«Москва и москвичи», Владимир Гиляровский

Очень странное ощущение у меня от этой книги, потому что она не совсем то, чего я ожидала, именно то, чего я ожидала, и вообще, получается, непонятно, чего именно я ожидала.

«Именно то», потому что в книге действительно собрано множество баек о московском быте XIX века, причем от лица непосредственного участника. Гиляровский всё и всех знал, всем живо интересовался, был вхож в самые разные сферы и, судя по всему, располагал важнейшим для хорошего репортера умением регулярно влипать в истории. Так что это не просто хроника, но живые истории про живых же людей. Рассказы о подполье Хитровки просто бесценны. Для меня отдельным удовольствием было читать анекдоты о московском генерал-губернаторе Долгорукове, которые я успела полюбить еще у Акунина (тут заспойлерю, что Акунина, кажется, в ближайшее время будет много: «Азазеля» обязательно посмотрю, и еще одна тема есть). Радость литературного узнавания была даже сильнее, чем новый взгляд на какие-то московские локации.

«Не совсем то», потому что от многих глав остается слишком уж мрачное впечатление. Не то чтобы я совсем не верю, что Театральная площадь после каждого дождя была по колено залита вышедшей из берегов канализацией, а торговые ряды Охотного невозможно было пройти, не запачкавшись в коровьей крови, но Гиляровский слишком часто подчеркивает, как похорошела Москва при Советах, чтобы я была совершенно уверена в его искренности. Или вот в главе про артистические кружки он подробно рассказывает про всякую дичь, и в конце сам задается вопросом: «почему же автор пишет только про дурное?». И сам себе отвечает: «потому что про хорошее все и так знают». Это, конечно, сильная переоценка меня как читателя, я бы про хорошее тоже с удовольствием почитала.

Такое парадоксальное ощущение у меня и осталось: это увлекательно, но скучновато, очень лично, но как-то формально, по-журналистски лихо, но сдержанно. Очень познавательно – это факт.

📖
«Хитров рынок почему-то в моем воображении рисовался Лондоном, которого я никогда не видел.»

P.S. Иронично, что старая, еще советского издания, книжка, которая живет у меня дома, была заложена закладкой с Медным всадником.

P.P.S. Я жива и даже имею виды на то, чтобы писать поактивнее, просто реальность в последнее время накрывает и не хочет отпускать.

#БеспорядочнаяРецензия

Сто лет назад Nestlé сняла серию реклам на тему «наш шоколад такой нежный, что вы сами не заметите, как станете добрее» (это было так давно, что мы еще не знали, что добреют на самом деле от Milka). В одном из роликов актер, играющий Отелло, съедал шоколадину, выходил на сцену с канонически-грозным: «Молилась ли ты на ночь, Дездемона?» – и услышав: «Да, дорогой мой», – отвечал: «Ну тогда спокойной ночи», – задувал свечу и уходил, оставляя партнершу и зрителей в крайнем недоумении.

Это я, как обещала, посмотрела «Азазеля» и, совсем как герои той рекламы, недоумеваю, откуда возникла тенденция экранизировать, переделывая сюжет, чтобы «тем, кто читал, тоже было интересно смотреть». Мне достаточно интересно смотреть, как то, что прочитал режиссер, соотносится с тем, что прочитала я – возможностей для интерпретации всегда намного больше одной. И дело вовсе не в том, что действие кинопоисковой версии перенесено в альтернативный 2023 год, в котором в России сохранились монархия (парламентская), династия Романовых, орфография с ерами и ятями и столица в Петрограде – это забавно, хоть в некоторых моментах, кажется, недокручено. И не в том, что первая любовь Эраста Петровича, бедная Лиза, превратилась из финального приза в полноправную участницу расследования – это даже, пожалуй, и логично.

Но вот к дополнительной сюжетной линии есть вопросы. Она стала основной и не столько расширяет, сколько затеняет и подменяет акунинский сюжет: на фоне запутанной личной и общественной жизни императора переживания какого-то там Фандорина теряются – это раз. Важные второстепенные герои, которые должны бы сыграть и в следующих историях, зажевываются, а иногда и проглатываются, хотя задел на продолжение создатели сериала явно оставили – это два. В финале Фандорин наживает себе непропорционально могущественного врага – юному и потерянному сыщику, сколь угодно талантливому и везучему, с таким не справиться. И это ни разу не Джим Мориарти, которому скучно и хочется поиграть, – все серьезно и ставки по-имперски огромны. Слишком много знающего Фандорина должны убить на следующий день после окончания «Азазеля» – это три. Если его не убьют (а его очевидно не убьют), враг не только могущественный, но и туповатый – это не только четыре, но и реальная проблема.

Возможно, в грядущем, судя по финалу, «Турецком (или другом ближневосточном) гамбите» создатели сериала смогут меня приятно удивить, как приятно удивил Владислав Тирон в роли Эраста Петровича. По трейлеру он казался странным выбором, но в итоге оказался весьма неплох; интересно теперь, получится ли у него удачно вырасти из корсета юношеской наивности. Пока же главное впечатление: новому «Азазелю» остро не хватает чуда, пугающей легкости, с которой бесперспективная жизнь неприметного коллежского асессора превратилась в круговорот странных, но завораживающе интересных событий; почти сказочного перехода от перебирания и переписывания никому не нужных циркуляров к приключениям в безграничном мире – да, иногда смертельно опасным, но таким… живым. У Акунина это есть. В сериале нет.

#БеспорядочнаяЭкранизация

Недавно я почти случайно познакомилась с ранним творчеством Шекспира, комедией «Два веронца», которую поставили в РАМТе. Выбор довольно необычный: пьеса не очень известная и, откровенно говоря, хаотичная – очень много событий, не всегда понятно связанных, внезапно возникающие и так же внезапно угасающие влюбленности, переодевания, разбойники и пространные разговоры ради разговоров. Звезды вечера вовсе не заглавные джентльмены из Вероны, а джентльменовы слуги и слугины собаки (в оригинале предполагались еще и настоящие собаки!).

Но я неожиданно, месяц спустя после спектакля, задумалась именно о главных героях, Валентине и Протее. Их имена полностью определяют характер: valiant Валентин смел и благороден, Протей, как одноименное морское божество, предательски изменчив. Интриги Протея вообще основная движущая сила сюжета. У Шекспира бывают такие комиксовые злодеи – тот же Яго или Дон Хуан из «Много шума» – но обычно у них все-таки есть какая-то мотивация, хотя бы зависть. Протей подличает, потому что подличает.

Концовка пьесы внезапна, как гроза зимой: все герои – половина переодетые и под чужими именами – собираются где-то в лесу, раскрывают все гадости Протея и соглашаются, что он редкостный мерзавец. Протей сначала пытается возражать, а потом признает, что был не прав, раскаивается и просит прощения. Валентин прощает. Эта странная сцена в РАМТе решена очень удачно: шекспировского текста в ней почти нет. Слуга Валентина «своими словами» рассказывает, что «тут вот все перечисляют подлости господина Протея, а потом он сам, а потом они, а потом господин Протей извиняется, а мой господин говорит: “Тогда я все забыл”». Валентин повторяет и пишет эту фразу на стене, где она и остается после окончания спектакля.

В театре я подумала только, как удачно они избавились от пафосных монологов, и как забавно Шекспир, вспомнив о лимите слов и неотвратимости хэппи-энда, лихо все свернул, чтобы не сказать скомкал. А сегодня, думая о чем-то постороннем, неожиданно поняла, насколько прекрасно это «все забыл»: оно же не имеет никакого отношения к Протею и его подлостям – исключительно к самому Валентину. Его благородство вырастает не из смелости и даже не из особенной честности, а из душевной щедрости, способности вот так просто простить, подняться над злопамятством и мстительностью. «Тогда я все забыл» – это концентрат его силы. Захотелось с вами этим концентратом поделиться.

Бывают рождественские книги, а у меня есть пасхальная, хотя настроение ее светлым никак не назовешь. Просто каждый год, когда в запрещенных и не очень соцсетях появляются фотографии разноцветных яиц и обильно глазированных куличей, моя рука бесконтрольно тянется к «Особым поручениям» Акунина. Конечно, я не всегда читаю их от корки до корки, но пролистываю непременно и неизменно расстраиваюсь на финальном «Ничего, Эраст Петрович. Ничего. Христос воскресе».

Фандориану я очень люблю: отчасти, конечно, ностальгически – как серию, с которой прожила существенную часть жизни, еще со средней школы, но и осознанно – как до неприличия увлекательную беллетристику, читая которую (по ночам вместо сна) чувствуешь себя исключительно интеллигентным и образованным человеком. Искать отсылки к классической (и не очень) литературе – отдельное удовольствие, особенно приятное тем, что делать это относительно несложно, какие-то цитаты Акунин называет напрямую. Очень такой дружелюбный постмодерн.

Долгое время я была вполне уверена, что моя любимая книга – «Статский советник», динамичный, насыщенный событиями, с очень контрастным Фандорину антигероем и почти легендарным: «Вечная беда России. Всё в ней перепутано. Добро защищают дураки и мерзавцы, злу служат мученики и герои». Со временем я передумала, и теперь считаю лучшей историей про Фандорина и квинтэссенцией акунинского стиля «Особые поручения» – уже очень там хороший баланс… всего. Передумывала так долго, что после нескольких менее удачных попыток сочинила изрядной длины простыню, которой в итоге даже осталась довольна.

В этом году фандориане исполнилось 25 лет (страшные цифры!), и со временем она не только не потерялась, но зазвучала по-новому. Мой однокурсник еще в 2014-м очень интересно параллелил эволюцию акунинского героя с – кхм – эволюцией российского режима, а уж сегодня истории про порушенный юношеский идеализм, мышиную возню силовиков и «уехать нельзя остаться» стали как будто еще актуальнее.

Ничего. И это пройдет. Ничего.

«Павел Чжан и прочие речные твари», Вера Богданова

В недалеком будущем, годах примерно в 2050-х, живет в Москве молодой талантливый программист Павел Чжан, живет скромно, потому что копит на эмиграцию релокацию в Пекин, тогдашнюю столицу мира. В России все китайское: и машины, и соцсети, и юани, и очки дополненной реальности, полностью заменившие смартфоны. И все идет неплохо, до тех пор, пока IT-компания, в которой работает Павел, не получает заказ на устройства для массовой чипизации населения, а сам Павел не встречает человека, мучившего его в детдомовском детстве.

Богданова говорит, что хотела, за счет контраста тем, привлечь внимание к проблеме насилия над детьми: мол, про очень гипотетические чипы все с удовольствием рассуждают, а вполне реально страдающих детей предпочитают не замечать. Но эффект получился скорее обратный, даже на уровне композиции: про чипы в романе тоже говорят намного чаще, и заканчивается он частью про диджитал-конспирологию, а вовсе не про уничтоженное детство. Вообще есть ощущение, что Богданова попыталась ухватить сразу слишком много тем: в «Павле Чжане», помимо двух этих основных, вполне объемных, есть и борьба с интернет-зависимостью, и рейдерские захваты в стиле 90-х, и немножко психотерапии, и сложносочиненная преемственность поколений, и рассыпавшаяся битыми пикселями мечта о недостижимом Пекине, и девушка Соня с иконами, которая пытается от безысходности стать почти Мармеладовой, но в последний момент убегает. Раскрыть всё не получается, и многие линии Богданова просто обнуляет основным сюжетным поворотом – хорошим, но, честно говоря, ожидаемым.

Не хочу сказать плохого, «Павел Чжан» интересный: в нем хорошая динамика, много действия, отличный язык и симпатичных героев больше, чем «прочих речных тварей». Особенно забавно было читать про стремительно возросшее во всех сферах влияние Китая, когда Москва стояла в непролазных пробках по поводу визита Си Цзиньпина. Но есть в романе что-то от неразберихи новостной ленты, где актуальные темы перебивают друг друга и ничем не заканчиваются. Возможно, самое правильное – закрыть ее и пойти жить жизнь.

📖
«Павлу не нравилось, когда его пытались запугать хоть агентами <западного мира>, хоть побочными эффектами <от чипов>. Он любил факты, а обе стороны давили только на эмоции.»

#БеспорядочнаяРецензия

«Метель», Владимир Сорокин

Доктору Платону Ильичу Гарину срочно нужно в село Долгое: там эпидемия, а у него есть лекарство. Вот только на станции нет лошадей: метель, барин, переждите. «Метель» начинается так привычно, что ее впору проходить на литературе в седьмом классе. Доктор в шубе, белом шарфе и пенсне выговаривает смотрителю, досадует на себя, что не выбрал более проезжую дорогу, и на коллегу, что уехал без него. Выговаривает и досадует такими уютно-непонятными словами, будто сам себя уверяет, что на дворе XIX век, а эпидемия, например тиф. Хотя век XXI (если не XXII), а болезнь привезена из Боливии и заставляет мертвых подниматься из могил и убивать немертвых. С трудом находится кучер, походя находится еще несколько загадок, на которые никогда не найдется ответов, и доктор отправляется в путь.

Доктор едет-едет сквозь снежную равнину, порошок целебный людям он везет. Мчатся тучи, вьются тучи; невидимкою луна освещает снег летучий; мутно небо, ночь мутна. И день не лучше, да и можно ли отличить день от ночи, когда метет почти беспрестанно, а редкие перерывы нужны, по всей вероятности, только для того, чтобы путники (и читатели вместе с ними) перевели дух и на минуточку поверили, что метель конечна, что из нее можно выбраться. Хотя «поверили» – неправильное слово, это из какой-то другой повести, может, даже и из «Метели», Пушкина или Толстого. В сорокинской «Метели» вере не то что нет места – она столь же бессмысленна, как и все остальное. Есть дующий со всех сторон ветер и идущий со всех сторон снег; есть застывшее в этом снегу желеобразное время, не только бесконечное, но и безначальное, когда дольше века длится день; есть такое же необъятное, немыслимое пространство, где бесследно растворяются не только дороги, но и направления. Сначала, кажется, была цель, но не было пути, а потом и путь затерялся – но это до вас, в XIV веке.

«Метель» стилистически идеальна и идеально бессмысленна. Она тонко и толсто цитирует наиклассичнейшую русскую литературу и мастерски под нее мимикрирует: не то что стоит на плечах гигантов, а залихватского гопака на них отплясывает. В ней происходят разные события – преимущественно омерзительные и жуткие, но пара хороших тоже есть – но все они не имеют никакого значения, теряются на фоне стихии, причем стихия у Сорокина и в природе (метель), и в обществе (на станции нет ни кучера, ни лошадей, ни возможности куда-то с этой станции уехать в принципе), и в человеке (неуправляемые страсти, из которых самые непреодолимые – лень и скука). Идти наперекор всем стихиям сразу никак невозможно, и они побеждают – и будет так, исхода нет. Разбудите меня через сто лет и спросите, что происходит в России, и я отвечу: метель. Мчатся тучи, вьются тучи; доктор едет-едет сквозь снежную равнину, его ждут люди, кошки, зомби, но дождутся едва ли.

«Вокруг не жизнь, а клочки жизни, отрывки, … всё здесь случайно, никакого вывода сделать нельзя. <...> Какую тут можно вывести мораль? Метель и больше ничего…»

#БеспорядочнаяРецензия

P.S. Цитата не из Сорокина, а из Чехова, потому что а почему бы и нет.
P.P.S. Зимними вечерами «Метель» читать не стоит, будет совсем безотрадно.

«Соловей», Кристин Ханна

Сестры Вианна и Изабель рано потеряли мать, отец слишком замкнулся в себе и алкоголе, чтобы уделять им время; старшая Вианна рано вышла замуж, младшая Изабель кочевала по пансионам, нигде надолго не задерживаясь из-за взбалмошного характера. Намечалась мелодрама про нелегкий путь к взаимопониманию, но наступил 1939 год, вишистское правительство сдало Францию Гитлеру, и всем стало не до того. Рассудительная Вианна с ребенком осталась на оккупированной территории, непримиримая Изабель присоединилась к Сопротивлению. Уже в 1995 году одна из сестер, давно живущая в Америке, вспоминает, как все было, но до конца непонятно, которая.

«Соловей» действительно мелодрама: Ханна уделяет больше внимания чувствам героинь, а военные ужасы, с которыми им пришлось столкнуться, документирует, но не смакует, хотя пережить обеим пришлось много и разного. Ей удалось удержаться на грани, за которой душераздирающая история могла бы превратиться в эмоциональный шантаж, герои – не только главные, но и второстепенные, появляющиеся в нескольких эпизодах – вызывают искреннее сочувствие. Так что это отличная книга, если хочется за кого-нибудь попереживать, да и просто хорошая. В этом году обещают фильм с сестрами Фаннинг – кажется, что тоже должно быть интересно.

В самой концовке случился комментарий, от которого у меня буквально свело скулы: оказалось, что Ханна специально вывела на первый план женщин, потому что как бы принято считать, что воевали только мужчины, а это вовсе не так и женщины тоже о-го-го, даже если, например, и не на фронте, а в тылу. Не хочу, чтобы это прозвучало грубо (хотя немного, честно говоря, хочу), но такое трогательно-незамутненное восприятие Второй Мировой, кажется, присуще только американцам. Наверное, ни один европейский автор (любого пола) не стал бы выражать удивление по поводу того, что женщины, оказывается, не только плакали и ждали мужчин; про советскую и постсоветскую (в хорошем смысле слова) традицию и вовсе говорить не приходится – там все приближали, как могли, без скидок на пол и возраст. С колокольни моего воспитания и образования эта ремарка выглядела даже более очаровательно, чем проскальзывающие намеки на то, что перелом в войне произошел только и исключительно тогда, когда в нее вступили США. Закончила бурчать.

Чтобы не заканчивать бурчанием, расскажу, что, пока я читала «Соловья», в голове у меня постоянно звучала старая французская песенка: не то чтобы я знаю много французских песенок, просто эта играла важную роль в нежно мною любимой «Разрисованной вуали» – в ней тоже есть про соловья и очень подходящий к случаю припев: «il y a longtemps que je t’aime, jamais je ne t’oublirai» – «я так давно тебя люблю и никогда не забуду».

#БеспорядочнаяРецензия

Недавно у меня вышла размолвка с подругой на тему «Братьев Карамазовых»: она не понимает, чем они так хороши. Я сначала хотела разрешить спор в частном порядке: за мной выбор места, за ней – оружия, но не смогла найти секундантов потом подумала: у меня же есть телеграм-канал, и можно высказать свое имхо тем, кто им как раз не интересовался. Иначе зачем это всё. Насчет имхо оговорюсь, что Достоевского, конечно, проходила в школе, но не «Карамазовых», критику особо не читала ни тогда, ни потом; всё, что ниже – честно и самостоятельно изобретенный велосипед, наверняка подробно описанный уже лет сто как.

Вполне допускаю, что Достоевский может просто не нравиться, тем более, если подходить к нему с позиций формальной логики и рационального мышления. Но в тех же «Карамазовых» друг за другом следуют главы «Надрыв в гостиной», «Надрыв в избе», «И на чистом воздухе» – автор приготовляет к тому, что стоит ждать скорее душевных метаний, чем рассуждений и анализа. Вкусовщину в литературе никто не отменял, и это прекрасно, но, право слово, нехорошо ждать от героев и автора, что они будут вести себя так, как хотелось бы читателю. Видела про это шутку, выложу следующим постом. На мой вкус надрывы во всех локациях ложатся замечательно, Карамазовых люблю, как родных, и переживаю за них страшно.

«Карамазовы», вообще говоря, неплохой детектив, даже если смотреть строго со стороны жанра: у всех троих официальных братьев и одного неофициального есть и мотив, и возможность расправиться с папенькой, который знатно тянул из них жилы. И хоть еще Шерлок Холмс с определенностью высказался, что убийца Смердяков, это вполне обсуждаемо. Как вам, например, версия с Алёшей, который решил ценой своей души спасти души братьев?

Это (скорее) шутка, а если серьезно, мне интересно смотреть на троих Карамазовых как на одного человека, в котором, в лучших традициях, борются бог и дьявол. Каждый представляет одну из сторон личности и с разным успехов проходит соответствующее «статусу» испытание.

Старший Митя – тело, первичная физическая сущность. Поэтому его основная потребность – сугубо материальная: добыть денег, даже если нужны они ему не ради них самих, а для чести и свободы. Отсюда же его буйство, неконтролируемые страсти, «подлость»; но отсюда же и умение радоваться простым, таким же «физическим» вещам. Того же свойства его любовь к Грушеньке, которая для скотопригоньевских обывателей выглядит влечением к легкодоступной «падшей» женщине. Испытание, выписанное ему Достоевским, каторга, тоже связано в первую очередь с физическими, телесными ограничениями.

Средний Иван – разум; здесь примечательно, что его, в отличие от братьев, никогда не называют уменьшительным именем, а чаще даже зовут по отчеству, Иваном Федоровичем. Его основная потребность – истина, но в научном смысле слова, с измерениями и доказательствами. Он мечется в поисках абсолютной справедливости, но находит только все новые сомнения и вопросы. Поэтому его испытание – безумие, потеря рассудка и способности отличить не то что добро от зла, но бред от реальности. Объект его любви – зеркально рассудочная Катерина Ивановна, которая стремится поступать «правильно», чтобы казаться «выше». Интересно, кстати, что именно из столкновения «рассудков», постоянно желающих что-то друг другу и окружающим доказать, у Достоевского и происходит больше всего совершенно нерациональных «надрывов».

Младший Алёша – душа, основной потребностью которой является вера, и это единственная потребность, которая у Достоевского реализуется в полной мере, потому что ей не нужно никакой внешней подпитки. В отличие от той же Катерины Ивановны, Алёша поступает правильно не потому, что это кто-то оценит, а просто потому, что так правильно. Свое испытание – сомнение после смерти старца Зосимы – Алёша проходит относительно легко, не разочаровавшись ни в вере, ни в людях, и продолжает помогать тем, кому нужна его помощь.

Четвертый «брат» Смердяков – «черт» в достоевском смысле, искуситель, сбивающий героев с верного пути. То, что он пытается подкатывать ко всем троим Карамазовым, тоже подчеркивает их общность. Интересно, что Митя не принимает его всерьез, как что-то мелкое и незначительное, не вполне материальное, Алёша считает злым и не слушает, а вот Иван в полной мере поддается на его провокации, от которых и сходит окончательно с ума.

С этой точки зрения убийство, подозрения, расследования, суд, приговор нужны только для того, того, чтобы помирить и привести к общему знаменателю тело, разум и душу Карамазовых – а как в таком сложном деле обойтись без надрывов?

Хоть и нарушила свое же правило не капитанить слишком много про классику, поддержу другое и скажу пару слов про экранизации для тех, кому лень читать. Классическая советская Пырьева такая формальная, что скулы сводит от зевоты. Каст блестящий по именам, но они же старые, неприлично старые, Митя бы уже успел с каторги вернуться в этом возрасте. Признаться, даже досмотреть не смогла. А вот относительно новый сериал Юрия Мороза очень хорош – может, самую малость слишком подробный и иногда внезапно порезанный на серии (похоже, что монтировали по телепрограмме, а не по замыслу режиссера), но живой, и нервный, и страдательный весьма. И Грушенька просто огнь-женщина.

#БеспорядочнаяКлассика

Обещанная шутка. Мне в ней нравится даже не сама классификация, а серенький квадратик, потому что, ну правда, зачем требовать от Достоевского того, чем он не может быть. Хотя бы потому, что уже умер.

«Тобол. Много званых. Мало избранных», Алексей Иванов

Читая «Тобол» или начиная о нем говорить, никак не удержаться от сравнений с ивановским же «Сердцем пармы», сколь неотвязных, столь же и бесполезных. Неотвязных – потому что очень уж схожа тематика: освоение новых земель, колонизация, христианизация, цивилизация, про которую не понять, благо она или асфальтоукладочный каток, ни с чем и ни с кем не считающийся. Чудо архитектуры, которая позволяет одновременно познавать, присваивать и украшать мир. Чудо веры, которая дает верующему всё, во что бы он там себе ни верил.

Бесполезных – потому что отличий еще больше, и главное – исторический контекст, которого в «Тоболе» так много, что хочется сказать «слишком». Тобольск, да и шире Сибирь, XVIII века задокументированы не в пример лучше долетописной пармы XV века, среди персонажей «Тобола» проще перечислить тех, кто не является реальным историческим лицом. И вроде бы здорово: можно опираться на документы, оживлять героев учебников, мифологизировать настоящую жизнь, но монументальность проработанного материала местами подавляет роман. Желание охватить единым текстом все народы и события Сибири часто приводит Иванова в непролазные (для меня) дебри, где можно узнать, например, что «ханай-нойон Хонгор, прапрадед зайсанга, был признан всеми ойратами чулган-даргой», – и это знание, к сожалению, не пригодится для сюжета, с ним придется просто жить.

Многие герои, особенно из тех, кто попал в Сибирь недавно и не по своей воле, потрясены ее необъятностью, тем, что она «всё продолжается, всё тянется, всё не заканчивается, <…> неизбывная и неотвратимая, как Страшный суд». Местами книга производит пусть не такое сильное, но в чем-то сходное впечатление, кажется «несоразмерно, мучительно, угнетающе огромной».

Возможно, причина в нехватке героя, который, как сердцепармский князь Михаил – совершенно замечательный! – соединял бы в себе все сюжеты и линии, все сложности и страдания. Губернатор Гагарин слишком занят своими махинациями и только в финале, перед казнью, понимает, как дорога ему Сибирь. Тобольский архитектор и картограф Ремезов – личность действительно легендарная, но скорее гений места и летописец, чем герой в романном смысле. Присланный из Петербурга поручик Ваня Демарин, которого назначили в герои экранизации, хороший парень, но масштаб его личности никак не соответствует масштабу замысла.

Из «Тобола» очевидно, что Сибирь не измерить общим аршином и не понять, не увидев и не почувствовав. Но именно живой, настоящей, пусть даже в чем-то мучительной жизни роману и не хватает – в этот раз учебник оказался сильнее мифа.

📖
«Табберт уже успел заметить, что русские не любят каяться, но очень любят прощать кающихся. Причины этого очевидны. Когда у государства нет интереса к справедливости суда, а у виноватого нет денег для возмещения убытка пострадавшему, простить кающегося – единственный способ показать свое превосходство.»

#БеспорядочнаяРецензия

«Две недели в сентябре», Р. С. Шеррифф

Большинство попадавшихся мне аннотаций и рецензий на эту книгу можно свести к тому, что в ней на протяжении трехсот страниц ничего не происходит, и это очаровательно. В каком-то смысле это правда: Шеррифф весьма подробно рассказывает об отпуске семейства Стивенсов – уже немолодых мужа с женой и их детей, двух взрослых и одного помладше, – который, за мелкими исключениями, проходит ровно так, как они запланировали перед отъездом. Не очень зажиточные Стивенсы две недели проводят на остывающем после лета английском побережье, купаются, играют в мяч, вечерами гуляют по набережной и слушают оркестр. Действительно ничего особенно, можно бы удивиться, как книга «ни о чем» благополучно пережила сто лет и множество переизданий, но секрет успеха, кажется, так же прост, как и сюжет: Шеррифф пишет, во-первых, хорошо, во-вторых, с большой любовью к своим обычным героям, поэтому, пока в романе ничего не происходит, там происходит жизнь.

Отпуск для героев – главная отдушина и точка отсчета для всего следующего года. Семейство Стивенсов, постепенно прирастая детьми, уже больше двадцати лет ездит в один и тот же город, в один и тот же пансионат, чтобы ходить одними и теми же дорогами и замечать, как меняются они сами и мир вокруг них. Мистер Стивенс стареет и понимает, что амбициозные мечты его юности уже, скорее всего, не сбудутся; его сын Дик, в этом году окончивший школу, напротив, кипит идеями и уверен, что сможет их реализовать; старшая дочь Мэри впервые влюбляется; привычный пансионат медленно разрушается, хозяйке все тяжелее поддерживать порядок и удерживать постояльцев. Герои об этом не говорят, но весьма вероятно, что этот отпуск – последний в таком формате и таком составе, и уже поэтому он не может быть таким обычным, каким хочет казаться.

Лето – отличная метафора того, что все хорошее рано или поздно кончается, причем скорее рано. Для английской (может, шире – для англоязычной) литературы эта тема исключительно важна, особенно если речь идет об оказавшемся таким кратким промежутке между двумя Мировыми войнами. Роман Шерриффа написан в 1931-м, намеренных аллюзий на приближающийся конец времен у него, конечно, нет, но удержаться от мыслей об этом очень сложно, тем более начитавшись «Посредника» и «Искупления»; тем более держа в уме, что второй бестселлер Шерриффа, «Конец пути» – пьеса как раз о Первой Мировой, о том, как необратимо она поменяла людей.

Но если более поздние романы сознательно фокусируются на быстротечности и хрупкости лета и счастья, Шеррифф еще искренне радуется радости своих героев, их скромной благоустроенности и такому же скромному, но от того не менее ценному благородству, их взаимной любви, которая длится уже двадцать лет (в их случае уместнее сказать «двадцать сентябрей») и будет длиться дальше, как бы необратимо ни менялся мир.

📚
«В отпуске человек становится таким, каким он мог бы быть, каким он сумел бы быть, если бы вышло немного иначе. В отпуске все равны, все могут строить воздушные замки, не задумываясь о расходах и не обладая архитектурными талантами.»

#БеспорядочнаяРецензия

Фэнтези и искусство финала (1/2)

Триста лет тому назад обещала рассказать про бесконечное фэнтези, которое все еще продолжаю периодически почитывать. Не рассказывала потому, что ждала удачного момента: когда история окончательно сольется в ничто, и я рассержусь достаточно сильно, чтобы начать плеваться огнем. Момент пока не настал, но я же, в конце концов, не Джордж Мартин, чтобы годами обещать, но так ничего и не написать. К тому же мне попалась подходящая случаю цитата – вполне можно расценивать как знак:
«Если бы все трилогии фэнтези состояли всего из двух книг, мир от этого хуже бы не стал». («Трилогия Мёрдстоуна», Мэл Пит)

Я бы вынесла за скобки этой цитаты «Властелина Колец», но это ровно тот случай, когда исключение подтверждает правило и даже объясняет суть проблемы: у Толкиена изначально был план, завязка, развитие сюжета и – особенно важно! – развязка, и история следует этому плану. Все возникающие «посторонние» герои оказываются зачем-нибудь нужны, все линии аккуратно закрываются в финале – всё хорошо и государь на троне.

Многие фантастические и фэнтезийные трилогии (а тем более тетралогии, пенталогии и такие -логии, к которым и числительного правильного не подобрать) выглядят так, как будто автор не совсем в курсе, чем всё это могло бы закончиться. Или был в курсе, когда начинал, но первая книга раскупилась слишком хорошо, и запланированная серия раздулась, расползлась за окраины изначального мира, непомерно приросла героями, каждый из которых лезет на первый план. Говоря грубо, у Толкиена была цель и путь к цели, а у иных других популярных историй цель потерялась, и остался только путь.

Взять того же Мартина. Вполне очевидно, что финал у него есть, и лично я продолжаю надеяться, что не такой идиотский, как в сериале. Все начиналось бодро и кроваво, с отличными продажами, активным обсуждением, растущим фандомом, правами у HBO – и #чтотопошлонетак. Захотелось подержать интригу после убийства Джона Сноу, про которого было изначально понятно, что уж он-то точно никуда не денется, и действие следующей – такой же толстой, как и предыдущие! – книги переместилось в какие-то непонятные пустыни, к героям, которые до тех пор упоминались только в назывном порядке. Если писатель неплох – а Мартин очень даже неплох – к новым героям тоже проникаешься симпатией, и получается, что линий, которые надо как-то разрешать в финале, становится больше, как и событий на единицу времени, потому что они происходят уже не в трех местах параллельно, а в тринадцати. Главные герои появляются все реже, второстепенные становятся все главнее, неизбежный конец кажется все менее и менее неизбежным. Последняя книга уже на стадии обещаний делится на две части, или на три, или на пять – верный знак, что происходит что-то недоброе.

Пару лет назад я читала поначалу замечательную трилогию Наталии Осояну с ужасающим названием «Дети Великого шторма». В придуманном Осояну мире морей больше, чем суши, и там традиционно правят мореплаватели. Нюанс в том, что корабли, точнее, фрегаты – живые существа, и будущему капитану нужно поймать себе маленькую лодочку, приручить ее, и управлять не с помощью снастей, а силой воли. В центральном королевстве, само собой, что-то прогнило, где-то на окраинах закипает что-то революционное, главный герой, само собой, выдающийся капитан и полон таинственных загадок, героиня до начала истории ни разу не была в море и на корабле оказалась случайно. Также в наличии немного магии и поиск легендарных могущественных артефактов. В ситуации периодически возвращающихся локдаунов это читалось на одном дыхании.

Фэнтези и искусство финала (2/2)

В первой книге все было отлично. За чтением второй меня стали мучить смутные сомнения, что история состоит из бесконечной завязки, которая даже не пытается двигаться в направлении развития и финала: герои всё появлялись, тайны накапливались, а не раскрывались, артефакты категорически не желали отыскиваться. Третью книгу, которую я читала, логично, позже других, я помню хуже всего: кажется, там случился перекос в сторону революционных настроений, на артефакты все окончательно забили, а таланты загадочного героя превзошли всяческое разумение. Для того, чтобы уложиться в запланированные три книги, Осояну устроила буквально вселенскую бурю, в которой погибли и злодеи, и главные герои, и все оставшиеся нераскрытыми тайны, и мои надежды на удачное завершение истории. Было очень обидно.

Но у Осояну есть хотя бы такой финал – уже достижение, как бы тупо это ни звучало. В серии, которую я почитываю сейчас, книг уже шестнадцать что ли, и конец пока не предвидится. Это «Этерна» Веры Камши, и вляпалась я в нее, благодаря суперагрессивно раскрученному фильму (пилоту?) «Кинопоиска», который честнее всего назвать ненормально длинным тизером. Из него практически ничего невозможно понять, но создается впечатление, что дальше чота будет – в целом, так и есть. В первой книге все было отлично и даже лучше: сумасшедшая приключенческая динамика, бесконечное количество непримиримых конфликтов, сюжетные повороты, о которых хочется немедленно кому-нибудь рассказать, битвы, дуэли, проклятия, прекрасные дамы, галантные кавалеры и льющееся рекой вино. И так было даже не в одной книге, а примерно в трех-четырех.

У Камши определенно есть вкус: части, написанные от лица разных героев, можно узнать по стилю и характерным словечкам; в первых книгах остроумно подобраны эпиграфы – афоризмы Ларошфуко отлично подходят и к бесконечной позиционной войне, и к дворцовым интригам, а цитаты из Лорки, сами по себе красивые, обыгрываются в романсах главного героя (ладно, одного из главных, но точно самого классного). Но временами, особенно когда включается мистика, вкус отказывает, и случаются почти графоманские куски с переизбытком слов и напрочь запутавшимся в них сюжетом. В такие моменты я готова все бросить, но они ни разу не продлились настолько долго, чтобы я окончательно решилась. То же и с героями: только я соберусь ругаться на появление очередного, уж теперь наверняка ненужного, как понимаю, что он мне вообще-то нравится. И опять включается сериальный стокгольмский синдром, когда «надо досмотреть, чтобы узнать, чем это закончится». В этом, пожалуй, тоже есть своеобразное мастерство, хотя я бы предпочла мастерство разрешения сюжета.

Есть, конечно, и еще одно: я начинала читать «Этерну» в марте прошлого года, в мрачноватом настроении, которое усугублялось внезапно возникшей необходимостью таскаться по собеседованиям. Так вот я была вполне готова прокатиться на другой конец Москвы на очную встречу, только чтобы почитать подольше. Это именно тот эскапизм, которого ждут от фэнтези, и как бы я ни ругалась на седьмой том из восьми частей, я искренне благодарна Камше и ее одному из главных героев, байронический цинизм и неотразимая неотразимость которого не только отлично развлекали, но в каком-то смысле даже давали опору во дни сомнений и тягостных раздумий.

#БеспорядочныеРазмышления

«Та сторона, где ветер», Владислав Крапивин

С детским книгами (по крайней мере в доинтернетные времена) очень интересно: ты читал то, что было дома или в ближайшей библиотеке, а про остальное с высокой долей вероятности даже не слышал. Есть, например, офигеннейший «Тим Таллер», про которого добрая половина моих знакомых считает, что я его только что придумала. А я пару лет назад впервые услышала о Юзе Алешковском, который, говорят, известен на уровне Драгунского с его Дениской. С Крапивиным примерно так же: кто-то в детстве перечитал миллион его повестей, кто-то не знает о его существовании. Я узнала уже во взрослом возрасте и запоем прочитала все, что нашла из серии про «Великий кристалл», к финалу ужасно жалея, что больше не будет даже какого-нибудь маленького рассказика. Это в основном приключенческие истории о детях и подростках, но с классным фантастическим допущением о существовании множества миров – граней того самого Великого кристалла, – между которыми можно перемещаться через определенные точки.

В «Стороне, где ветер» ничего фантастического нет, но есть такие же, самые любимые крапивинские герои – неугомонные мальчишки, которым не нужны параллельные миры, чтобы найти себе приключений и подвигов. Бескомпромиссно честные и временами сами от этой бескомпромиссности страдающие, мечтатели – но не такие, которые созерцают и размышляют, а такие, которые немедленно берутся свою мечту воплощать подручными средствами. Которые расстраиваются из-за школьных двоек только потому, что мама точно не даст рубль, и не получится купить «разноцветные, как сказка, марки королевства Бурунди». Которые видят в сохнущих на ветру простынях паруса трехмачтового фрегата и сразу представляют, как «на мостике капитан в промокшей треуголке кричит в медный рупор красивые испанские ругательства». Которые на родительский вопрос: «Не пора ли стать серьезнее?» – искренне удивляются: «Зачем?»

Время действия большинства крапивинских книг – лето, каникулы, когда много свободного времени, дни долгие, небо высокое, ветра лучше всего подходят для запуска воздушных змеев, а река так и манит соорудить лодку и отправиться в плавание. Читать про это летом, глядя в такое же небо и ощущая те самые ветра, особенно приятно. Фантазии своих героев Крапивин воспринимает исключительно серьезно, с уверенностью, что именно из таких ребят вырастут взрослые, которые будут менять мир к лучшему. Потому что, даже сталкиваясь с вполне реальными, не вымышленными и нисколько не веселыми проблемами, они не отступают, а стараются помочь – теми же подручным средствами. Потому что неприятности друзей волнуют их больше, чем свои, а самое важное человеческое качество – неравнодушие к тому, что происходит вокруг.

🪁
«Всё зависит от настроения. Можно сказать про такую погоду – слякоть, а можно и по-другому: циклон с зюйд-веста, несущий штормовую облачность и порывистые дожди. От таких слов гуденье ветра делается радостным и торжественным, а случайные проблески солнца напоминают вспышки праздничного салюта.»

#БеспорядочнаяРецензия

«Чернильно-черное сердце», Роберт Гэлбрэйт (aka Джоан Роулинг)

Бойтесь своих желаний: когда я говорила, что не хочу больше читать Гэлбрэйта в переводе Елены Петровой, я, конечно, имела в виду не совсем это, но теперь волей-неволей пришлось осваивать девятьсот страниц в оригинале. Роулинг под всеми именами не изменяет себе и сохраняет привычку писать каждую следующую книгу в серии длиннее предыдущей, так что историю про религиозную секту, анонсированную уже на сентябрь, я жду, но с некоторой опаской.

Иронично, что без официального перевода осталась (пока по крайней мере) именно эта книга: она написана несложно, но ставит перед переводчиком нетривиальную задачу. Страйк и его партнерша Робин Элакотт расследуют убийство художницы Эдди Ледвелл, создательницы суперпопулярного мультсериала «Чернильно-черное сердце». Изначально нарисованный буквально на коленке, мульт быстро стал культовым, оброс обширным и очень активным фандомом. Пара фанатов создала по мотивам онлайн-игру, и тут произошло великое разделение на труЪ и не труЪ. Ледвелл стала развивать и монетизировать мультфильм, продала права «Нетфликсу», обсуждала возможности съемок полнометражного фильма. Один из создателей игры – бесплатной! – начал критиковать ее за жадность, а потом и откровенно травить. Детективам, да и вообще всем, понятно, что убийцу нужно искать в игре, но ее главное правило – полная анонимность и запрет на любую личную информацию.

Здесь, собственно, и подвох для переводчика: участники не представляют, кто скрывается за никами, но там, где в английском персонаж говорит о себе «I did», в русском появляется мужской или женский род: «сделал» или «сделала», а это по меркам игры уже палево. Можно, конечно, заставить всех игроков писать о себе только во множественном числе или только в настоящем времени, но это, кажется, будет выглядеть слишком параноидально даже для параноидальных фанатов. А есть же еще прилагательные. В общем, Елена Петрова облегченно вздохнула, поняв, что ей не придется думать об этом вотпрямщас.

А книга хорошая, пожалуй, лучше «Дурной крови» – более актуальная что ли. Кому как не Роулинг знать, каково это, когда против тебя ополчаются люди, которые еще вчера были готовы носить на руках, как ветрена любовь фанатов и как они лучше знают, что тебе надо было написать, сказать и сделать. Как частная, случайная обида превращается в твиттерный тренд, миллионный хештег, крестовый поход за всё хорошее. Как стремительно, от одного анонимного вброса, разжимается пружина хейта, которая может ударить по реальному живому человеку. Кстати, сериал про «Страйка», очень симпатичный, от греха подальше прикрыли, пока по крайней мере.

Детективы Роулинг больше про наблюдение, чем про экшен, и в «Чернильно-черном сердце» тоже много разговоров, рассуждений, но в этом есть своеобразная прелесть: можно почувствовать себя почти полноправным участником расследования, вместе с героями сопоставлять факты и решать, кто из весьма своеобразных богемных подозреваемых больше похож на одержимого. Еще в книге ожидаемо много повестки, ущемляемых меньшинств, попыток добиться такого счастья для всех, чтобы никто не ушел обиженным. И позиция Роулинг в этом вопросе кажется приятно взвешенной: она не вписывается в поддержку всей социальной справедливости разом, скорее приглашает к обсуждению. Обращает внимание, как разительно могут отличаться онлайн- и офлайн-личности, как легко в условиях интернет-анонимности прикрывать общественно-одобряемым поведением свои мерзенькие устремления.

📓
«Я-то никогда не думала, что с героями что-то не в порядке, но потом почитала, что люди о них говорят, – и ну да, это в целом похоже на правду.»

#БеспорядочнаяРецензия

«Просто Маса», Борис Акунин

Читая, иногда, нового Акунина, я расстраиваюсь: по каждой книге из фандоринского цикла, начиная, наверное, с «Весь мир – театр», я замечаю, как стареют герой и автор, и понимаю, что не молодею тоже. Для меня это, наверное, пока не так принципиально (ну или я так себя утешаю), но ощущение все равно огорчительно некомфортное. Сам Акунин в интервью часто говорит, что это сознательный выбор, что его герой не Джеймс Бонд, который может оставаться молодым на протяжении пятидесяти лет, что ему важнее показать, как Фандорин меняется, превращается из супермена в зануду персонажа рефлексирующего, что он подустал от фандоринской неуязвимости и все больше проникается симпатией к более человечному Масе. И вот после смерти непрощающегося Эраста Петровича, Маса удостоился персонального романа.

Роман этот странный. В нем есть формальные признаки детектива, точнее, несколько отдельных расследований (одно даже с Фандориным, из воспоминания), есть как будто типично акунинский микс из сложновыдуманных преступлений, политических интриг, пересекающихся интересов и конкурирующих представлений о благе, общественном и личном, есть драки и перестрелки. Но на выходе получаются бракованные елочные игрушки из анекдота: выглядят, как настоящие, но не радуют. Иронично, кстати, что в истории много золота, которое на поверку оказывается фальшивым.

Акунин как будто перебирает прошлые, коронные, темы, но из-за этого разрыв между «тогда» и «сейчас» только заметнее. Есть мотив возвращения на родину, но вместо динамики «Смерти Ахиллеса» – бесконечные рассуждения о судьбе и сущности этой самой родины. Есть активно противостоящие политические группировки, но вместо горячности «Статского советника» – унылая убежденность в своей правоте. Есть вор-затейник, но вместо бойкого, переполненного жизнью Пикового валета – шаблонная и уставшая от жизни фам фаталь. Есть японский колорит, такой густой, что ложку не провернешь, но вместо красочной экзотики «Алмазной колесницы» – энциклопедические справки. Хотя, может быть, проблема в том, что вместо Фандорина, который, называя себя «благородным мужем», обозначал идеал почти недостижимый, – просто Маса, который называет себя «благородным ронином» на каких-то слишком уж серьезных щах.

Якобы неуязвимый Эраст Петрович остро воспринимал несправедливость мира, и Акунин умел показать его боль, даже когда (всегда) рассказчиком был кто-то другой. После каждой книги в голове оставалась как будто заноза: опять что-то не так, опять вместо джеймсбондовского хэппи-энда подсунули какой-то реализм, чтоб он провалился совсем. С человечного Масы жизнь стекает, как вода с гуся: он повторяет, что переживает, но это, откровенно говоря, не слишком заметно, свои ошибки, в том числе довольно глупые, он принимает с неколебимым спокойствием. Буддийская философия? Да, может быть. Еще раз с фандоринским несмирением убедилась, что буддизм – это не мое.

А может быть, дело даже не в этом. Акунин не изменил себе и в том, что его герой должен «случайно» оказаться эпицентре большого исторического события, поэтому Маса попадает в Японию 1 сентября 1923 года, в день одного из самых разрушительных землетрясений, почти полностью уничтоживших Йокогаму и Токио. И вот пока он бродил по руинам, с трудом узнавая места своей юности, у меня в голове застучало – да так и не отвязалось за все время чтения:
По несчастью, или к счастью,
Истина проста:
Никогда не возвращайся
В прежние места.
Даже если пепелище
Выглядит вполне,
Не найти того, что ищем,
Ни тебе, ни мне.
Ну или я просто никогда не любила Масу так сильно, как Акунин. Уже и не полюблю. Будда с ним.

📖
«Демократия закончилась. По наблюдениям Масы, никто по ней особенно не тосковал. По чистым и прямым улицам столицы, украшенным бело-красными флагами, цветочными гирляндами, многоцветными рекламами, разгуливали нарядные подданные сумасшедшего императора, радовались жизни.» Ну-ну.

#БеспорядочнаяРецензия

Засим остаюсь ощущать себя постаревшей и брюзгливой и ностальгировать по тому, что тоже уже не найти, — по любимому, из старого издания, которое закончилось в тот несчастный момент, когда Акунин познакомился с художником Игорем Сакуровым и решил, что фандориану очень украсят иллюстрации. По черным покетбукам на уличных развалах, по коллажам Макса Эрнста на обложке и тем временам, когда бумага была дешевой и желтой, поля — узкими, шрифт — мелким, клей рассыхался, зато преступления совершались и раскрывались с изяществом и вкусом.

«Нашествие», Юлия Яковлева

У этого романа есть две проблемы (и кажется, они связаны). Во-первых, не очень удачное название. Даже если оставить в стороне возможные – и вообще совсем неправильные – ассоциации с рок-запоями в тверской глуши и думать про нашествие в более общем смысле, ничего похожего до, наверное, последней четверти романа не происходит. В мае 1812 года, когда разворачивается действие, Наполеона, конечно, уже обсуждают, но вяло, как перспективу туманную и даже скорее воображаемую. Во-вторых, «Нашествие» заканчивается категорически ничем, как верно замечено, как будто ты читал-читал и бросил где-то на середине. Искренне надеюсь, что это не косяк, а клифхэнгер, и «второй сезон», заодно полнее раскрывающий суть названия, все-таки будет, хотя информации пока нет.

Происходящее в романе вообще очень похоже на сериал, как если бы «Войну и мир» снимали в стиле «Бриджертонов» – ярко, костюмно и с попсовым саундтреком. Смоленское общество осуждает старого князя Болконского, который засел в своих Лысых горах и терзает несчастную дочь, и передает петербургские слухи о неудачной женитьбе нелепого графа Безухова, а в лесу полковника Бурмина находят жестоко убитых мужиков. Бурмин, да, тот самый, из пушкинской «Метели». Почти тот. Яковлева пишет про Смоленскую губернию XIX века, но у нее это пространство в первую очередь не историческое, а литературное, населенное, извините за выражение, знакомыми с (позднего) детства героями.

Это не стилизация в сорокинском (или даже раннеакунинском) смысле слова, всерьез предположить, что роман написан в дореволюционной России, невозможно, но такой цели, похоже, и не было. Яковлева пишет китчево, заставляя вспомнить об упоительных вечерах с вальсом Шуберта и хрустом французской булки, и сама же иронизирует над этим, когда в сознании взволнованной героини «бал, плечи дам, прически, бакенбарды, ордена, фраки, веера, клоки музыки, смешки, голоса» распадаются «в пестрый подвижный сор без смысла и порядка». При желании можно увидеть и Диккенса – в описании заезжего, по-своему даже обаятельного афериста, и Остин – в салонных афоризмах, типа: «Многое можно простить романтическому герою, но не бедность», и наверняка кого-то еще, просто этих я люблю больше и знаю лучше. Хороший прием: читатели любят читать про чтение.

Но главный кунштюк даже не в этом: тот да не тот Бурмин из-под Аустерлица вернулся оборотнем – вся зараза с Запада идет, ну что ты будешь делать. И оборотень это не сумеречно-романтический, который превращается по собственному желанию, в шикарного волка с мощными лапищами, а психологический что ли. Оборотничество у Яковлевой что-то вроде ПТСР: Бурмин с войны вернулся сам не свой, как с этим дальше жить – непонятно, и даже толком рассказать никому нельзя. И тема эта заявлена интересно, но не раскрыта, как ничего вообще толком не раскрыто. Все герои начинают разбегаться из Смоленска от нашествия (вот теперь уже да) французской армии, но черт знает, добегут ли, куда и как. И если продолжения не будет, то я, право слово, обижусь, сильно и искренне. А если будет, то несите, пожалуйста: тизеры, трейлеры – я на все согласна, и по серии по главе в неделю готова продолжение читать. Совершенная дичь. Замечательная.

📖 цитата как раз под стать финалу
«От этого холодного душа Норов настолько ошалел, что учтиво поклонился: ей, потом Бурмину. Пробормотал что-то, напоминавшее то ли “пошли на хер”, то ли “премного благодарю”, то ли “это не кончено”. И удалился.»

#БеспорядочнаяРецензия

Решила было, что в этом году странного нетематического поста не будет (а за четыре года, можно сказать, наметилась традиция), но на прошлой неделе сходила в театр Вахтангова на «Бег» в постановке Бутусова, и у меня… не то чтобы подгорает, но родилось несколько мыслей.

Во-первых, про то, что хороший режиссер хорош в первую очередь тем, что умеет вытягивать из актеров жилы всё лучшее, чего не всегда и ожидаешь от них. Мне мягко говоря не все и не всегда нравятся в вахтанговском, но именно в «Беге» актеры исключительно хороши, и вызывают неимоверное уважение: интенсивность происходящего зашкаливает, четыре часа все носятся по сцене, танцуют, поют, читают стихи, иногда даже вспоминают про булгаковский текст. Можно поругаться на суматоху, но носятся-то не просто так, а в строгом соответствии со сложным режиссерским замыслом, это всё нужно запомнить, отрепетировать и вспоминать раз в месяц примерно. Не представляю, как они это делают.

Можно, кстати, спросить, стоит ли вообще в «Беге» петь и танцевать. И из этого как раз следует мое «во-вторых»: вы не думали, что иногда нам больше дают те, с кем мы не согласны? Я это как-то очень остро осознала, потому что два дня после спектакля препиралась с воображаемым Бутусовым и, пока перечисляла все, что он сделал, по-моему, не так, поняла для себя что-то новое.

Вот генерал Чарнота, например. У Бутусова в первой половине спектакля он существует чисто номинально, почти ничего не говорит, и только из-за его отсутствия я поняла, как мне его не хватает. Начинается же с того, как на каком-то крымском полустанке сидит генерал Хлудов, общается с повешенным солдатом и до жути безразлично приказывает расстрелять всех, кто чего-то от него хочет (а от него все чего-то хотят). И вот в это царство мертвых врывается Чарнота, на коне и с музыкой, и смешно ругается на какого-то неизвестного Барабанчикова, из-за которого ему – боевому генералу! – пришлось изображать беременную бабу, и отбивает Серафиму у контрразведки просто потому, что не выносит контрразведку, и называет Хлудова «Романом», как будто он обычный живой человек. С Чарнотой на богом забытый (буквально) вокзал приходит жизнь. Поэтому так больно потом видеть его в Константинополе, спускающим деньги на бегах тараканьего царя Артура. Никогда не думала об этом так много, как после спектакля, в котором ничего этого не было.

Тут было бы неплохо сделать какой-то глубокомысленный вывод, но у меня его нет. Спасибо всем, кто со мной спорит: благодаря вам и воображаемым беседам с вами я становлюсь с каждым годом лучше и умнее (но это не точно).