она и остается после окончания спектакля.
В театре я подумала только, как удачно они избавились от пафосных монологов, и как забавно Шекспир, вспомнив о лимите слов и неотвратимости хэппи-энда, лихо все свернул, чтобы не сказать скомкал. А сегодня, думая о чем-то постороннем, неожиданно поняла, насколько прекрасно это «все забыл»: оно же не имеет никакого отношения к Протею и его подлостям – исключительно к самому Валентину. Его благородство вырастает не из смелости и даже не из особенной честности, а из душевной щедрости, способности вот так просто простить, подняться над злопамятством и мстительностью. «Тогда я все забыл» – это концентрат его силы. Захотелось с вами этим концентратом поделиться.
❤1👍1
Бывают рождественские книги, а у меня есть пасхальная, хотя настроение ее светлым никак не назовешь. Просто каждый год, когда в запрещенных и не очень соцсетях появляются фотографии разноцветных яиц и обильно глазированных куличей, моя рука бесконтрольно тянется к «Особым поручениям» Акунина. Конечно, я не всегда читаю их от корки до корки, но пролистываю непременно и неизменно расстраиваюсь на финальном «Ничего, Эраст Петрович. Ничего. Христос воскресе».
Фандориану я очень люблю: отчасти, конечно, ностальгически – как серию, с которой прожила существенную часть жизни, еще со средней школы, но и осознанно – как до неприличия увлекательную беллетристику, читая которую (по ночам вместо сна) чувствуешь себя исключительно интеллигентным и образованным человеком. Искать отсылки к классической (и не очень) литературе – отдельное удовольствие, особенно приятное тем, что делать это относительно несложно, какие-то цитаты Акунин называет напрямую. Очень такой дружелюбный постмодерн.
Долгое время я была вполне уверена, что моя любимая книга – «Статский советник», динамичный, насыщенный событиями, с очень контрастным Фандорину антигероем и почти легендарным: «Вечная беда России. Всё в ней перепутано. Добро защищают дураки и мерзавцы, злу служат мученики и герои». Со временем я передумала, и теперь считаю лучшей историей про Фандорина и квинтэссенцией акунинского стиля «Особые поручения» – уже очень там хороший баланс… всего. Передумывала так долго, что после нескольких менее удачных попыток сочинила изрядной длины простыню, которой в итоге даже осталась довольна.
В этом году фандориане исполнилось 25 лет (страшные цифры!), и со временем она не только не потерялась, но зазвучала по-новому. Мой однокурсник еще в 2014-м очень интересно параллелил эволюцию акунинского героя с – кхм – эволюцией российского режима, а уж сегодня истории про порушенный юношеский идеализм, мышиную возню силовиков и «уехать нельзя остаться» стали как будто еще актуальнее.
Ничего. И это пройдет. Ничего.
Фандориану я очень люблю: отчасти, конечно, ностальгически – как серию, с которой прожила существенную часть жизни, еще со средней школы, но и осознанно – как до неприличия увлекательную беллетристику, читая которую (по ночам вместо сна) чувствуешь себя исключительно интеллигентным и образованным человеком. Искать отсылки к классической (и не очень) литературе – отдельное удовольствие, особенно приятное тем, что делать это относительно несложно, какие-то цитаты Акунин называет напрямую. Очень такой дружелюбный постмодерн.
Долгое время я была вполне уверена, что моя любимая книга – «Статский советник», динамичный, насыщенный событиями, с очень контрастным Фандорину антигероем и почти легендарным: «Вечная беда России. Всё в ней перепутано. Добро защищают дураки и мерзавцы, злу служат мученики и герои». Со временем я передумала, и теперь считаю лучшей историей про Фандорина и квинтэссенцией акунинского стиля «Особые поручения» – уже очень там хороший баланс… всего. Передумывала так долго, что после нескольких менее удачных попыток сочинила изрядной длины простыню, которой в итоге даже осталась довольна.
В этом году фандориане исполнилось 25 лет (страшные цифры!), и со временем она не только не потерялась, но зазвучала по-новому. Мой однокурсник еще в 2014-м очень интересно параллелил эволюцию акунинского героя с – кхм – эволюцией российского режима, а уж сегодня истории про порушенный юношеский идеализм, мышиную возню силовиков и «уехать нельзя остаться» стали как будто еще актуальнее.
Ничего. И это пройдет. Ничего.
❤4👍2
«Павел Чжан и прочие речные твари», Вера Богданова
В недалеком будущем, годах примерно в 2050-х, живет в Москве молодой талантливый программист Павел Чжан, живет скромно, потому что копит наэмиграцию релокацию в Пекин, тогдашнюю столицу мира. В России все китайское: и машины, и соцсети, и юани, и очки дополненной реальности, полностью заменившие смартфоны. И все идет неплохо, до тех пор, пока IT-компания, в которой работает Павел, не получает заказ на устройства для массовой чипизации населения, а сам Павел не встречает человека, мучившего его в детдомовском детстве.
Богданова говорит, что хотела, за счет контраста тем, привлечь внимание к проблеме насилия над детьми: мол, про очень гипотетические чипы все с удовольствием рассуждают, а вполне реально страдающих детей предпочитают не замечать. Но эффект получился скорее обратный, даже на уровне композиции: про чипы в романе тоже говорят намного чаще, и заканчивается он частью про диджитал-конспирологию, а вовсе не про уничтоженное детство. Вообще есть ощущение, что Богданова попыталась ухватить сразу слишком много тем: в «Павле Чжане», помимо двух этих основных, вполне объемных, есть и борьба с интернет-зависимостью, и рейдерские захваты в стиле 90-х, и немножко психотерапии, и сложносочиненная преемственность поколений, и рассыпавшаяся битыми пикселями мечта о недостижимом Пекине, и девушка Соня с иконами, которая пытается от безысходности стать почти Мармеладовой, но в последний момент убегает. Раскрыть всё не получается, и многие линии Богданова просто обнуляет основным сюжетным поворотом – хорошим, но, честно говоря, ожидаемым.
Не хочу сказать плохого, «Павел Чжан» интересный: в нем хорошая динамика, много действия, отличный язык и симпатичных героев больше, чем «прочих речных тварей». Особенно забавно было читать про стремительно возросшее во всех сферах влияние Китая, когда Москва стояла в непролазных пробках по поводу визита Си Цзиньпина. Но есть в романе что-то от неразберихи новостной ленты, где актуальные темы перебивают друг друга и ничем не заканчиваются. Возможно, самое правильное – закрыть ее и пойти жить жизнь.
📖
«Павлу не нравилось, когда его пытались запугать хоть агентами <западного мира>, хоть побочными эффектами <от чипов>. Он любил факты, а обе стороны давили только на эмоции.»
#БеспорядочнаяРецензия
В недалеком будущем, годах примерно в 2050-х, живет в Москве молодой талантливый программист Павел Чжан, живет скромно, потому что копит на
Богданова говорит, что хотела, за счет контраста тем, привлечь внимание к проблеме насилия над детьми: мол, про очень гипотетические чипы все с удовольствием рассуждают, а вполне реально страдающих детей предпочитают не замечать. Но эффект получился скорее обратный, даже на уровне композиции: про чипы в романе тоже говорят намного чаще, и заканчивается он частью про диджитал-конспирологию, а вовсе не про уничтоженное детство. Вообще есть ощущение, что Богданова попыталась ухватить сразу слишком много тем: в «Павле Чжане», помимо двух этих основных, вполне объемных, есть и борьба с интернет-зависимостью, и рейдерские захваты в стиле 90-х, и немножко психотерапии, и сложносочиненная преемственность поколений, и рассыпавшаяся битыми пикселями мечта о недостижимом Пекине, и девушка Соня с иконами, которая пытается от безысходности стать почти Мармеладовой, но в последний момент убегает. Раскрыть всё не получается, и многие линии Богданова просто обнуляет основным сюжетным поворотом – хорошим, но, честно говоря, ожидаемым.
Не хочу сказать плохого, «Павел Чжан» интересный: в нем хорошая динамика, много действия, отличный язык и симпатичных героев больше, чем «прочих речных тварей». Особенно забавно было читать про стремительно возросшее во всех сферах влияние Китая, когда Москва стояла в непролазных пробках по поводу визита Си Цзиньпина. Но есть в романе что-то от неразберихи новостной ленты, где актуальные темы перебивают друг друга и ничем не заканчиваются. Возможно, самое правильное – закрыть ее и пойти жить жизнь.
📖
«Павлу не нравилось, когда его пытались запугать хоть агентами <западного мира>, хоть побочными эффектами <от чипов>. Он любил факты, а обе стороны давили только на эмоции.»
#БеспорядочнаяРецензия
👍3❤1
«Метель», Владимир Сорокин
Доктору Платону Ильичу Гарину срочно нужно в село Долгое: там эпидемия, а у него есть лекарство. Вот только на станции нет лошадей: метель, барин, переждите. «Метель» начинается так привычно, что ее впору проходить на литературе в седьмом классе. Доктор в шубе, белом шарфе и пенсне выговаривает смотрителю, досадует на себя, что не выбрал более проезжую дорогу, и на коллегу, что уехал без него. Выговаривает и досадует такими уютно-непонятными словами, будто сам себя уверяет, что на дворе XIX век, а эпидемия, например тиф. Хотя век XXI (если не XXII), а болезнь привезена из Боливии и заставляет мертвых подниматься из могил и убивать немертвых. С трудом находится кучер, походя находится еще несколько загадок, на которые никогда не найдется ответов, и доктор отправляется в путь.
Доктор едет-едет сквозь снежную равнину, порошок целебный людям он везет. Мчатся тучи, вьются тучи; невидимкою луна освещает снег летучий; мутно небо, ночь мутна. И день не лучше, да и можно ли отличить день от ночи, когда метет почти беспрестанно, а редкие перерывы нужны, по всей вероятности, только для того, чтобы путники (и читатели вместе с ними) перевели дух и на минуточку поверили, что метель конечна, что из нее можно выбраться. Хотя «поверили» – неправильное слово, это из какой-то другой повести, может, даже и из «Метели», Пушкина или Толстого. В сорокинской «Метели» вере не то что нет места – она столь же бессмысленна, как и все остальное. Есть дующий со всех сторон ветер и идущий со всех сторон снег; есть застывшее в этом снегу желеобразное время, не только бесконечное, но и безначальное, когда дольше века длится день; есть такое же необъятное, немыслимое пространство, где бесследно растворяются не только дороги, но и направления. Сначала, кажется, была цель, но не было пути, а потом и путь затерялся – но это до вас, в XIV веке.
«Метель» стилистически идеальна и идеально бессмысленна. Она тонко и толсто цитирует наиклассичнейшую русскую литературу и мастерски под нее мимикрирует: не то что стоит на плечах гигантов, а залихватского гопака на них отплясывает. В ней происходят разные события – преимущественно омерзительные и жуткие, но пара хороших тоже есть – но все они не имеют никакого значения, теряются на фоне стихии, причем стихия у Сорокина и в природе (метель), и в обществе (на станции нет ни кучера, ни лошадей, ни возможности куда-то с этой станции уехать в принципе), и в человеке (неуправляемые страсти, из которых самые непреодолимые – лень и скука). Идти наперекор всем стихиям сразу никак невозможно, и они побеждают – и будет так, исхода нет. Разбудите меня через сто лет и спросите, что происходит в России, и я отвечу: метель. Мчатся тучи, вьются тучи; доктор едет-едет сквозь снежную равнину, его ждут люди, кошки, зомби, но дождутся едва ли.
«Вокруг не жизнь, а клочки жизни, отрывки, … всё здесь случайно, никакого вывода сделать нельзя. <...> Какую тут можно вывести мораль? Метель и больше ничего…»
#БеспорядочнаяРецензия
P.S. Цитата не из Сорокина, а из Чехова, потому что а почему бы и нет.
P.P.S. Зимними вечерами «Метель» читать не стоит, будет совсем безотрадно.
Доктору Платону Ильичу Гарину срочно нужно в село Долгое: там эпидемия, а у него есть лекарство. Вот только на станции нет лошадей: метель, барин, переждите. «Метель» начинается так привычно, что ее впору проходить на литературе в седьмом классе. Доктор в шубе, белом шарфе и пенсне выговаривает смотрителю, досадует на себя, что не выбрал более проезжую дорогу, и на коллегу, что уехал без него. Выговаривает и досадует такими уютно-непонятными словами, будто сам себя уверяет, что на дворе XIX век, а эпидемия, например тиф. Хотя век XXI (если не XXII), а болезнь привезена из Боливии и заставляет мертвых подниматься из могил и убивать немертвых. С трудом находится кучер, походя находится еще несколько загадок, на которые никогда не найдется ответов, и доктор отправляется в путь.
Доктор едет-едет сквозь снежную равнину, порошок целебный людям он везет. Мчатся тучи, вьются тучи; невидимкою луна освещает снег летучий; мутно небо, ночь мутна. И день не лучше, да и можно ли отличить день от ночи, когда метет почти беспрестанно, а редкие перерывы нужны, по всей вероятности, только для того, чтобы путники (и читатели вместе с ними) перевели дух и на минуточку поверили, что метель конечна, что из нее можно выбраться. Хотя «поверили» – неправильное слово, это из какой-то другой повести, может, даже и из «Метели», Пушкина или Толстого. В сорокинской «Метели» вере не то что нет места – она столь же бессмысленна, как и все остальное. Есть дующий со всех сторон ветер и идущий со всех сторон снег; есть застывшее в этом снегу желеобразное время, не только бесконечное, но и безначальное, когда дольше века длится день; есть такое же необъятное, немыслимое пространство, где бесследно растворяются не только дороги, но и направления. Сначала, кажется, была цель, но не было пути, а потом и путь затерялся – но это до вас, в XIV веке.
«Метель» стилистически идеальна и идеально бессмысленна. Она тонко и толсто цитирует наиклассичнейшую русскую литературу и мастерски под нее мимикрирует: не то что стоит на плечах гигантов, а залихватского гопака на них отплясывает. В ней происходят разные события – преимущественно омерзительные и жуткие, но пара хороших тоже есть – но все они не имеют никакого значения, теряются на фоне стихии, причем стихия у Сорокина и в природе (метель), и в обществе (на станции нет ни кучера, ни лошадей, ни возможности куда-то с этой станции уехать в принципе), и в человеке (неуправляемые страсти, из которых самые непреодолимые – лень и скука). Идти наперекор всем стихиям сразу никак невозможно, и они побеждают – и будет так, исхода нет. Разбудите меня через сто лет и спросите, что происходит в России, и я отвечу: метель. Мчатся тучи, вьются тучи; доктор едет-едет сквозь снежную равнину, его ждут люди, кошки, зомби, но дождутся едва ли.
«Вокруг не жизнь, а клочки жизни, отрывки, … всё здесь случайно, никакого вывода сделать нельзя. <...> Какую тут можно вывести мораль? Метель и больше ничего…»
#БеспорядочнаяРецензия
P.S. Цитата не из Сорокина, а из Чехова, потому что а почему бы и нет.
P.P.S. Зимними вечерами «Метель» читать не стоит, будет совсем безотрадно.
👍4❤1
«Соловей», Кристин Ханна
Сестры Вианна и Изабель рано потеряли мать, отец слишком замкнулся в себе и алкоголе, чтобы уделять им время; старшая Вианна рано вышла замуж, младшая Изабель кочевала по пансионам, нигде надолго не задерживаясь из-за взбалмошного характера. Намечалась мелодрама про нелегкий путь к взаимопониманию, но наступил 1939 год, вишистское правительство сдало Францию Гитлеру, и всем стало не до того. Рассудительная Вианна с ребенком осталась на оккупированной территории, непримиримая Изабель присоединилась к Сопротивлению. Уже в 1995 году одна из сестер, давно живущая в Америке, вспоминает, как все было, но до конца непонятно, которая.
«Соловей» действительно мелодрама: Ханна уделяет больше внимания чувствам героинь, а военные ужасы, с которыми им пришлось столкнуться, документирует, но не смакует, хотя пережить обеим пришлось много и разного. Ей удалось удержаться на грани, за которой душераздирающая история могла бы превратиться в эмоциональный шантаж, герои – не только главные, но и второстепенные, появляющиеся в нескольких эпизодах – вызывают искреннее сочувствие. Так что это отличная книга, если хочется за кого-нибудь попереживать, да и просто хорошая. В этом году обещают фильм с сестрами Фаннинг – кажется, что тоже должно быть интересно.
В самой концовке случился комментарий, от которого у меня буквально свело скулы: оказалось, что Ханна специально вывела на первый план женщин, потому что как бы принято считать, что воевали только мужчины, а это вовсе не так и женщины тоже о-го-го, даже если, например, и не на фронте, а в тылу. Не хочу, чтобы это прозвучало грубо (хотя немного, честно говоря, хочу), но такое трогательно-незамутненное восприятие Второй Мировой, кажется, присуще только американцам. Наверное, ни один европейский автор (любого пола) не стал бы выражать удивление по поводу того, что женщины, оказывается, не только плакали и ждали мужчин; про советскую и постсоветскую (в хорошем смысле слова) традицию и вовсе говорить не приходится – там все приближали, как могли, без скидок на пол и возраст. С колокольни моего воспитания и образования эта ремарка выглядела даже более очаровательно, чем проскальзывающие намеки на то, что перелом в войне произошел только и исключительно тогда, когда в нее вступили США. Закончила бурчать.
Чтобы не заканчивать бурчанием, расскажу, что, пока я читала «Соловья», в голове у меня постоянно звучала старая французская песенка: не то чтобы я знаю много французских песенок, просто эта играла важную роль в нежно мною любимой «Разрисованной вуали» – в ней тоже есть про соловья и очень подходящий к случаю припев: «il y a longtemps que je t’aime, jamais je ne t’oublirai» – «я так давно тебя люблю и никогда не забуду».
#БеспорядочнаяРецензия
Сестры Вианна и Изабель рано потеряли мать, отец слишком замкнулся в себе и алкоголе, чтобы уделять им время; старшая Вианна рано вышла замуж, младшая Изабель кочевала по пансионам, нигде надолго не задерживаясь из-за взбалмошного характера. Намечалась мелодрама про нелегкий путь к взаимопониманию, но наступил 1939 год, вишистское правительство сдало Францию Гитлеру, и всем стало не до того. Рассудительная Вианна с ребенком осталась на оккупированной территории, непримиримая Изабель присоединилась к Сопротивлению. Уже в 1995 году одна из сестер, давно живущая в Америке, вспоминает, как все было, но до конца непонятно, которая.
«Соловей» действительно мелодрама: Ханна уделяет больше внимания чувствам героинь, а военные ужасы, с которыми им пришлось столкнуться, документирует, но не смакует, хотя пережить обеим пришлось много и разного. Ей удалось удержаться на грани, за которой душераздирающая история могла бы превратиться в эмоциональный шантаж, герои – не только главные, но и второстепенные, появляющиеся в нескольких эпизодах – вызывают искреннее сочувствие. Так что это отличная книга, если хочется за кого-нибудь попереживать, да и просто хорошая. В этом году обещают фильм с сестрами Фаннинг – кажется, что тоже должно быть интересно.
В самой концовке случился комментарий, от которого у меня буквально свело скулы: оказалось, что Ханна специально вывела на первый план женщин, потому что как бы принято считать, что воевали только мужчины, а это вовсе не так и женщины тоже о-го-го, даже если, например, и не на фронте, а в тылу. Не хочу, чтобы это прозвучало грубо (хотя немного, честно говоря, хочу), но такое трогательно-незамутненное восприятие Второй Мировой, кажется, присуще только американцам. Наверное, ни один европейский автор (любого пола) не стал бы выражать удивление по поводу того, что женщины, оказывается, не только плакали и ждали мужчин; про советскую и постсоветскую (в хорошем смысле слова) традицию и вовсе говорить не приходится – там все приближали, как могли, без скидок на пол и возраст. С колокольни моего воспитания и образования эта ремарка выглядела даже более очаровательно, чем проскальзывающие намеки на то, что перелом в войне произошел только и исключительно тогда, когда в нее вступили США. Закончила бурчать.
Чтобы не заканчивать бурчанием, расскажу, что, пока я читала «Соловья», в голове у меня постоянно звучала старая французская песенка: не то чтобы я знаю много французских песенок, просто эта играла важную роль в нежно мною любимой «Разрисованной вуали» – в ней тоже есть про соловья и очень подходящий к случаю припев: «il y a longtemps que je t’aime, jamais je ne t’oublirai» – «я так давно тебя люблю и никогда не забуду».
#БеспорядочнаяРецензия
👍1
Недавно у меня вышла размолвка с подругой на тему «Братьев Карамазовых»: она не понимает, чем они так хороши. Я сначала хотела разрешить спор в частном порядке: за мной выбор места, за ней – оружия, но не смогла найти секундантов потом подумала: у меня же есть телеграм-канал, и можно высказать свое имхо тем, кто им как раз не интересовался. Иначе зачем это всё. Насчет имхо оговорюсь, что Достоевского, конечно, проходила в школе, но не «Карамазовых», критику особо не читала ни тогда, ни потом; всё, что ниже – честно и самостоятельно изобретенный велосипед, наверняка подробно описанный уже лет сто как.
Вполне допускаю, что Достоевский может просто не нравиться, тем более, если подходить к нему с позиций формальной логики и рационального мышления. Но в тех же «Карамазовых» друг за другом следуют главы «Надрыв в гостиной», «Надрыв в избе», «И на чистом воздухе» – автор приготовляет к тому, что стоит ждать скорее душевных метаний, чем рассуждений и анализа. Вкусовщину в литературе никто не отменял, и это прекрасно, но, право слово, нехорошо ждать от героев и автора, что они будут вести себя так, как хотелось бы читателю. Видела про это шутку, выложу следующим постом. На мой вкус надрывы во всех локациях ложатся замечательно, Карамазовых люблю, как родных, и переживаю за них страшно.
«Карамазовы», вообще говоря, неплохой детектив, даже если смотреть строго со стороны жанра: у всех троих официальных братьев и одного неофициального есть и мотив, и возможность расправиться с папенькой, который знатно тянул из них жилы. И хоть еще Шерлок Холмс с определенностью высказался, что убийца Смердяков, это вполне обсуждаемо. Как вам, например, версия с Алёшей, который решил ценой своей души спасти души братьев?
Это (скорее) шутка, а если серьезно, мне интересно смотреть на троих Карамазовых как на одного человека, в котором, в лучших традициях, борются бог и дьявол. Каждый представляет одну из сторон личности и с разным успехов проходит соответствующее «статусу» испытание.
Старший Митя – тело, первичная физическая сущность. Поэтому его основная потребность – сугубо материальная: добыть денег, даже если нужны они ему не ради них самих, а для чести и свободы. Отсюда же его буйство, неконтролируемые страсти, «подлость»; но отсюда же и умение радоваться простым, таким же «физическим» вещам. Того же свойства его любовь к Грушеньке, которая для скотопригоньевских обывателей выглядит влечением к легкодоступной «падшей» женщине. Испытание, выписанное ему Достоевским, каторга, тоже связано в первую очередь с физическими, телесными ограничениями.
Средний Иван – разум; здесь примечательно, что его, в отличие от братьев, никогда не называют уменьшительным именем, а чаще даже зовут по отчеству, Иваном Федоровичем. Его основная потребность – истина, но в научном смысле слова, с измерениями и доказательствами. Он мечется в поисках абсолютной справедливости, но находит только все новые сомнения и вопросы. Поэтому его испытание – безумие, потеря рассудка и способности отличить не то что добро от зла, но бред от реальности. Объект его любви – зеркально рассудочная Катерина Ивановна, которая стремится поступать «правильно», чтобы казаться «выше». Интересно, кстати, что именно из столкновения «рассудков», постоянно желающих что-то друг другу и окружающим доказать, у Достоевского и происходит больше всего совершенно нерациональных «надрывов».
Младший Алёша – душа, основной потребностью которой является вера, и это единственная потребность, которая у Достоевского реализуется в полной мере, потому что ей не нужно никакой внешней подпитки. В отличие от той же Катерины Ивановны, Алёша поступает правильно не потому, что это кто-то оценит, а просто потому, что так правильно. Свое испытание – сомнение после смерти старца Зосимы – Алёша проходит относительно легко, не разочаровавшись ни в вере, ни в людях, и продолжает помогать тем, кому нужна его помощь.
Вполне допускаю, что Достоевский может просто не нравиться, тем более, если подходить к нему с позиций формальной логики и рационального мышления. Но в тех же «Карамазовых» друг за другом следуют главы «Надрыв в гостиной», «Надрыв в избе», «И на чистом воздухе» – автор приготовляет к тому, что стоит ждать скорее душевных метаний, чем рассуждений и анализа. Вкусовщину в литературе никто не отменял, и это прекрасно, но, право слово, нехорошо ждать от героев и автора, что они будут вести себя так, как хотелось бы читателю. Видела про это шутку, выложу следующим постом. На мой вкус надрывы во всех локациях ложатся замечательно, Карамазовых люблю, как родных, и переживаю за них страшно.
«Карамазовы», вообще говоря, неплохой детектив, даже если смотреть строго со стороны жанра: у всех троих официальных братьев и одного неофициального есть и мотив, и возможность расправиться с папенькой, который знатно тянул из них жилы. И хоть еще Шерлок Холмс с определенностью высказался, что убийца Смердяков, это вполне обсуждаемо. Как вам, например, версия с Алёшей, который решил ценой своей души спасти души братьев?
Это (скорее) шутка, а если серьезно, мне интересно смотреть на троих Карамазовых как на одного человека, в котором, в лучших традициях, борются бог и дьявол. Каждый представляет одну из сторон личности и с разным успехов проходит соответствующее «статусу» испытание.
Старший Митя – тело, первичная физическая сущность. Поэтому его основная потребность – сугубо материальная: добыть денег, даже если нужны они ему не ради них самих, а для чести и свободы. Отсюда же его буйство, неконтролируемые страсти, «подлость»; но отсюда же и умение радоваться простым, таким же «физическим» вещам. Того же свойства его любовь к Грушеньке, которая для скотопригоньевских обывателей выглядит влечением к легкодоступной «падшей» женщине. Испытание, выписанное ему Достоевским, каторга, тоже связано в первую очередь с физическими, телесными ограничениями.
Средний Иван – разум; здесь примечательно, что его, в отличие от братьев, никогда не называют уменьшительным именем, а чаще даже зовут по отчеству, Иваном Федоровичем. Его основная потребность – истина, но в научном смысле слова, с измерениями и доказательствами. Он мечется в поисках абсолютной справедливости, но находит только все новые сомнения и вопросы. Поэтому его испытание – безумие, потеря рассудка и способности отличить не то что добро от зла, но бред от реальности. Объект его любви – зеркально рассудочная Катерина Ивановна, которая стремится поступать «правильно», чтобы казаться «выше». Интересно, кстати, что именно из столкновения «рассудков», постоянно желающих что-то друг другу и окружающим доказать, у Достоевского и происходит больше всего совершенно нерациональных «надрывов».
Младший Алёша – душа, основной потребностью которой является вера, и это единственная потребность, которая у Достоевского реализуется в полной мере, потому что ей не нужно никакой внешней подпитки. В отличие от той же Катерины Ивановны, Алёша поступает правильно не потому, что это кто-то оценит, а просто потому, что так правильно. Свое испытание – сомнение после смерти старца Зосимы – Алёша проходит относительно легко, не разочаровавшись ни в вере, ни в людях, и продолжает помогать тем, кому нужна его помощь.
Четвертый «брат» Смердяков – «черт» в достоевском смысле, искуситель, сбивающий героев с верного пути. То, что он пытается подкатывать ко всем троим Карамазовым, тоже подчеркивает их общность. Интересно, что Митя не принимает его всерьез, как что-то мелкое и незначительное, не вполне материальное, Алёша считает злым и не слушает, а вот Иван в полной мере поддается на его провокации, от которых и сходит окончательно с ума.
С этой точки зрения убийство, подозрения, расследования, суд, приговор нужны только для того, того, чтобы помирить и привести к общему знаменателю тело, разум и душу Карамазовых – а как в таком сложном деле обойтись без надрывов?
Хоть и нарушила свое же правило не капитанить слишком много про классику, поддержу другое и скажу пару слов про экранизации для тех, кому лень читать. Классическая советская Пырьева такая формальная, что скулы сводит от зевоты. Каст блестящий по именам, но они же старые, неприлично старые, Митя бы уже успел с каторги вернуться в этом возрасте. Признаться, даже досмотреть не смогла. А вот относительно новый сериал Юрия Мороза очень хорош – может, самую малость слишком подробный и иногда внезапно порезанный на серии (похоже, что монтировали по телепрограмме, а не по замыслу режиссера), но живой, и нервный, и страдательный весьма. И Грушенька просто огнь-женщина.
#БеспорядочнаяКлассика
С этой точки зрения убийство, подозрения, расследования, суд, приговор нужны только для того, того, чтобы помирить и привести к общему знаменателю тело, разум и душу Карамазовых – а как в таком сложном деле обойтись без надрывов?
Хоть и нарушила свое же правило не капитанить слишком много про классику, поддержу другое и скажу пару слов про экранизации для тех, кому лень читать. Классическая советская Пырьева такая формальная, что скулы сводит от зевоты. Каст блестящий по именам, но они же старые, неприлично старые, Митя бы уже успел с каторги вернуться в этом возрасте. Признаться, даже досмотреть не смогла. А вот относительно новый сериал Юрия Мороза очень хорош – может, самую малость слишком подробный и иногда внезапно порезанный на серии (похоже, что монтировали по телепрограмме, а не по замыслу режиссера), но живой, и нервный, и страдательный весьма. И Грушенька просто огнь-женщина.
#БеспорядочнаяКлассика
❤6