«Та сторона, где ветер», Владислав Крапивин
С детским книгами (по крайней мере в доинтернетные времена) очень интересно: ты читал то, что было дома или в ближайшей библиотеке, а про остальное с высокой долей вероятности даже не слышал. Есть, например, офигеннейший «Тим Таллер», про которого добрая половина моих знакомых считает, что я его только что придумала. А я пару лет назад впервые услышала о Юзе Алешковском, который, говорят, известен на уровне Драгунского с его Дениской. С Крапивиным примерно так же: кто-то в детстве перечитал миллион его повестей, кто-то не знает о его существовании. Я узнала уже во взрослом возрасте и запоем прочитала все, что нашла из серии про «Великий кристалл», к финалу ужасно жалея, что больше не будет даже какого-нибудь маленького рассказика. Это в основном приключенческие истории о детях и подростках, но с классным фантастическим допущением о существовании множества миров – граней того самого Великого кристалла, – между которыми можно перемещаться через определенные точки.
В «Стороне, где ветер» ничего фантастического нет, но есть такие же, самые любимые крапивинские герои – неугомонные мальчишки, которым не нужны параллельные миры, чтобы найти себе приключений и подвигов. Бескомпромиссно честные и временами сами от этой бескомпромиссности страдающие, мечтатели – но не такие, которые созерцают и размышляют, а такие, которые немедленно берутся свою мечту воплощать подручными средствами. Которые расстраиваются из-за школьных двоек только потому, что мама точно не даст рубль, и не получится купить «разноцветные, как сказка, марки королевства Бурунди». Которые видят в сохнущих на ветру простынях паруса трехмачтового фрегата и сразу представляют, как «на мостике капитан в промокшей треуголке кричит в медный рупор красивые испанские ругательства». Которые на родительский вопрос: «Не пора ли стать серьезнее?» – искренне удивляются: «Зачем?»
Время действия большинства крапивинских книг – лето, каникулы, когда много свободного времени, дни долгие, небо высокое, ветра лучше всего подходят для запуска воздушных змеев, а река так и манит соорудить лодку и отправиться в плавание. Читать про это летом, глядя в такое же небо и ощущая те самые ветра, особенно приятно. Фантазии своих героев Крапивин воспринимает исключительно серьезно, с уверенностью, что именно из таких ребят вырастут взрослые, которые будут менять мир к лучшему. Потому что, даже сталкиваясь с вполне реальными, не вымышленными и нисколько не веселыми проблемами, они не отступают, а стараются помочь – теми же подручным средствами. Потому что неприятности друзей волнуют их больше, чем свои, а самое важное человеческое качество – неравнодушие к тому, что происходит вокруг.
🪁
«Всё зависит от настроения. Можно сказать про такую погоду – слякоть, а можно и по-другому: циклон с зюйд-веста, несущий штормовую облачность и порывистые дожди. От таких слов гуденье ветра делается радостным и торжественным, а случайные проблески солнца напоминают вспышки праздничного салюта.»
#БеспорядочнаяРецензия
С детским книгами (по крайней мере в доинтернетные времена) очень интересно: ты читал то, что было дома или в ближайшей библиотеке, а про остальное с высокой долей вероятности даже не слышал. Есть, например, офигеннейший «Тим Таллер», про которого добрая половина моих знакомых считает, что я его только что придумала. А я пару лет назад впервые услышала о Юзе Алешковском, который, говорят, известен на уровне Драгунского с его Дениской. С Крапивиным примерно так же: кто-то в детстве перечитал миллион его повестей, кто-то не знает о его существовании. Я узнала уже во взрослом возрасте и запоем прочитала все, что нашла из серии про «Великий кристалл», к финалу ужасно жалея, что больше не будет даже какого-нибудь маленького рассказика. Это в основном приключенческие истории о детях и подростках, но с классным фантастическим допущением о существовании множества миров – граней того самого Великого кристалла, – между которыми можно перемещаться через определенные точки.
В «Стороне, где ветер» ничего фантастического нет, но есть такие же, самые любимые крапивинские герои – неугомонные мальчишки, которым не нужны параллельные миры, чтобы найти себе приключений и подвигов. Бескомпромиссно честные и временами сами от этой бескомпромиссности страдающие, мечтатели – но не такие, которые созерцают и размышляют, а такие, которые немедленно берутся свою мечту воплощать подручными средствами. Которые расстраиваются из-за школьных двоек только потому, что мама точно не даст рубль, и не получится купить «разноцветные, как сказка, марки королевства Бурунди». Которые видят в сохнущих на ветру простынях паруса трехмачтового фрегата и сразу представляют, как «на мостике капитан в промокшей треуголке кричит в медный рупор красивые испанские ругательства». Которые на родительский вопрос: «Не пора ли стать серьезнее?» – искренне удивляются: «Зачем?»
Время действия большинства крапивинских книг – лето, каникулы, когда много свободного времени, дни долгие, небо высокое, ветра лучше всего подходят для запуска воздушных змеев, а река так и манит соорудить лодку и отправиться в плавание. Читать про это летом, глядя в такое же небо и ощущая те самые ветра, особенно приятно. Фантазии своих героев Крапивин воспринимает исключительно серьезно, с уверенностью, что именно из таких ребят вырастут взрослые, которые будут менять мир к лучшему. Потому что, даже сталкиваясь с вполне реальными, не вымышленными и нисколько не веселыми проблемами, они не отступают, а стараются помочь – теми же подручным средствами. Потому что неприятности друзей волнуют их больше, чем свои, а самое важное человеческое качество – неравнодушие к тому, что происходит вокруг.
🪁
«Всё зависит от настроения. Можно сказать про такую погоду – слякоть, а можно и по-другому: циклон с зюйд-веста, несущий штормовую облачность и порывистые дожди. От таких слов гуденье ветра делается радостным и торжественным, а случайные проблески солнца напоминают вспышки праздничного салюта.»
#БеспорядочнаяРецензия
👍12
«Чернильно-черное сердце», Роберт Гэлбрэйт (aka Джоан Роулинг)
Бойтесь своих желаний: когда я говорила, что не хочу больше читать Гэлбрэйта в переводе Елены Петровой, я, конечно, имела в виду не совсем это, но теперь волей-неволей пришлось осваивать девятьсот страниц в оригинале. Роулинг под всеми именами не изменяет себе и сохраняет привычку писать каждую следующую книгу в серии длиннее предыдущей, так что историю про религиозную секту, анонсированную уже на сентябрь, я жду, но с некоторой опаской.
Иронично, что без официального перевода осталась (пока по крайней мере) именно эта книга: она написана несложно, но ставит перед переводчиком нетривиальную задачу. Страйк и его партнерша Робин Элакотт расследуют убийство художницы Эдди Ледвелл, создательницы суперпопулярного мультсериала «Чернильно-черное сердце». Изначально нарисованный буквально на коленке, мульт быстро стал культовым, оброс обширным и очень активным фандомом. Пара фанатов создала по мотивам онлайн-игру, и тут произошло великое разделение на труЪ и не труЪ. Ледвелл стала развивать и монетизировать мультфильм, продала права «Нетфликсу», обсуждала возможности съемок полнометражного фильма. Один из создателей игры – бесплатной! – начал критиковать ее за жадность, а потом и откровенно травить. Детективам, да и вообще всем, понятно, что убийцу нужно искать в игре, но ее главное правило – полная анонимность и запрет на любую личную информацию.
Здесь, собственно, и подвох для переводчика: участники не представляют, кто скрывается за никами, но там, где в английском персонаж говорит о себе «I did», в русском появляется мужской или женский род: «сделал» или «сделала», а это по меркам игры уже палево. Можно, конечно, заставить всех игроков писать о себе только во множественном числе или только в настоящем времени, но это, кажется, будет выглядеть слишком параноидально даже для параноидальных фанатов. А есть же еще прилагательные. В общем, Елена Петрова облегченно вздохнула, поняв, что ей не придется думать об этом вотпрямщас.
А книга хорошая, пожалуй, лучше «Дурной крови» – более актуальная что ли. Кому как не Роулинг знать, каково это, когда против тебя ополчаются люди, которые еще вчера были готовы носить на руках, как ветрена любовь фанатов и как они лучше знают, что тебе надо было написать, сказать и сделать. Как частная, случайная обида превращается в твиттерный тренд, миллионный хештег, крестовый поход за всё хорошее. Как стремительно, от одного анонимного вброса, разжимается пружина хейта, которая может ударить по реальному живому человеку. Кстати, сериал про «Страйка», очень симпатичный, от греха подальше прикрыли, пока по крайней мере.
Детективы Роулинг больше про наблюдение, чем про экшен, и в «Чернильно-черном сердце» тоже много разговоров, рассуждений, но в этом есть своеобразная прелесть: можно почувствовать себя почти полноправным участником расследования, вместе с героями сопоставлять факты и решать, кто из весьма своеобразных богемных подозреваемых больше похож на одержимого. Еще в книге ожидаемо много повестки, ущемляемых меньшинств, попыток добиться такого счастья для всех, чтобы никто не ушел обиженным. И позиция Роулинг в этом вопросе кажется приятно взвешенной: она не вписывается в поддержку всей социальной справедливости разом, скорее приглашает к обсуждению. Обращает внимание, как разительно могут отличаться онлайн- и офлайн-личности, как легко в условиях интернет-анонимности прикрывать общественно-одобряемым поведением свои мерзенькие устремления.
📓
«Я-то никогда не думала, что с героями что-то не в порядке, но потом почитала, что люди о них говорят, – и ну да, это в целом похоже на правду.»
#БеспорядочнаяРецензия
Бойтесь своих желаний: когда я говорила, что не хочу больше читать Гэлбрэйта в переводе Елены Петровой, я, конечно, имела в виду не совсем это, но теперь волей-неволей пришлось осваивать девятьсот страниц в оригинале. Роулинг под всеми именами не изменяет себе и сохраняет привычку писать каждую следующую книгу в серии длиннее предыдущей, так что историю про религиозную секту, анонсированную уже на сентябрь, я жду, но с некоторой опаской.
Иронично, что без официального перевода осталась (пока по крайней мере) именно эта книга: она написана несложно, но ставит перед переводчиком нетривиальную задачу. Страйк и его партнерша Робин Элакотт расследуют убийство художницы Эдди Ледвелл, создательницы суперпопулярного мультсериала «Чернильно-черное сердце». Изначально нарисованный буквально на коленке, мульт быстро стал культовым, оброс обширным и очень активным фандомом. Пара фанатов создала по мотивам онлайн-игру, и тут произошло великое разделение на труЪ и не труЪ. Ледвелл стала развивать и монетизировать мультфильм, продала права «Нетфликсу», обсуждала возможности съемок полнометражного фильма. Один из создателей игры – бесплатной! – начал критиковать ее за жадность, а потом и откровенно травить. Детективам, да и вообще всем, понятно, что убийцу нужно искать в игре, но ее главное правило – полная анонимность и запрет на любую личную информацию.
Здесь, собственно, и подвох для переводчика: участники не представляют, кто скрывается за никами, но там, где в английском персонаж говорит о себе «I did», в русском появляется мужской или женский род: «сделал» или «сделала», а это по меркам игры уже палево. Можно, конечно, заставить всех игроков писать о себе только во множественном числе или только в настоящем времени, но это, кажется, будет выглядеть слишком параноидально даже для параноидальных фанатов. А есть же еще прилагательные. В общем, Елена Петрова облегченно вздохнула, поняв, что ей не придется думать об этом вотпрямщас.
А книга хорошая, пожалуй, лучше «Дурной крови» – более актуальная что ли. Кому как не Роулинг знать, каково это, когда против тебя ополчаются люди, которые еще вчера были готовы носить на руках, как ветрена любовь фанатов и как они лучше знают, что тебе надо было написать, сказать и сделать. Как частная, случайная обида превращается в твиттерный тренд, миллионный хештег, крестовый поход за всё хорошее. Как стремительно, от одного анонимного вброса, разжимается пружина хейта, которая может ударить по реальному живому человеку. Кстати, сериал про «Страйка», очень симпатичный, от греха подальше прикрыли, пока по крайней мере.
Детективы Роулинг больше про наблюдение, чем про экшен, и в «Чернильно-черном сердце» тоже много разговоров, рассуждений, но в этом есть своеобразная прелесть: можно почувствовать себя почти полноправным участником расследования, вместе с героями сопоставлять факты и решать, кто из весьма своеобразных богемных подозреваемых больше похож на одержимого. Еще в книге ожидаемо много повестки, ущемляемых меньшинств, попыток добиться такого счастья для всех, чтобы никто не ушел обиженным. И позиция Роулинг в этом вопросе кажется приятно взвешенной: она не вписывается в поддержку всей социальной справедливости разом, скорее приглашает к обсуждению. Обращает внимание, как разительно могут отличаться онлайн- и офлайн-личности, как легко в условиях интернет-анонимности прикрывать общественно-одобряемым поведением свои мерзенькие устремления.
📓
«Я-то никогда не думала, что с героями что-то не в порядке, но потом почитала, что люди о них говорят, – и ну да, это в целом похоже на правду.»
#БеспорядочнаяРецензия
👍3
«Просто Маса», Борис Акунин
Читая, иногда, нового Акунина, я расстраиваюсь: по каждой книге из фандоринского цикла, начиная, наверное, с «Весь мир – театр», я замечаю, как стареют герой и автор, и понимаю, что не молодею тоже. Для меня это, наверное, пока не так принципиально (ну или я так себя утешаю), но ощущение все равно огорчительно некомфортное. Сам Акунин в интервью часто говорит, что это сознательный выбор, что его герой не Джеймс Бонд, который может оставаться молодым на протяжении пятидесяти лет, что ему важнее показать, как Фандорин меняется, превращается из супермена взануду персонажа рефлексирующего, что он подустал от фандоринской неуязвимости и все больше проникается симпатией к более человечному Масе. И вот после смерти непрощающегося Эраста Петровича, Маса удостоился персонального романа.
Роман этот странный. В нем есть формальные признаки детектива, точнее, несколько отдельных расследований (одно даже с Фандориным, из воспоминания), есть как будто типично акунинский микс из сложновыдуманных преступлений, политических интриг, пересекающихся интересов и конкурирующих представлений о благе, общественном и личном, есть драки и перестрелки. Но на выходе получаются бракованные елочные игрушки из анекдота: выглядят, как настоящие, но не радуют. Иронично, кстати, что в истории много золота, которое на поверку оказывается фальшивым.
Акунин как будто перебирает прошлые, коронные, темы, но из-за этого разрыв между «тогда» и «сейчас» только заметнее. Есть мотив возвращения на родину, но вместо динамики «Смерти Ахиллеса» – бесконечные рассуждения о судьбе и сущности этой самой родины. Есть активно противостоящие политические группировки, но вместо горячности «Статского советника» – унылая убежденность в своей правоте. Есть вор-затейник, но вместо бойкого, переполненного жизнью Пикового валета – шаблонная и уставшая от жизни фам фаталь. Есть японский колорит, такой густой, что ложку не провернешь, но вместо красочной экзотики «Алмазной колесницы» – энциклопедические справки. Хотя, может быть, проблема в том, что вместо Фандорина, который, называя себя «благородным мужем», обозначал идеал почти недостижимый, – просто Маса, который называет себя «благородным ронином» на каких-то слишком уж серьезных щах.
Якобы неуязвимый Эраст Петрович остро воспринимал несправедливость мира, и Акунин умел показать его боль, даже когда (всегда) рассказчиком был кто-то другой. После каждой книги в голове оставалась как будто заноза: опять что-то не так, опять вместо джеймсбондовского хэппи-энда подсунули какой-то реализм, чтоб он провалился совсем. С человечного Масы жизнь стекает, как вода с гуся: он повторяет, что переживает, но это, откровенно говоря, не слишком заметно, свои ошибки, в том числе довольно глупые, он принимает с неколебимым спокойствием. Буддийская философия? Да, может быть. Еще раз с фандоринским несмирением убедилась, что буддизм – это не мое.
А может быть, дело даже не в этом. Акунин не изменил себе и в том, что его герой должен «случайно» оказаться эпицентре большого исторического события, поэтому Маса попадает в Японию 1 сентября 1923 года, в день одного из самых разрушительных землетрясений, почти полностью уничтоживших Йокогаму и Токио. И вот пока он бродил по руинам, с трудом узнавая места своей юности, у меня в голове застучало – да так и не отвязалось за все время чтения:
По несчастью, или к счастью,
Истина проста:
Никогда не возвращайся
В прежние места.
Даже если пепелище
Выглядит вполне,
Не найти того, что ищем,
Ни тебе, ни мне.
Ну или я просто никогда не любила Масу так сильно, как Акунин. Уже и не полюблю. Будда с ним.
📖
«Демократия закончилась. По наблюдениям Масы, никто по ней особенно не тосковал. По чистым и прямым улицам столицы, украшенным бело-красными флагами, цветочными гирляндами, многоцветными рекламами, разгуливали нарядные подданные сумасшедшего императора, радовались жизни.» Ну-ну.
#БеспорядочнаяРецензия
Читая, иногда, нового Акунина, я расстраиваюсь: по каждой книге из фандоринского цикла, начиная, наверное, с «Весь мир – театр», я замечаю, как стареют герой и автор, и понимаю, что не молодею тоже. Для меня это, наверное, пока не так принципиально (ну или я так себя утешаю), но ощущение все равно огорчительно некомфортное. Сам Акунин в интервью часто говорит, что это сознательный выбор, что его герой не Джеймс Бонд, который может оставаться молодым на протяжении пятидесяти лет, что ему важнее показать, как Фандорин меняется, превращается из супермена в
Роман этот странный. В нем есть формальные признаки детектива, точнее, несколько отдельных расследований (одно даже с Фандориным, из воспоминания), есть как будто типично акунинский микс из сложновыдуманных преступлений, политических интриг, пересекающихся интересов и конкурирующих представлений о благе, общественном и личном, есть драки и перестрелки. Но на выходе получаются бракованные елочные игрушки из анекдота: выглядят, как настоящие, но не радуют. Иронично, кстати, что в истории много золота, которое на поверку оказывается фальшивым.
Акунин как будто перебирает прошлые, коронные, темы, но из-за этого разрыв между «тогда» и «сейчас» только заметнее. Есть мотив возвращения на родину, но вместо динамики «Смерти Ахиллеса» – бесконечные рассуждения о судьбе и сущности этой самой родины. Есть активно противостоящие политические группировки, но вместо горячности «Статского советника» – унылая убежденность в своей правоте. Есть вор-затейник, но вместо бойкого, переполненного жизнью Пикового валета – шаблонная и уставшая от жизни фам фаталь. Есть японский колорит, такой густой, что ложку не провернешь, но вместо красочной экзотики «Алмазной колесницы» – энциклопедические справки. Хотя, может быть, проблема в том, что вместо Фандорина, который, называя себя «благородным мужем», обозначал идеал почти недостижимый, – просто Маса, который называет себя «благородным ронином» на каких-то слишком уж серьезных щах.
Якобы неуязвимый Эраст Петрович остро воспринимал несправедливость мира, и Акунин умел показать его боль, даже когда (всегда) рассказчиком был кто-то другой. После каждой книги в голове оставалась как будто заноза: опять что-то не так, опять вместо джеймсбондовского хэппи-энда подсунули какой-то реализм, чтоб он провалился совсем. С человечного Масы жизнь стекает, как вода с гуся: он повторяет, что переживает, но это, откровенно говоря, не слишком заметно, свои ошибки, в том числе довольно глупые, он принимает с неколебимым спокойствием. Буддийская философия? Да, может быть. Еще раз с фандоринским несмирением убедилась, что буддизм – это не мое.
А может быть, дело даже не в этом. Акунин не изменил себе и в том, что его герой должен «случайно» оказаться эпицентре большого исторического события, поэтому Маса попадает в Японию 1 сентября 1923 года, в день одного из самых разрушительных землетрясений, почти полностью уничтоживших Йокогаму и Токио. И вот пока он бродил по руинам, с трудом узнавая места своей юности, у меня в голове застучало – да так и не отвязалось за все время чтения:
По несчастью, или к счастью,
Истина проста:
Никогда не возвращайся
В прежние места.
Даже если пепелище
Выглядит вполне,
Не найти того, что ищем,
Ни тебе, ни мне.
Ну или я просто никогда не любила Масу так сильно, как Акунин. Уже и не полюблю. Будда с ним.
📖
«Демократия закончилась. По наблюдениям Масы, никто по ней особенно не тосковал. По чистым и прямым улицам столицы, украшенным бело-красными флагами, цветочными гирляндами, многоцветными рекламами, разгуливали нарядные подданные сумасшедшего императора, радовались жизни.» Ну-ну.
#БеспорядочнаяРецензия
❤5👍1
Засим остаюсь ощущать себя постаревшей и брюзгливой и ностальгировать по тому, что тоже уже не найти, — по любимому, из старого издания, которое закончилось в тот несчастный момент, когда Акунин познакомился с художником Игорем Сакуровым и решил, что фандориану очень украсят иллюстрации. По черным покетбукам на уличных развалах, по коллажам Макса Эрнста на обложке и тем временам, когда бумага была дешевой и желтой, поля — узкими, шрифт — мелким, клей рассыхался, зато преступления совершались и раскрывались с изяществом и вкусом.
❤7
«Нашествие», Юлия Яковлева
У этого романа есть две проблемы (и кажется, они связаны). Во-первых, не очень удачное название. Даже если оставить в стороне возможные – и вообще совсем неправильные – ассоциации с рок-запоями в тверской глуши и думать про нашествие в более общем смысле, ничего похожего до, наверное, последней четверти романа не происходит. В мае 1812 года, когда разворачивается действие, Наполеона, конечно, уже обсуждают, но вяло, как перспективу туманную и даже скорее воображаемую. Во-вторых, «Нашествие» заканчивается категорически ничем, как верно замечено, как будто ты читал-читал и бросил где-то на середине. Искренне надеюсь, что это не косяк, а клифхэнгер, и «второй сезон», заодно полнее раскрывающий суть названия, все-таки будет, хотя информации пока нет.
Происходящее в романе вообще очень похоже на сериал, как если бы «Войну и мир» снимали в стиле «Бриджертонов» – ярко, костюмно и с попсовым саундтреком. Смоленское общество осуждает старого князя Болконского, который засел в своих Лысых горах и терзает несчастную дочь, и передает петербургские слухи о неудачной женитьбе нелепого графа Безухова, а в лесу полковника Бурмина находят жестоко убитых мужиков. Бурмин, да, тот самый, из пушкинской «Метели». Почти тот. Яковлева пишет про Смоленскую губернию XIX века, но у нее это пространство в первую очередь не историческое, а литературное, населенное, извините за выражение, знакомыми с (позднего) детства героями.
Это не стилизация в сорокинском (или даже раннеакунинском) смысле слова, всерьез предположить, что роман написан в дореволюционной России, невозможно, но такой цели, похоже, и не было. Яковлева пишет китчево, заставляя вспомнить об упоительных вечерах с вальсом Шуберта и хрустом французской булки, и сама же иронизирует над этим, когда в сознании взволнованной героини «бал, плечи дам, прически, бакенбарды, ордена, фраки, веера, клоки музыки, смешки, голоса» распадаются «в пестрый подвижный сор без смысла и порядка». При желании можно увидеть и Диккенса – в описании заезжего, по-своему даже обаятельного афериста, и Остин – в салонных афоризмах, типа: «Многое можно простить романтическому герою, но не бедность», и наверняка кого-то еще, просто этих я люблю больше и знаю лучше. Хороший прием: читатели любят читать про чтение.
Но главный кунштюк даже не в этом: тот да не тот Бурмин из-под Аустерлица вернулся оборотнем – вся зараза с Запада идет, ну что ты будешь делать. И оборотень это не сумеречно-романтический, который превращается по собственному желанию, в шикарного волка с мощными лапищами, а психологический что ли. Оборотничество у Яковлевой что-то вроде ПТСР: Бурмин с войны вернулся сам не свой, как с этим дальше жить – непонятно, и даже толком рассказать никому нельзя. И тема эта заявлена интересно, но не раскрыта, как ничего вообще толком не раскрыто. Все герои начинают разбегаться из Смоленска от нашествия (вот теперь уже да) французской армии, но черт знает, добегут ли, куда и как. И если продолжения не будет, то я, право слово, обижусь, сильно и искренне. А если будет, то несите, пожалуйста: тизеры, трейлеры – я на все согласна, и по серии по главе в неделю готова продолжение читать. Совершенная дичь. Замечательная.
📖 цитата как раз под стать финалу
«От этого холодного душа Норов настолько ошалел, что учтиво поклонился: ей, потом Бурмину. Пробормотал что-то, напоминавшее то ли “пошли на хер”, то ли “премного благодарю”, то ли “это не кончено”. И удалился.»
#БеспорядочнаяРецензия
У этого романа есть две проблемы (и кажется, они связаны). Во-первых, не очень удачное название. Даже если оставить в стороне возможные – и вообще совсем неправильные – ассоциации с рок-запоями в тверской глуши и думать про нашествие в более общем смысле, ничего похожего до, наверное, последней четверти романа не происходит. В мае 1812 года, когда разворачивается действие, Наполеона, конечно, уже обсуждают, но вяло, как перспективу туманную и даже скорее воображаемую. Во-вторых, «Нашествие» заканчивается категорически ничем, как верно замечено, как будто ты читал-читал и бросил где-то на середине. Искренне надеюсь, что это не косяк, а клифхэнгер, и «второй сезон», заодно полнее раскрывающий суть названия, все-таки будет, хотя информации пока нет.
Происходящее в романе вообще очень похоже на сериал, как если бы «Войну и мир» снимали в стиле «Бриджертонов» – ярко, костюмно и с попсовым саундтреком. Смоленское общество осуждает старого князя Болконского, который засел в своих Лысых горах и терзает несчастную дочь, и передает петербургские слухи о неудачной женитьбе нелепого графа Безухова, а в лесу полковника Бурмина находят жестоко убитых мужиков. Бурмин, да, тот самый, из пушкинской «Метели». Почти тот. Яковлева пишет про Смоленскую губернию XIX века, но у нее это пространство в первую очередь не историческое, а литературное, населенное, извините за выражение, знакомыми с (позднего) детства героями.
Это не стилизация в сорокинском (или даже раннеакунинском) смысле слова, всерьез предположить, что роман написан в дореволюционной России, невозможно, но такой цели, похоже, и не было. Яковлева пишет китчево, заставляя вспомнить об упоительных вечерах с вальсом Шуберта и хрустом французской булки, и сама же иронизирует над этим, когда в сознании взволнованной героини «бал, плечи дам, прически, бакенбарды, ордена, фраки, веера, клоки музыки, смешки, голоса» распадаются «в пестрый подвижный сор без смысла и порядка». При желании можно увидеть и Диккенса – в описании заезжего, по-своему даже обаятельного афериста, и Остин – в салонных афоризмах, типа: «Многое можно простить романтическому герою, но не бедность», и наверняка кого-то еще, просто этих я люблю больше и знаю лучше. Хороший прием: читатели любят читать про чтение.
Но главный кунштюк даже не в этом: тот да не тот Бурмин из-под Аустерлица вернулся оборотнем – вся зараза с Запада идет, ну что ты будешь делать. И оборотень это не сумеречно-романтический, который превращается по собственному желанию, в шикарного волка с мощными лапищами, а психологический что ли. Оборотничество у Яковлевой что-то вроде ПТСР: Бурмин с войны вернулся сам не свой, как с этим дальше жить – непонятно, и даже толком рассказать никому нельзя. И тема эта заявлена интересно, но не раскрыта, как ничего вообще толком не раскрыто. Все герои начинают разбегаться из Смоленска от нашествия (вот теперь уже да) французской армии, но черт знает, добегут ли, куда и как. И если продолжения не будет, то я, право слово, обижусь, сильно и искренне. А если будет, то несите, пожалуйста: тизеры, трейлеры – я на все согласна, и по серии по главе в неделю готова продолжение читать. Совершенная дичь. Замечательная.
📖 цитата как раз под стать финалу
«От этого холодного душа Норов настолько ошалел, что учтиво поклонился: ей, потом Бурмину. Пробормотал что-то, напоминавшее то ли “пошли на хер”, то ли “премного благодарю”, то ли “это не кончено”. И удалился.»
#БеспорядочнаяРецензия
❤5
Решила было, что в этом году странного нетематического поста не будет (а за четыре года, можно сказать, наметилась традиция), но на прошлой неделе сходила в театр Вахтангова на «Бег» в постановке Бутусова, и у меня… не то чтобы подгорает, но родилось несколько мыслей.
Во-первых, про то, что хороший режиссер хорош в первую очередь тем, что умеет вытягивать из актеровжилы всё лучшее, чего не всегда и ожидаешь от них. Мне мягко говоря не все и не всегда нравятся в вахтанговском, но именно в «Беге» актеры исключительно хороши, и вызывают неимоверное уважение: интенсивность происходящего зашкаливает, четыре часа все носятся по сцене, танцуют, поют, читают стихи, иногда даже вспоминают про булгаковский текст. Можно поругаться на суматоху, но носятся-то не просто так, а в строгом соответствии со сложным режиссерским замыслом, это всё нужно запомнить, отрепетировать и вспоминать раз в месяц примерно. Не представляю, как они это делают.
Можно, кстати, спросить, стоит ли вообще в «Беге» петь и танцевать. И из этого как раз следует мое «во-вторых»: вы не думали, что иногда нам больше дают те, с кем мы не согласны? Я это как-то очень остро осознала, потому что два дня после спектакля препиралась с воображаемым Бутусовым и, пока перечисляла все, что он сделал, по-моему, не так, поняла для себя что-то новое.
Вот генерал Чарнота, например. У Бутусова в первой половине спектакля он существует чисто номинально, почти ничего не говорит, и только из-за его отсутствия я поняла, как мне его не хватает. Начинается же с того, как на каком-то крымском полустанке сидит генерал Хлудов, общается с повешенным солдатом и до жути безразлично приказывает расстрелять всех, кто чего-то от него хочет (а от него все чего-то хотят). И вот в это царство мертвых врывается Чарнота, на коне и с музыкой, и смешно ругается на какого-то неизвестного Барабанчикова, из-за которого ему – боевому генералу! – пришлось изображать беременную бабу, и отбивает Серафиму у контрразведки просто потому, что не выносит контрразведку, и называет Хлудова «Романом», как будто он обычный живой человек. С Чарнотой на богом забытый (буквально) вокзал приходит жизнь. Поэтому так больно потом видеть его в Константинополе, спускающим деньги на бегах тараканьего царя Артура. Никогда не думала об этом так много, как после спектакля, в котором ничего этого не было.
Тут было бы неплохо сделать какой-то глубокомысленный вывод, но у меня его нет. Спасибо всем, кто со мной спорит: благодаря вам и воображаемым беседам с вами я становлюсь с каждым годом лучше и умнее (но это не точно).
Во-первых, про то, что хороший режиссер хорош в первую очередь тем, что умеет вытягивать из актеров
Можно, кстати, спросить, стоит ли вообще в «Беге» петь и танцевать. И из этого как раз следует мое «во-вторых»: вы не думали, что иногда нам больше дают те, с кем мы не согласны? Я это как-то очень остро осознала, потому что два дня после спектакля препиралась с воображаемым Бутусовым и, пока перечисляла все, что он сделал, по-моему, не так, поняла для себя что-то новое.
Вот генерал Чарнота, например. У Бутусова в первой половине спектакля он существует чисто номинально, почти ничего не говорит, и только из-за его отсутствия я поняла, как мне его не хватает. Начинается же с того, как на каком-то крымском полустанке сидит генерал Хлудов, общается с повешенным солдатом и до жути безразлично приказывает расстрелять всех, кто чего-то от него хочет (а от него все чего-то хотят). И вот в это царство мертвых врывается Чарнота, на коне и с музыкой, и смешно ругается на какого-то неизвестного Барабанчикова, из-за которого ему – боевому генералу! – пришлось изображать беременную бабу, и отбивает Серафиму у контрразведки просто потому, что не выносит контрразведку, и называет Хлудова «Романом», как будто он обычный живой человек. С Чарнотой на богом забытый (буквально) вокзал приходит жизнь. Поэтому так больно потом видеть его в Константинополе, спускающим деньги на бегах тараканьего царя Артура. Никогда не думала об этом так много, как после спектакля, в котором ничего этого не было.
Тут было бы неплохо сделать какой-то глубокомысленный вывод, но у меня его нет. Спасибо всем, кто со мной спорит: благодаря вам и воображаемым беседам с вами я становлюсь с каждым годом лучше и умнее (но это не точно).
Странные посты у меня обычно выходят с медиаподдержкой, так что оставлю здесь, из понравившегося у Бутусова, замечательного Виктора Добронравова в роли Хлудова и песню ВИА «Поющие гитары», господи прости. Там в основном про любовь, но первый куплет к «Бегу» подошел, как родной:
Этот сумрачный белесый свет
То ли есть, то ли нет,
И стоим с тобою рядом мы
На пороге тьмы.
Этот сумрачный белесый свет
То ли есть, то ли нет,
И стоим с тобою рядом мы
На пороге тьмы.
❤3
«Библиотекарь»
Пару постов назад я писала, что читатели любят читать про чтение, так вот еще больше они любят читать про то, что книги – это очень и очень серьезно. Не просто что-то такое – вечерок скоротать, перелет перетерпеть, а вопрос жизни и смерти буквально. Михаил Елизаров в начале 2000-х написал про эту книгу «Библиотекарь», а сейчас ее снова начали активно обсуждать благодаря сериалу с Никитой Ефремовым в главной роли.
По сюжету книги заслуженно забытого программно-советского писателя Громова, если прочитать их, соблюдая некоторые условия, приобретают почти волшебные свойства. Постигшие тайну, объединяются в библиотеки, читают и оберегают доставшуюся им книгу. Посторонним о чуде не рассказывают, потому что книг на всех не хватает: работают только оригиналы, а их, в виду бесталанности и бесполезности автора, сохранилось наперечет. Главный герой получает в наследство одну из книг, доступ к сакральному знанию и ворох проблем. И роман Елизарова, и сериал хорошие, хотя, как это обычно бывает, немного по-разному.
Дочитав когда-то роман, я подумала, что он прикольный, но капец странный, вообще не такой, чтобы можно было друзьям посоветовать, например. Подпольная читальная империя у Елизарова безжалостна и кровава: библиотеки защищают свои книги буквально с оружием в руках. Наверное, треть романа занимают описания побоищ, хлюпающих кровью и смачно хрустящих костями. Эдакие страсти из-за книги «Тихие травы» или «Серебряный плес» – мое почтение. Герой Елизарова, чье детство прошло в разваливающемся Союзе, а юность пришлась на громокипящие 90-е, пытается найти хоть какую-то опору и хоть какую-то идею. Вопрос о необходимости такой Идеи, чтобы за нее не жалко было отдать и свою, и чужую жизнь, в принципе дискуссионный, а в контексте сегодня, пожалуй, даже пугающий. Финал романа – внезапный, как свекла в оливье – мог бы, наверное, написать тот самый программный Громов, но звучит это даже по-своему трогательно.
Для сериала сюжет довольно сильно переписали, финалу добавили внутренней логики, сильно сократили количество персонажей, добавили (мело)драматичности. Например, у Елизарова покойный родственник был дядей, непутевым младшим братом отца; в сериале он превратился в отца, который ушел из семьи и больше в жизни обиженного сына не появлялся. Такого рода поправок с избытком, но они даже к лучшему: роман вполне может вникать в подробности и описывать вводные, сериалу нужно нагнетать и бежать вперед, чтобы хотя бы оставаться на месте. «Библиотекарь» бежит весьма бодро, выдает информацию строго по мере необходимости, выстраивается в цельную историю, сохранившихся героев раскрывает и настроение романа при этом передает. Еще там очень стильные титры – ни разу не пропустила! – яркие, хоть и не такие лютые, как в романе, драки и отличныйЕфремов каст.
#БеспорядочнаяЭкранизация
Пару постов назад я писала, что читатели любят читать про чтение, так вот еще больше они любят читать про то, что книги – это очень и очень серьезно. Не просто что-то такое – вечерок скоротать, перелет перетерпеть, а вопрос жизни и смерти буквально. Михаил Елизаров в начале 2000-х написал про эту книгу «Библиотекарь», а сейчас ее снова начали активно обсуждать благодаря сериалу с Никитой Ефремовым в главной роли.
По сюжету книги заслуженно забытого программно-советского писателя Громова, если прочитать их, соблюдая некоторые условия, приобретают почти волшебные свойства. Постигшие тайну, объединяются в библиотеки, читают и оберегают доставшуюся им книгу. Посторонним о чуде не рассказывают, потому что книг на всех не хватает: работают только оригиналы, а их, в виду бесталанности и бесполезности автора, сохранилось наперечет. Главный герой получает в наследство одну из книг, доступ к сакральному знанию и ворох проблем. И роман Елизарова, и сериал хорошие, хотя, как это обычно бывает, немного по-разному.
Дочитав когда-то роман, я подумала, что он прикольный, но капец странный, вообще не такой, чтобы можно было друзьям посоветовать, например. Подпольная читальная империя у Елизарова безжалостна и кровава: библиотеки защищают свои книги буквально с оружием в руках. Наверное, треть романа занимают описания побоищ, хлюпающих кровью и смачно хрустящих костями. Эдакие страсти из-за книги «Тихие травы» или «Серебряный плес» – мое почтение. Герой Елизарова, чье детство прошло в разваливающемся Союзе, а юность пришлась на громокипящие 90-е, пытается найти хоть какую-то опору и хоть какую-то идею. Вопрос о необходимости такой Идеи, чтобы за нее не жалко было отдать и свою, и чужую жизнь, в принципе дискуссионный, а в контексте сегодня, пожалуй, даже пугающий. Финал романа – внезапный, как свекла в оливье – мог бы, наверное, написать тот самый программный Громов, но звучит это даже по-своему трогательно.
Для сериала сюжет довольно сильно переписали, финалу добавили внутренней логики, сильно сократили количество персонажей, добавили (мело)драматичности. Например, у Елизарова покойный родственник был дядей, непутевым младшим братом отца; в сериале он превратился в отца, который ушел из семьи и больше в жизни обиженного сына не появлялся. Такого рода поправок с избытком, но они даже к лучшему: роман вполне может вникать в подробности и описывать вводные, сериалу нужно нагнетать и бежать вперед, чтобы хотя бы оставаться на месте. «Библиотекарь» бежит весьма бодро, выдает информацию строго по мере необходимости, выстраивается в цельную историю, сохранившихся героев раскрывает и настроение романа при этом передает. Еще там очень стильные титры – ни разу не пропустила! – яркие, хоть и не такие лютые, как в романе, драки и отличный
#БеспорядочнаяЭкранизация
❤8
«Шум и ярость», Уильям Фолкнер
Фолкнер — один из классически американских гениев места, действие большинства его книг происходит в штате Миссисипи, в вымышленном округе с чудным названием Йокнапатофа (как я была горда собой, когда смогла это выучить). «Шум и ярость» не исключение: увядающий под напором XX века Юг, унесенные ветром традиции, растворяющееся в истории аристократическое семейство Компсонов, в котором привычки сильнее здравого смысла. Три брата и сестра, на которых это семейство, вероятнее всего, и закончится: сестра, как может, живет жизнь, братья очень по-своему переживают за нее и без нее. Переживают, перепереживают, переперепереживают.
Формальный сюжет очень простой, но искать его, как это обычно бывает в модернистской литературе, нужно с фонарем. Роман состоит из четырех частей: три написаны от лица каждого из братьев, четвертая — взгляд то ли неизвестного рассказчика, то ли старой служанки, единственной нормальной в этом сумасшедшем доме. Три очень разных потока сознания, пересекаясь и переплетаясь, противореча друг другу, сливаются в единую историю, в трагедию угасающего, превращающегося в декорацию мира и безвозвратно уходящего времени.
Время вообще один из главных героев романа. Части строго датированы, но только в последней действие происходит в указанный день, в настоящем. Братья постоянно зависают в прошлом, в воспоминаниях, в моментах, где прерывалась связь времен. Первый рассказчик, Бенджи, слабоумный, не видит разницы между настоящим и прошлым, живет в бесконечном времени, где все события происходят одновременно, оживают, вызванные запахом, звуком, образом. Второй рассказчик, Квентин, слишком умный, пытается от времени сбежать, вернуть прошлое, которое существует только в его воображении; Квентина время преследует, постоянно напоминает о себе боем часов, неотвязным тиканьем, увеличивающейся и сокращающейся тенью. Третий рассказчик, Джейсон, средне умный, но слишком обиженный на вообще всех, перебирает старые обиды, как спрятанные под стекляшками детские сокровища; в теперь уже его доме в восемь утра часы бьют пять раз.
Название взято из Шекспира: Макбет жалуется, что жизнь — рассказ кретина, «полный шума и ярости, но ничего не значащий», и это правда, конечно, особенно в первой части. Но гамлетовское «прервалась связь времен» подошло бы не хуже. В семействе Компсонов прогнило абсолютно всё, они существуют «в привычном повседневном зле» и выбраться из него уже точно не смогут. Их всех, даже злобного завистливого Джейсона, жалко, как бывает жалко неизлечимо больных, обреченных мучиться и мучить окружающих. Стиль каждой из частей отлично раскрывает героев, а в целом сложновыдуманная форма поднимает банальную историю до уровня высокой трагедии, безнадежной и ужасающе красивой.
📓
Фолкнер — один из классически американских гениев места, действие большинства его книг происходит в штате Миссисипи, в вымышленном округе с чудным названием Йокнапатофа (как я была горда собой, когда смогла это выучить). «Шум и ярость» не исключение: увядающий под напором XX века Юг, унесенные ветром традиции, растворяющееся в истории аристократическое семейство Компсонов, в котором привычки сильнее здравого смысла. Три брата и сестра, на которых это семейство, вероятнее всего, и закончится: сестра, как может, живет жизнь, братья очень по-своему переживают за нее и без нее. Переживают, перепереживают, переперепереживают.
Формальный сюжет очень простой, но искать его, как это обычно бывает в модернистской литературе, нужно с фонарем. Роман состоит из четырех частей: три написаны от лица каждого из братьев, четвертая — взгляд то ли неизвестного рассказчика, то ли старой служанки, единственной нормальной в этом сумасшедшем доме. Три очень разных потока сознания, пересекаясь и переплетаясь, противореча друг другу, сливаются в единую историю, в трагедию угасающего, превращающегося в декорацию мира и безвозвратно уходящего времени.
Время вообще один из главных героев романа. Части строго датированы, но только в последней действие происходит в указанный день, в настоящем. Братья постоянно зависают в прошлом, в воспоминаниях, в моментах, где прерывалась связь времен. Первый рассказчик, Бенджи, слабоумный, не видит разницы между настоящим и прошлым, живет в бесконечном времени, где все события происходят одновременно, оживают, вызванные запахом, звуком, образом. Второй рассказчик, Квентин, слишком умный, пытается от времени сбежать, вернуть прошлое, которое существует только в его воображении; Квентина время преследует, постоянно напоминает о себе боем часов, неотвязным тиканьем, увеличивающейся и сокращающейся тенью. Третий рассказчик, Джейсон, средне умный, но слишком обиженный на вообще всех, перебирает старые обиды, как спрятанные под стекляшками детские сокровища; в теперь уже его доме в восемь утра часы бьют пять раз.
Название взято из Шекспира: Макбет жалуется, что жизнь — рассказ кретина, «полный шума и ярости, но ничего не значащий», и это правда, конечно, особенно в первой части. Но гамлетовское «прервалась связь времен» подошло бы не хуже. В семействе Компсонов прогнило абсолютно всё, они существуют «в привычном повседневном зле» и выбраться из него уже точно не смогут. Их всех, даже злобного завистливого Джейсона, жалко, как бывает жалко неизлечимо больных, обреченных мучиться и мучить окружающих. Стиль каждой из частей отлично раскрывает героев, а в целом сложновыдуманная форма поднимает банальную историю до уровня высокой трагедии, безнадежной и ужасающе красивой.
📓
Не тогда безнадежность, когда поймешь, что помочь не может ничто — ни религия, ни гордость, ничто, — а вот когда ты осознаешь, что и не хочешь ниоткуда помощи.#БеспорядочнаяКлассика
👍6
«Саша, привет!», Дмитрий Данилов
Очень издалека начну и путь будет извилистый, простите. Есть такая книжка «Читая ”Лолиту” в Тегеране»; я ее не читала, но она периодически попадается в обзорах как лауреат всяческих премий. Автор, Азар Нафиси, преподаватель иностранной литературы. Когда в Тегеране всё стало совсем грустно, она организовала для женщин кружок, в котором они обсуждали книги, в основном запрещенные в Иране. И вот в какой-то рецензии мне попалась цитата, от которой я, признаться, немного офигела – что Нафиси считает «Лолиту» лучшей иллюстрацией тоталитарного общества: «Набокову удалось запечатлеть саму структуру жизни, в которой человек один в иллюзорном мире ложных обещаний и не способен отличить спасителя от врага». Я тут же вспомнила другую цитату, из Уайльда: «Искусство – зеркало, но оно отражает не жизнь, а зрителя», – и мысленно пожала ухоженную уайльдовскую руку.
К чему это я? Маленький роман Данилова рассказывает о человеке, ожидающем смертной казни за никчемушнейший проступок: у него была интрижка с двадцатилетней девушкой, но по новым законам она считается несовершеннолетней. Саша – это пулемет, который должен в случайный день, когда сработает загадочная автоматика, расстрелять главного героя. Обложка пестрит цитатами об «антиутопиях», «пугающем будущем, которое, возможно уже наступило»; чем-то похожим пестрят и отзывы, и, как по мне, это ровно то самое уайльдовское зеркало. Будущее реально пугает, значит, его можно вчитать в любую книгу, которая хоть сколько-нибудь дает такую возможность.
Но ведь смертная казнь такая жирная тема, широчайшее пространство для мысленных экспериментов, которое, в общем, и не нуждается в контексте. И Данилов придумал любопытную завязку, с героем, запертым в комфортабельной шрёдингеровской коробке – вроде бы еще живым, но при этом надежно отгороженным от мира живых. Его ехидная жена, после очередной сомнительно уместной шутки осекается: «надо уважать твою потенциальную мертвость». Меня в свое время очень впечатлило начало книги «Гуси, гуси, га-га-га», милейшего, вроде бы насквозь детского Крапивина. Там смертная казнь – единственное наказание за любые правонарушения, но ее разыгрывают в своеобразную лотерею: за убийство она выпадает с вероятностью один к двум, а за мелкие проступки – с вероятностью один к миллиону. Герою выпадает смерть за переход дороги в неположенном месте, и это ожидаемо привносит какие-то новые смыслы в его размеренную жизнь.
Так и у Данилова. Справедливость наказания, допустимость смертной казни в принципе, влияние приближающейся (но все никак не наступающей) смерти на самого приговоренного, его близких и далеких, привычка к ужасному, которое до ужасного быстро становится повседневным, – хоть бы это провернуть. Данилов проворачивает, пожалуй, не до конца, оставляя финал не то что открытым – настежь распахнутым, и от этого книга еще больше похожа на зарисовку, приглашение к дальнейшим размышлениям.
📖
#БеспорядочнаяРецензия
Очень издалека начну и путь будет извилистый, простите. Есть такая книжка «Читая ”Лолиту” в Тегеране»; я ее не читала, но она периодически попадается в обзорах как лауреат всяческих премий. Автор, Азар Нафиси, преподаватель иностранной литературы. Когда в Тегеране всё стало совсем грустно, она организовала для женщин кружок, в котором они обсуждали книги, в основном запрещенные в Иране. И вот в какой-то рецензии мне попалась цитата, от которой я, признаться, немного офигела – что Нафиси считает «Лолиту» лучшей иллюстрацией тоталитарного общества: «Набокову удалось запечатлеть саму структуру жизни, в которой человек один в иллюзорном мире ложных обещаний и не способен отличить спасителя от врага». Я тут же вспомнила другую цитату, из Уайльда: «Искусство – зеркало, но оно отражает не жизнь, а зрителя», – и мысленно пожала ухоженную уайльдовскую руку.
К чему это я? Маленький роман Данилова рассказывает о человеке, ожидающем смертной казни за никчемушнейший проступок: у него была интрижка с двадцатилетней девушкой, но по новым законам она считается несовершеннолетней. Саша – это пулемет, который должен в случайный день, когда сработает загадочная автоматика, расстрелять главного героя. Обложка пестрит цитатами об «антиутопиях», «пугающем будущем, которое, возможно уже наступило»; чем-то похожим пестрят и отзывы, и, как по мне, это ровно то самое уайльдовское зеркало. Будущее реально пугает, значит, его можно вчитать в любую книгу, которая хоть сколько-нибудь дает такую возможность.
Но ведь смертная казнь такая жирная тема, широчайшее пространство для мысленных экспериментов, которое, в общем, и не нуждается в контексте. И Данилов придумал любопытную завязку, с героем, запертым в комфортабельной шрёдингеровской коробке – вроде бы еще живым, но при этом надежно отгороженным от мира живых. Его ехидная жена, после очередной сомнительно уместной шутки осекается: «надо уважать твою потенциальную мертвость». Меня в свое время очень впечатлило начало книги «Гуси, гуси, га-га-га», милейшего, вроде бы насквозь детского Крапивина. Там смертная казнь – единственное наказание за любые правонарушения, но ее разыгрывают в своеобразную лотерею: за убийство она выпадает с вероятностью один к двум, а за мелкие проступки – с вероятностью один к миллиону. Герою выпадает смерть за переход дороги в неположенном месте, и это ожидаемо привносит какие-то новые смыслы в его размеренную жизнь.
Так и у Данилова. Справедливость наказания, допустимость смертной казни в принципе, влияние приближающейся (но все никак не наступающей) смерти на самого приговоренного, его близких и далеких, привычка к ужасному, которое до ужасного быстро становится повседневным, – хоть бы это провернуть. Данилов проворачивает, пожалуй, не до конца, оставляя финал не то что открытым – настежь распахнутым, и от этого книга еще больше похожа на зарисовку, приглашение к дальнейшим размышлениям.
📖
Я вам ничего плохого не сделал, но просто простите меня, как человека, у которого всё хорошо. У вас все плохо, а у меня всё хорошо, и вот простите меня, пожалуйста.
#БеспорядочнаяРецензия
❤4👏3🔥2
«Тяжелые времена», Чарльз Диккенс
Рассказывала уже, что в декабре люблю читать Диккенса: меня успокаивает его типично викторианское морализаторство, замешанное на не менее типичной британской иронии. Наткнувшись на книгу под названием «Тяжелые времена», я подумала, что это самое то для нынешнего года. Потом подумала, что можно даже ввести специальный хэштег #ДекабрьскийДиккенс, а потом подумала, что на английском это был бы отличный эвфемизм для ежегодной припадочной активности, когда нужно доделать миллион рабочих дел, еще миллион дел отложить на «давайте уже после праздников», придумать «что с Новым годом?», накупить подарков, украсить лампочками все до чего дотянутся руки, предварительно эти лампочки распутав, подвести итоги и напланировать планы.
Я пробовала объяснить не очень удачный год тем, что накануне мне попался не очень удачный, на мой вкус, Диккенс. Если продолжать эту логику с «Тяжелыми временами», следующий год должен быть такой, ок-норм, на приличном среднем уровне, без резких потрясений (вот здорово было бы, да?). Но интереснее другое: вот эти «тяжелые времена» по сюжету на самом деле очень… повседневные. Там случаются некоторые не вполне обычные события, нарушающие привычный распорядок и заставляющие некоторых героев немного пересмотреть свои непреложные убеждения, но в целом – обычная жизнь. Много работы – но работать же надо; пустые хлопоты – но ведь не всё и не всегда ведет к какому-то высшему смыслу и высшему благу; неудачный брак – но это тоже бывает; люди не все сплошь хорошие – но хорошие же есть, и это важнее.
Описывая времена как «тяжелые», мы чаще имеем в виду какие-то потрясения, кризисы, что-то нарушающее привычный ход вещей. И это тяжело, конечно, кто ж спорит, китайские проклятия про жизнь в эпоху перемен никто не отменял. Но если посмотреть немного с другой стороны, в такие «потрясающие» времена иногда можно и поддержку найти, откуда не ждали, и как-то объединиться что ли, единомышленников найти. Действительно тяжелые времена – это когда рядом людей хороших нет, когда никто никого не слушает, не понимает и даже не пытается понять. Но тут как раз есть отличная новость: эта часть «времен» вполне в нашей власти, то есть их можно сделать немного полегче своими силами, хотя бы для себя и для тех, кто рядом.
📕
Я тоже по-викториански морализаторствую? О да! Но я просто терпеть не могу подводить итоги и распутывать лампочки.
Рассказывала уже, что в декабре люблю читать Диккенса: меня успокаивает его типично викторианское морализаторство, замешанное на не менее типичной британской иронии. Наткнувшись на книгу под названием «Тяжелые времена», я подумала, что это самое то для нынешнего года. Потом подумала, что можно даже ввести специальный хэштег #ДекабрьскийДиккенс, а потом подумала, что на английском это был бы отличный эвфемизм для ежегодной припадочной активности, когда нужно доделать миллион рабочих дел, еще миллион дел отложить на «давайте уже после праздников», придумать «что с Новым годом?», накупить подарков, украсить лампочками все до чего дотянутся руки, предварительно эти лампочки распутав, подвести итоги и напланировать планы.
Я пробовала объяснить не очень удачный год тем, что накануне мне попался не очень удачный, на мой вкус, Диккенс. Если продолжать эту логику с «Тяжелыми временами», следующий год должен быть такой, ок-норм, на приличном среднем уровне, без резких потрясений (вот здорово было бы, да?). Но интереснее другое: вот эти «тяжелые времена» по сюжету на самом деле очень… повседневные. Там случаются некоторые не вполне обычные события, нарушающие привычный распорядок и заставляющие некоторых героев немного пересмотреть свои непреложные убеждения, но в целом – обычная жизнь. Много работы – но работать же надо; пустые хлопоты – но ведь не всё и не всегда ведет к какому-то высшему смыслу и высшему благу; неудачный брак – но это тоже бывает; люди не все сплошь хорошие – но хорошие же есть, и это важнее.
Описывая времена как «тяжелые», мы чаще имеем в виду какие-то потрясения, кризисы, что-то нарушающее привычный ход вещей. И это тяжело, конечно, кто ж спорит, китайские проклятия про жизнь в эпоху перемен никто не отменял. Но если посмотреть немного с другой стороны, в такие «потрясающие» времена иногда можно и поддержку найти, откуда не ждали, и как-то объединиться что ли, единомышленников найти. Действительно тяжелые времена – это когда рядом людей хороших нет, когда никто никого не слушает, не понимает и даже не пытается понять. Но тут как раз есть отличная новость: эта часть «времен» вполне в нашей власти, то есть их можно сделать немного полегче своими силами, хотя бы для себя и для тех, кто рядом.
📕
<Я не могу объяснить, чем горю помочь…> но я могу объяснить, чем горю не поможешь. Принуждением не поможешь. Насилием не поможешь. И стоять на том, что всегда и во всем одна сторона права, а другая всегда и во всем виновата – чему даже и поверить трудно, – уж это, конечно, не поможет.
Я тоже по-викториански морализаторствую? О да! Но я просто терпеть не могу подводить итоги и распутывать лампочки.
❤7
«Рождество и красный кардинал», Фэнни Флегг
С беспорядочностью в декабре откровенно не задалось: и Диккенс максимально традиционный, и Флегг вот сугубо тематическая. Эта книга рождественская в, можно сказать, терминологическом смысле слова: в ней Рождество используется в качестве основной временной отсечки, она рассказывает про чудо, которое просто случается, но никого особенно не удивляет, и рассматривает доброту, в том числе и к малознакомым людям, как основополагающее свойство мира. И еще она немного спекулятивная, но этот тоже как будто бы часть канона.
Пятидесяти-с-чем-то-летний Освальд узнает, что у него серьезные проблемы с легкими и, если он хочет еще немного пожить, ему срочно нужно переехать на юг. Его более чем скромных финансов хватает только на место с романтическим названием Затерянный Ручей, и, перебравшись туда, он обнаруживает, что там, в отличие от Чикаго, не только тепло и сухо, но и всем есть до него дело. Новенький, попавший в небольшую и довольно замкнутую общину всегда повод для изменений: у условного Кинга зловещих, у Флегг – исключительно радостных. Безобидно-чудаковатые местные жители (иногда бесцеремонно) окружают Освальда заботой, вовлекают его в светское общество, и оказывается, что на пенсии жизнь только начинается. И надо сюда сходить, здесь помочь, там поддержать, тут научиться чему-то новому, так что о затемненных легких и думать особенно некогда.
В мелких хлопотах, которые к финалу становятся вполне значительными делами, книга проходит легко и весело, не тормозит, не провисает и – немаловажно для такого рода духоподъемных историй – не ноет. Обаяние Флегг не столько в том, что все закончится хорошо (хотя скорее всего так и будет), а в том, что как бы все ни закончилось, это будет хорошо, потому что этот мир всяко лучший из возможных. Потому что в нем есть люди, которым не все равно; потому что каждый человек значим («It’s a wonderful life», you know); потому что – ну блин – другого все равно нет, так что жить нужно здесь и сейчас.
📘
#БеспорядочнаяРецензия
С беспорядочностью в декабре откровенно не задалось: и Диккенс максимально традиционный, и Флегг вот сугубо тематическая. Эта книга рождественская в, можно сказать, терминологическом смысле слова: в ней Рождество используется в качестве основной временной отсечки, она рассказывает про чудо, которое просто случается, но никого особенно не удивляет, и рассматривает доброту, в том числе и к малознакомым людям, как основополагающее свойство мира. И еще она немного спекулятивная, но этот тоже как будто бы часть канона.
Пятидесяти-с-чем-то-летний Освальд узнает, что у него серьезные проблемы с легкими и, если он хочет еще немного пожить, ему срочно нужно переехать на юг. Его более чем скромных финансов хватает только на место с романтическим названием Затерянный Ручей, и, перебравшись туда, он обнаруживает, что там, в отличие от Чикаго, не только тепло и сухо, но и всем есть до него дело. Новенький, попавший в небольшую и довольно замкнутую общину всегда повод для изменений: у условного Кинга зловещих, у Флегг – исключительно радостных. Безобидно-чудаковатые местные жители (иногда бесцеремонно) окружают Освальда заботой, вовлекают его в светское общество, и оказывается, что на пенсии жизнь только начинается. И надо сюда сходить, здесь помочь, там поддержать, тут научиться чему-то новому, так что о затемненных легких и думать особенно некогда.
В мелких хлопотах, которые к финалу становятся вполне значительными делами, книга проходит легко и весело, не тормозит, не провисает и – немаловажно для такого рода духоподъемных историй – не ноет. Обаяние Флегг не столько в том, что все закончится хорошо (хотя скорее всего так и будет), а в том, что как бы все ни закончилось, это будет хорошо, потому что этот мир всяко лучший из возможных. Потому что в нем есть люди, которым не все равно; потому что каждый человек значим («It’s a wonderful life», you know); потому что – ну блин – другого все равно нет, так что жить нужно здесь и сейчас.
📘
Остается надеяться, что эту-то ложь Господь мне простит. А если не простит, то сильно себя уронит в моих глазах.
#БеспорядочнаяРецензия
🔥3
«Парень с соседней могилы», «Семейная могила», Катарина Масетти
Бывают такие книги, про которые я не могу вспомнить: откуда я вообще о них узнала? Вот, например, эта маленькая дилогия шведской писательницы Катарины Масетти (еще и шведской? Катарина Масетти???) про странную парочку, которая познакомилась на кладбище. Весьма изысканную библиотекаршу с не менее изысканным (а главное – редким!) именем Дезире и простоватого фермера Бенни не связывает ничего, кроме того, что могилы ее мужа и его родителей расположены по соседству. Необычное место для знакомства, наверное, но, с другой стороны, почему бы и нет.
Дальше можно предположить довольно типичный любовный роман, и это отчасти справедливо, но только отчасти. Во-первых, стандартные переживания занимают не больше первой трети первой книги. Во-вторых, они все равно не слишком-то и переживательные: Масетти пишет с большой иронией, и даже в условно драматических моментах много забавного. В-третьих, книга написана довольно необычно – чередованием глав от лица обоих главных героев. Речь сильно образованной горожанки и нарочито простого сельского парня хорошо стилизована – это тоже добавляет смешного. Но, кроме этого, с разных точек зрения на одни и те же события складывается любопытная картинка: из сказанных и несказанных слов, привнесенных смыслов, мелких недопониманий, из которых вырастают иногда довольно серьезные обиды.
Большая часть дилогии рассказывает не о том, как герои познакомились и начали встречаться, а о том, что было после: как впустить в свою привычную жизнь другого, совсем непохожего, человека, как, наоборот, подстроить под этого нового человека свои привычки, как это может быть страшно и сложно, и непонятно. О том, что любые отношения – это путь, обычно не очень прямой и весьма колдобистый. И несмотря на всю иронию и шутеечки героев и дурацкие ситуации, в которые они периодически попадают, есть в этом какая-то жиза – может и не прям очень реалистичная, но и вовсе не ванильная, местами трогательная, а местами даже, пожалуй, и горькая. И в этом смысле книга Масетти – очень симпатичная, забавная, легкая, но не пустая – удачное приобретение, совершенно не помню, откуда взявшееся.
📚
#БеспорядочнаяРецензия
Бывают такие книги, про которые я не могу вспомнить: откуда я вообще о них узнала? Вот, например, эта маленькая дилогия шведской писательницы Катарины Масетти (еще и шведской? Катарина Масетти???) про странную парочку, которая познакомилась на кладбище. Весьма изысканную библиотекаршу с не менее изысканным (а главное – редким!) именем Дезире и простоватого фермера Бенни не связывает ничего, кроме того, что могилы ее мужа и его родителей расположены по соседству. Необычное место для знакомства, наверное, но, с другой стороны, почему бы и нет.
Дальше можно предположить довольно типичный любовный роман, и это отчасти справедливо, но только отчасти. Во-первых, стандартные переживания занимают не больше первой трети первой книги. Во-вторых, они все равно не слишком-то и переживательные: Масетти пишет с большой иронией, и даже в условно драматических моментах много забавного. В-третьих, книга написана довольно необычно – чередованием глав от лица обоих главных героев. Речь сильно образованной горожанки и нарочито простого сельского парня хорошо стилизована – это тоже добавляет смешного. Но, кроме этого, с разных точек зрения на одни и те же события складывается любопытная картинка: из сказанных и несказанных слов, привнесенных смыслов, мелких недопониманий, из которых вырастают иногда довольно серьезные обиды.
Большая часть дилогии рассказывает не о том, как герои познакомились и начали встречаться, а о том, что было после: как впустить в свою привычную жизнь другого, совсем непохожего, человека, как, наоборот, подстроить под этого нового человека свои привычки, как это может быть страшно и сложно, и непонятно. О том, что любые отношения – это путь, обычно не очень прямой и весьма колдобистый. И несмотря на всю иронию и шутеечки героев и дурацкие ситуации, в которые они периодически попадают, есть в этом какая-то жиза – может и не прям очень реалистичная, но и вовсе не ванильная, местами трогательная, а местами даже, пожалуй, и горькая. И в этом смысле книга Масетти – очень симпатичная, забавная, легкая, но не пустая – удачное приобретение, совершенно не помню, откуда взявшееся.
📚
По-моему, мужская любовь – это как женский инфаркт. Сложно обнаружить, потому как другие симптомы.
#БеспорядочнаяРецензия
❤4
«Дикая охота короля Стаха», Владимир Короткевич
Какому советскому писателю в середине XX века пришло бы в голову написать почти классический готический роман? Короткевичу пришло, и его герой и рассказчик, собиратель фольклора Андрей Белорецкий, объезжающий деревни в поисках старинных преданий, попадает в бурю в непонятном дремучем лесу, чуть не погибает в трясине и чудом оказывается в огромном полузаброшенном и полуразвалившемся замке, где из обитателей только хозяйка – юная, болезненная, временами напоминающая привидение – подозрительный дворецкий и сомнительная экономка.
Начитанный Белорецкий вроде бы иронизирует, что это все слишком смахивает на роман госпожи Ратклифф, и, прямо как попавший в логово Дракулы Джонатан Харкер, постоянно повторяет, что он человек рациональный и во всякую ерунду не верит, но этим только поддерживает ожидания, что ерунда непременно случится. Экономка, хоть и не подает по утрам овсянку, настоятельно советует держаться подальше от торфяных болот. Хозяйке еще до рождения предсказано, что она будет последней в своем роду, а по окружающим замок лесам носится дикая охота – призраки (или не призраки?) убитого средневекового короля и его свиты, которые уже несколько веков мстят потомкам того, кто их предал.
Короткевич – классик белорусской (и белорусскоязычной!) литературы, и есть ощущение, что для него весь этот псевдоготический флер и действие, перенесенное в конец XIX века, это в первую очередь возможность высказаться более свободно. В романе очень сильны националистические (не надо же напоминать, что это не ругательство, да?) мотивы, о которых до прошлогодней поездки в Беларусь я, признаться, даже не задумывалась. Уже хотя бы в этом смысле книга ужасно интересная и как-то немного тревожаще актуальная.
Если же немного абстрагироваться от памфлетной составляющей, роман просто хорош сам по себе, настолько, что даже удивительно, что он – ну, на мой уровень знания литературы, конечно, – как-то недостаточно широко известен. Это отличного качества, очень красивая стилизация, весьма романтическая, захватывающая и в должной мере пугающая (видела, что иногда роман даже классифицируют в «ужасы», но это, наверное, все-таки преувеличение). Местами, да, немного наивная, особенно в части суперменистости главного героя – скромного филолога, который везуч, как тысяча чертей, пьет не пьянея, бегает босиком кроссы по пересеченной местности и на всякий случай отлично стреляет, – но это вполне можно списать на особенности жанра – готическим романам не только свойственна, но даже отчасти показана некоторая прямолинейность.
📔
#БеспорядочнаяРецензия
Какому советскому писателю в середине XX века пришло бы в голову написать почти классический готический роман? Короткевичу пришло, и его герой и рассказчик, собиратель фольклора Андрей Белорецкий, объезжающий деревни в поисках старинных преданий, попадает в бурю в непонятном дремучем лесу, чуть не погибает в трясине и чудом оказывается в огромном полузаброшенном и полуразвалившемся замке, где из обитателей только хозяйка – юная, болезненная, временами напоминающая привидение – подозрительный дворецкий и сомнительная экономка.
Начитанный Белорецкий вроде бы иронизирует, что это все слишком смахивает на роман госпожи Ратклифф, и, прямо как попавший в логово Дракулы Джонатан Харкер, постоянно повторяет, что он человек рациональный и во всякую ерунду не верит, но этим только поддерживает ожидания, что ерунда непременно случится. Экономка, хоть и не подает по утрам овсянку, настоятельно советует держаться подальше от торфяных болот. Хозяйке еще до рождения предсказано, что она будет последней в своем роду, а по окружающим замок лесам носится дикая охота – призраки (или не призраки?) убитого средневекового короля и его свиты, которые уже несколько веков мстят потомкам того, кто их предал.
Короткевич – классик белорусской (и белорусскоязычной!) литературы, и есть ощущение, что для него весь этот псевдоготический флер и действие, перенесенное в конец XIX века, это в первую очередь возможность высказаться более свободно. В романе очень сильны националистические (не надо же напоминать, что это не ругательство, да?) мотивы, о которых до прошлогодней поездки в Беларусь я, признаться, даже не задумывалась. Уже хотя бы в этом смысле книга ужасно интересная и как-то немного тревожаще актуальная.
Если же немного абстрагироваться от памфлетной составляющей, роман просто хорош сам по себе, настолько, что даже удивительно, что он – ну, на мой уровень знания литературы, конечно, – как-то недостаточно широко известен. Это отличного качества, очень красивая стилизация, весьма романтическая, захватывающая и в должной мере пугающая (видела, что иногда роман даже классифицируют в «ужасы», но это, наверное, все-таки преувеличение). Местами, да, немного наивная, особенно в части суперменистости главного героя – скромного филолога, который везуч, как тысяча чертей, пьет не пьянея, бегает босиком кроссы по пересеченной местности и на всякий случай отлично стреляет, – но это вполне можно списать на особенности жанра – готическим романам не только свойственна, но даже отчасти показана некоторая прямолинейность.
📔
Вы приехали в заповедный край. Тут привидений и призраков больше, нежели живых людей. Крестьяне, которых трясет лихорадка, рассказывают изумительные и ужасные истории. Они живут картошкой, голодным хлебом с мякиной, постной овсянкой и фантазией. Ходите по окрестным хуторам, там вам за мелочь, которая пойдет на хлеб или на водку, на мгновение согревающую вечно холодную от лихорадки кровь, расскажут всё.
#БеспорядочнаяРецензия
🔥5👍2
В этом году планируется много экранизаций классики. Я с особенным нетерпением жду андреасяновского «Онегина»: коплю яд и точу самый тяжелый топор. А начинается год красиво, с «Мастера и Маргариты» Михаила Локшина.
Для этой экранизации у меня есть кликбейтный заголовок: «Разочарование Мастера». Разочарование не в смысле того, что все плохо, а в смысле веберовского расколдовывания, лишения мистического и магического флера. Это, кажется, первая постановка «Мастера и Маргариты», которую не сопровождают драматически приглушенные перешептывания о том, сколько всего запретили, отменили и перенесли, кто в процессе съемок умер, сломал ногу (ноготь, шею или карьеру), суеверно отказался и позорно сбежал. Замечательно же, когда можно говорить просто о фильме, не оглядываясь истерически по сторонам в поисках притаившегося черта, разлитого масла или не в меру разогнавшегося трамвая.
Некоторая расколдованность, впрочем, заметна и в фильме: вроде и Маргарита, натеревшись искрящейся мазью и демонически хохоча, летает на метле, и артисту Бенгальскому честно отрывают голову, и кот красивущий отстреливается с люстры от милиционеров – куда без этого, но это все побочно. Локшин наводит основной фокус на Мастера – писателя, творца миров, мага похлеще всяких Воландов. Мастер так важен, что у Локшина их два: сугубо «романный», четко встроенный в сюжет с исследующим дивную советскую Москву Сатаной, и более «реальный», еще сильнее напоминающий самого Булгакова – если бы он писал про Пилата вместо Мольера и женился на Маргарите Николаевне вместо Елены Сергеевны. Как же хитро придумал этот самый Булгаков, когда фактически лишил своего персонажа имени, какое чудное создал пространство для маневра.
Локшин и маневрирует. Он тоже творит миры, создает две разных Москвы: глянцевая «романная» возносится ввысь ампирными непроницаемо-гранитными башнями Дворца Советов в духе Atomic Heart, оксюморонит «Патриаршими прудами им. К. Маркса» и отраженным в мокром асфальте логотипом метро, подозрительно напоминающим немецкую W. «Реальная» укрыта деревом нескончаемых строительных лесов, сквозь которые иногда подмигивают узнаваемые модерновые завитушки. Именно в «реальной» Москве Мастер, раздосадованный отменой своей новой пьесы, встречает Маргариту и собирает детали для романа: отвратительные желтые цветы, огромного нахального кота, конъюнктурных критиков, которым очень хочется отрезать голову, театрального директора, который, уходя в очередной запой, сообщает всем, что уехал в Ялту. Немецкого доктора, приехавшего на какую-то конференцию, невозмутимого, остроумного, одетого всегда в черное – «мне день и ночь покоя не дает…»
Сложновато? Не без того. Но очень по-булгаковски фантасмагорично: на минуту задумаешься, пропустишь поворот и очнешься в другом городе. Потеряешь если не способность, то желание отличать вымысел от реальности. В «реальном» плане вроде бы нет мистики, но это ли не чертовщина, когда человек, минуту назад заверявший в вечной преданности, президиумно обещает взять тебя на особый контроль; когда предпоследний оставшийся друг предает даже не ради идеи, а ради квартиры. Если во внешнюю эмиграцию не отпускают, остается внутренняя – хоть бы и к Сатане на бал.
Локшин снял завораживающе красивый фильм о том, что в темные времена вымысел сильнее реальности, потому что в нем есть не только обещанный Мастеру покой, но и хоть какая-то справедливость. Поэтому Достоевский бессмертен. Поэтому рукописи не горят.
#БеспорядочнаяЭкранизация
P. S. Цыганов прекрасен, особенно в сцене суда, где он выглядит натурально Гулливером в стране лилипутов: возвышается над всеми, сидя скромно в углу на стульчике (хотя тут еще определенно мастерство оператора).
И Август Диль прекрасен в роли обоих Воландов, хотя круче «реальный», где он говорит на родном немецком и лишен немного слишком гротескной свиты. «Реальный» Воланд, ну-ну.
А Снигирь очень красивая.
Для этой экранизации у меня есть кликбейтный заголовок: «Разочарование Мастера». Разочарование не в смысле того, что все плохо, а в смысле веберовского расколдовывания, лишения мистического и магического флера. Это, кажется, первая постановка «Мастера и Маргариты», которую не сопровождают драматически приглушенные перешептывания о том, сколько всего запретили, отменили и перенесли, кто в процессе съемок умер, сломал ногу (ноготь, шею или карьеру), суеверно отказался и позорно сбежал. Замечательно же, когда можно говорить просто о фильме, не оглядываясь истерически по сторонам в поисках притаившегося черта, разлитого масла или не в меру разогнавшегося трамвая.
Некоторая расколдованность, впрочем, заметна и в фильме: вроде и Маргарита, натеревшись искрящейся мазью и демонически хохоча, летает на метле, и артисту Бенгальскому честно отрывают голову, и кот красивущий отстреливается с люстры от милиционеров – куда без этого, но это все побочно. Локшин наводит основной фокус на Мастера – писателя, творца миров, мага похлеще всяких Воландов. Мастер так важен, что у Локшина их два: сугубо «романный», четко встроенный в сюжет с исследующим дивную советскую Москву Сатаной, и более «реальный», еще сильнее напоминающий самого Булгакова – если бы он писал про Пилата вместо Мольера и женился на Маргарите Николаевне вместо Елены Сергеевны. Как же хитро придумал этот самый Булгаков, когда фактически лишил своего персонажа имени, какое чудное создал пространство для маневра.
Локшин и маневрирует. Он тоже творит миры, создает две разных Москвы: глянцевая «романная» возносится ввысь ампирными непроницаемо-гранитными башнями Дворца Советов в духе Atomic Heart, оксюморонит «Патриаршими прудами им. К. Маркса» и отраженным в мокром асфальте логотипом метро, подозрительно напоминающим немецкую W. «Реальная» укрыта деревом нескончаемых строительных лесов, сквозь которые иногда подмигивают узнаваемые модерновые завитушки. Именно в «реальной» Москве Мастер, раздосадованный отменой своей новой пьесы, встречает Маргариту и собирает детали для романа: отвратительные желтые цветы, огромного нахального кота, конъюнктурных критиков, которым очень хочется отрезать голову, театрального директора, который, уходя в очередной запой, сообщает всем, что уехал в Ялту. Немецкого доктора, приехавшего на какую-то конференцию, невозмутимого, остроумного, одетого всегда в черное – «мне день и ночь покоя не дает…»
Сложновато? Не без того. Но очень по-булгаковски фантасмагорично: на минуту задумаешься, пропустишь поворот и очнешься в другом городе. Потеряешь если не способность, то желание отличать вымысел от реальности. В «реальном» плане вроде бы нет мистики, но это ли не чертовщина, когда человек, минуту назад заверявший в вечной преданности, президиумно обещает взять тебя на особый контроль; когда предпоследний оставшийся друг предает даже не ради идеи, а ради квартиры. Если во внешнюю эмиграцию не отпускают, остается внутренняя – хоть бы и к Сатане на бал.
Локшин снял завораживающе красивый фильм о том, что в темные времена вымысел сильнее реальности, потому что в нем есть не только обещанный Мастеру покой, но и хоть какая-то справедливость. Поэтому Достоевский бессмертен. Поэтому рукописи не горят.
#БеспорядочнаяЭкранизация
P. S. Цыганов прекрасен, особенно в сцене суда, где он выглядит натурально Гулливером в стране лилипутов: возвышается над всеми, сидя скромно в углу на стульчике (хотя тут еще определенно мастерство оператора).
И Август Диль прекрасен в роли обоих Воландов, хотя круче «реальный», где он говорит на родном немецком и лишен немного слишком гротескной свиты. «Реальный» Воланд, ну-ну.
А Снигирь очень красивая.
❤5👍2🔥1
«Мистер Вечный Канун», Владимир Торин, Олег Яковлев
Упомянутый в названии «канун» – это Хеллоуин, канун Дня всех святых, и читать эту дилогию уместнее всего примерно тогда же, для настроения. Главный герой, начинающий лондонский журналист Виктор Кэндл, приезжает в родной город в Йоркшире, где не был семь лет, чтобы встретить с семьей тот самый Хеллоуин – самый главный в этих местах праздник. Первые дни пребывания Виктора в отчем доме знаменуются странными событиями, которые, чем дальше, становятся все страньше и страньше.
Тут можно бы заметить некоторое противоречие между именами авторов и именем героя. Это действительно русскоязычная книга старательно и даже достаточно убедительно притворяющаяся переводной, с говорящими, но говорящими на английском, фамилиями: семейство Кэндлов, например, владело свечной фабрикой, разорившейся после появления газового отопления. И это забавно и местами даже весьма остроумно. Торин и Яковлев явно старались написать что-то в стиле Геймана, и в первой книге им это, с некоторой натяжкой, удалось.
Завязка нагнетает: рациональный и при этом довольно рассеянный Виктор категорически не желает замечать все плотнее окружающих его несуразностей, в параллельных сюжетных линиях уже без всяких оговорок творятся весьма зловещие чудеса. Ткань «нормальной викторианской» реальности натягивается, натягивается… чтобы в Канун с треском порваться по швам в самых неподходящих местах. Действие слетает с катушек, логика делает вид, что ни с кем из героев не знакома, начинается непролазное мочилово и пыщ-пыщ, который, между прочим, пойди еще опиши словами так, чтобы читать было незашкварно.
Может быть, отсутствие нормальных концовок и впрямь неизбывная проблема современных фэнтезийных историй, такая странноватая особенность жанра. Может быть, конкретно Торину и Яковлеву не хватило мастерства на соответствующую завязке развязку, но во второй половине второй книги история скатывается в такую бессмыслицу, что я долго раздумывала, не приличнее вовсе умолчать, что я такое читаю. Все-таки написала, потому что, во-первых, хочется поделиться обидой, а мало что расстраивает так, как обещающая книга, которая категорически не сдерживает своих обещаний. Во-вторых, ну тоже опыт, чо – и чтения, и писания. А в-третьих, самое забавное: я думаю, что из этого мог бы выйти неплохой сериал. Там бы априори не было дурацких и дико клишированных описаний, резко обедневший внутренний мир героев можно было бы отлично заменить хорошими спецэффектами, а динамика там годная – при качественной реализации просто не останется времени задуматься, насколько хорошо сходятся концы с концами. Кино – это, знаете ли, ни фига не литература.
📕
#БеспорядочнаяРецензия
Упомянутый в названии «канун» – это Хеллоуин, канун Дня всех святых, и читать эту дилогию уместнее всего примерно тогда же, для настроения. Главный герой, начинающий лондонский журналист Виктор Кэндл, приезжает в родной город в Йоркшире, где не был семь лет, чтобы встретить с семьей тот самый Хеллоуин – самый главный в этих местах праздник. Первые дни пребывания Виктора в отчем доме знаменуются странными событиями, которые, чем дальше, становятся все страньше и страньше.
Тут можно бы заметить некоторое противоречие между именами авторов и именем героя. Это действительно русскоязычная книга старательно и даже достаточно убедительно притворяющаяся переводной, с говорящими, но говорящими на английском, фамилиями: семейство Кэндлов, например, владело свечной фабрикой, разорившейся после появления газового отопления. И это забавно и местами даже весьма остроумно. Торин и Яковлев явно старались написать что-то в стиле Геймана, и в первой книге им это, с некоторой натяжкой, удалось.
Завязка нагнетает: рациональный и при этом довольно рассеянный Виктор категорически не желает замечать все плотнее окружающих его несуразностей, в параллельных сюжетных линиях уже без всяких оговорок творятся весьма зловещие чудеса. Ткань «нормальной викторианской» реальности натягивается, натягивается… чтобы в Канун с треском порваться по швам в самых неподходящих местах. Действие слетает с катушек, логика делает вид, что ни с кем из героев не знакома, начинается непролазное мочилово и пыщ-пыщ, который, между прочим, пойди еще опиши словами так, чтобы читать было незашкварно.
Может быть, отсутствие нормальных концовок и впрямь неизбывная проблема современных фэнтезийных историй, такая странноватая особенность жанра. Может быть, конкретно Торину и Яковлеву не хватило мастерства на соответствующую завязке развязку, но во второй половине второй книги история скатывается в такую бессмыслицу, что я долго раздумывала, не приличнее вовсе умолчать, что я такое читаю. Все-таки написала, потому что, во-первых, хочется поделиться обидой, а мало что расстраивает так, как обещающая книга, которая категорически не сдерживает своих обещаний. Во-вторых, ну тоже опыт, чо – и чтения, и писания. А в-третьих, самое забавное: я думаю, что из этого мог бы выйти неплохой сериал. Там бы априори не было дурацких и дико клишированных описаний, резко обедневший внутренний мир героев можно было бы отлично заменить хорошими спецэффектами, а динамика там годная – при качественной реализации просто не останется времени задуматься, насколько хорошо сходятся концы с концами. Кино – это, знаете ли, ни фига не литература.
📕
Людям часто хочется думать, что они очень умные и ловкие, хитрые и находчивые, что они могут обмануть свою смерть, Дьявола – да кого угодно, но правда в том, что они обманывают лишь себя.
#БеспорядочнаяРецензия
👍3
«Пиранези», Сюзанна Кларк
Чудаковатый парень бродит по огромному дому с множеством залов, заполненных удивительными и прекрасными статуями. Как будто его заперли в закрытом на ковидный карантин Пушкинском музее, если бы там подвалах плескалось море – буквально. Он ведет подробный дневник, в котором Дом, Залы и Статуи пишутся исключительно с заглавных букв, а годы «нумеруются» описательно: действие разворачивается в «Год, когда в Юго-западные Залы прилетел Альбатрос».
Дни безымянного рассказчика наполнены заботами: он ловит рыбу в нижних залах, запасает хворост, любуется статуями и заботится об останках тех, кто жил в Доме до него, – четырнадцать человек, он знает каждого. Мир первых глав крошечного романа Сюзанны Кларк сновидчески загадочен: описания подробны до дотошности, но это точность эшеровских гравюр, где вода течет вверх по лестнице, ведущей вниз, и это выглядит логично. Рассказчик не вполне уверен, что такое «обезьяна», но отлично понимает, что такое «минотавр» или «фавн». По его словам, он прожил в Доме всю жизнь. Или не в Доме? Или не всю?
Странные несостыковки накапливаются: выясняется, что ранние записи в дневниках датированы 2017 годом, просто рассказчик не помнит, «что важного произошло две тысячи лет назад и почему он решил вести отсчет с того года». Пару раз в неделю к нему в гости приходит «Другой», в красивом костюме и со смартфоном. Именно Другой называет героя Пиранези – явно в шутку, но в чем шутка, герой не понимает, хотя вполне уверен, что это не его имя. Из обрывочных записей старых дневников и слов, неосторожно брошенных Другим, рассказчик начинает собирать свое прошлое. Или не свое? А что вообще такое это «свое»?
Сюзанне Кларк удался по-настоящему затягивающий роман: если строго сверху смотреть на развитие сюжета, можно, наверное, сказать, что с определенного момента он вполне предсказуем. Но магия именно в том, что смотреть строго сверху совершенно не хочется – хочется вместе с героем собирать разбросанные по залам осколки и пытаться сложить из них «вечность», и надеяться, что не получится, как это часто бывает, какая-нибудь «подлость».
Это роман риторических вопросов. Что все-таки лучше: волшебный сон или уж какая есть реальность? Ад – это другие, или когда нет других? Можно ли найти выход из лабиринта памяти по разбросанным за спиной хлебным крошкам, или необходима Ариадна, которая протянет не столько путеводную нить, сколько поддерживающую руку? А Пиранези его знает. Большой, кстати, был любитель воображаемых миров и лабиринтов.
Год, когда (например) я ходила по льду Байкала, конечно, только начинается, но я не удивлюсь, если это была самая увлекательная книга.
📖
Чудаковатый парень бродит по огромному дому с множеством залов, заполненных удивительными и прекрасными статуями. Как будто его заперли в закрытом на ковидный карантин Пушкинском музее, если бы там подвалах плескалось море – буквально. Он ведет подробный дневник, в котором Дом, Залы и Статуи пишутся исключительно с заглавных букв, а годы «нумеруются» описательно: действие разворачивается в «Год, когда в Юго-западные Залы прилетел Альбатрос».
Дни безымянного рассказчика наполнены заботами: он ловит рыбу в нижних залах, запасает хворост, любуется статуями и заботится об останках тех, кто жил в Доме до него, – четырнадцать человек, он знает каждого. Мир первых глав крошечного романа Сюзанны Кларк сновидчески загадочен: описания подробны до дотошности, но это точность эшеровских гравюр, где вода течет вверх по лестнице, ведущей вниз, и это выглядит логично. Рассказчик не вполне уверен, что такое «обезьяна», но отлично понимает, что такое «минотавр» или «фавн». По его словам, он прожил в Доме всю жизнь. Или не в Доме? Или не всю?
Странные несостыковки накапливаются: выясняется, что ранние записи в дневниках датированы 2017 годом, просто рассказчик не помнит, «что важного произошло две тысячи лет назад и почему он решил вести отсчет с того года». Пару раз в неделю к нему в гости приходит «Другой», в красивом костюме и со смартфоном. Именно Другой называет героя Пиранези – явно в шутку, но в чем шутка, герой не понимает, хотя вполне уверен, что это не его имя. Из обрывочных записей старых дневников и слов, неосторожно брошенных Другим, рассказчик начинает собирать свое прошлое. Или не свое? А что вообще такое это «свое»?
Сюзанне Кларк удался по-настоящему затягивающий роман: если строго сверху смотреть на развитие сюжета, можно, наверное, сказать, что с определенного момента он вполне предсказуем. Но магия именно в том, что смотреть строго сверху совершенно не хочется – хочется вместе с героем собирать разбросанные по залам осколки и пытаться сложить из них «вечность», и надеяться, что не получится, как это часто бывает, какая-нибудь «подлость».
Это роман риторических вопросов. Что все-таки лучше: волшебный сон или уж какая есть реальность? Ад – это другие, или когда нет других? Можно ли найти выход из лабиринта памяти по разбросанным за спиной хлебным крошкам, или необходима Ариадна, которая протянет не столько путеводную нить, сколько поддерживающую руку? А Пиранези его знает. Большой, кстати, был любитель воображаемых миров и лабиринтов.
Год, когда (например) я ходила по льду Байкала, конечно, только начинается, но я не удивлюсь, если это была самая увлекательная книга.
📖
Одно предложение меня озадачило. «Мир постоянно говорил с Древним Человеком». Не понимаю, почему тут употреблено прошедшее время. Мир говорит со мной каждый день.
🔥3
Обещала, что коплю яд для андреасяновской экранизации «Онегина», но весь он стёк с клыков, пока я полтора часа безостановочно зевала, рискуя вывихнуть челюсть. Фильм настолько скучный, что его даже ругать лень. Хотя в целом он даже получше, чем можно было представить по трейлеру: красивый, обильно костюмированный, с пристойным прозаическим текстом – как иронизировали в «Мастере и Маргарите», «была проделана большая работа». Есть даже две забавные шутки: в самом начале петербургский приятель Онегина, рассуждая о том, что не так просто соблазнить светскую столичную барышню, замечает: «это же не какая-нибудь дочка станционного смотрителя», – и в середине сам Онегин, ругая модный роман, говорит, что в нем «слишком много отступлений, это не идет на пользу сюжету».
Сюжета и правда кот наплакал. Тем удивительнее, что Андреасян, задумав снимать «величайшую историю любви», совершенно проигнорировал самую мелодраматическую часть романа, когда Онегин преследовал Татьяну в Петербурге, она вежливо смотрела сквозь него, а он потом всю зиму думал: застрелиться ему или стать поэтом. Письмо, три дня ожидания, объяснение, финиш. Допускаю, что к тому моменту всем стало уже настолько скучно, что хотелось просто разойтись по домам. Лицо Добронравова, во всяком случае, с развитием сюжета становилось все унылее.
Эта экранизация – натурально Ольга Ларина: всегда скромна, всегда послушна, кругла, красна лицом, а главное – у нее в чертах нет жизни. Ирония, солнечными лучами пронизывающая пушкинский текст, Андреасяну, который всерьез считает себя лучшим российским режиссером, органически недоступна, противна его природе. Он может прилежно срисовывать с чужих картинок: жертвой «Онегина» явно стал английский любитель классики Джо Райт – сельские сцены повторяют «Гордость и предубеждение», петербургские – «Анну Каренину», бусинка в бусинку, кудряшка в кудряшку. Может снимать длинные кадры с многозначительными паузами, чтобы заставить задуматься. Может приседать в почтительном реверансе перед ВЕЛИКОЙ ЛИТЕРАТУРОЙ, забывая, что мужчины реверансы не исполняют.
Проблема – с моей колокольни, конечно, у Андреасяна по жизни проблем не бывает – в том, что именно такие медоточащие пиететом, допустим даже и искренним, опусы вернее всего убивают интерес к этой самой литературе, представляя ее стерильной, дистиллированной, необхватно монументальной, пугающе тяжеловесной, как шаги Командора, выверенно плачущей хрустальными слезами и улыбающейся вежливыми улыбками. Равно далекой и от ума холодных наблюдений, и от сердца горестных замет.
#БеспорядочнаяЭкранизация
Сюжета и правда кот наплакал. Тем удивительнее, что Андреасян, задумав снимать «величайшую историю любви», совершенно проигнорировал самую мелодраматическую часть романа, когда Онегин преследовал Татьяну в Петербурге, она вежливо смотрела сквозь него, а он потом всю зиму думал: застрелиться ему или стать поэтом. Письмо, три дня ожидания, объяснение, финиш. Допускаю, что к тому моменту всем стало уже настолько скучно, что хотелось просто разойтись по домам. Лицо Добронравова, во всяком случае, с развитием сюжета становилось все унылее.
Эта экранизация – натурально Ольга Ларина: всегда скромна, всегда послушна, кругла, красна лицом, а главное – у нее в чертах нет жизни. Ирония, солнечными лучами пронизывающая пушкинский текст, Андреасяну, который всерьез считает себя лучшим российским режиссером, органически недоступна, противна его природе. Он может прилежно срисовывать с чужих картинок: жертвой «Онегина» явно стал английский любитель классики Джо Райт – сельские сцены повторяют «Гордость и предубеждение», петербургские – «Анну Каренину», бусинка в бусинку, кудряшка в кудряшку. Может снимать длинные кадры с многозначительными паузами, чтобы заставить задуматься. Может приседать в почтительном реверансе перед ВЕЛИКОЙ ЛИТЕРАТУРОЙ, забывая, что мужчины реверансы не исполняют.
Проблема – с моей колокольни, конечно, у Андреасяна по жизни проблем не бывает – в том, что именно такие медоточащие пиететом, допустим даже и искренним, опусы вернее всего убивают интерес к этой самой литературе, представляя ее стерильной, дистиллированной, необхватно монументальной, пугающе тяжеловесной, как шаги Командора, выверенно плачущей хрустальными слезами и улыбающейся вежливыми улыбками. Равно далекой и от ума холодных наблюдений, и от сердца горестных замет.
#БеспорядочнаяЭкранизация
🔥6👍2😁2
«Адвент», Ксения Букша
Жила-была в Петербурге небольшая семья: папа Костя, мама Аня и дочка Стеша. Ане и Косте около тридцати, Стеше четыре с половиной. В ожидании Рождества они выяснили, что почти никогда не смеются – только улыбаются и то нечасто. И вот, пока Стеша открывает окошки адвент-календаря в поисках очередной шоколадки, Аня и Костя открывают окошки памяти в поисках смеха: вспоминают друзей, бывших коллег или просто случайных знакомых, которые запомнились им каким-то своеобразным смехом, таких, с которыми связана какая-нибудь необычная история.
Задумка ужасно обаятельная: через бытовые зарисовки и важные для них воспоминания герои в преддверии светлого праздника обретают… ну, может, и не вполне гармонию с собой и с миром, но достаточно близкое ее подобие. Не начинают, конечно, безудержно хохотать, но встречают праздник в подобающе благостном умонастроении. Фоном «звучит» классическая религиозная музыка, которую изучает искусствовед Аня. Трогательно разумная Стеша периодически «заземляет» родителей, которые все норовят отлететь мыслями в эмпиреи. Воспоминания написаны верлибром: очень музыкально, так что хочется читать их вслух, красиво и умно.
Умно как будто даже слишком: в «Адвенте» так много продуманности, что остается до обидного мало жизни. Как в той самой барочной музыке, где идеальная выверенность каждой ноты приближает земное к небесному; это, бесспорно, красиво, но красота отдает небесным холодом, искусственная и избыточная.
Героев Букши очень хочется назвать типичными миллениалами – с ворохом невероятно сложных мыслей обо всем на свете и с трудностями буквально на каждом шагу. Они вроде бы живут обычной жизнью: работают работу, водят дочь в садик, копят деньги на отдых, офигевают от общения с соседями по ТСЖ – но в то же время настолько не вписываются в эту «обычность», что где-то на середине книги это уже бесит. (Не исключено, кстати, что это радость узнавания так проявляется – сама такая же.) Как будто они нарочно создают себе мелкие бытовые неудобства, чтобы постоянно ощущать себя выше них. Не рисуясь, нет, вполне искренне, но это постоянно подразумеваемое противопоставление себя вот вообще всем вокруг раздражает, как непроходящая чесотка, которую почему-то воспринимают неизбежной и даже не пытаются лечить.
В этом смысле симптоматично, что почти все истории, которые вспоминают Аня и Костя, грустные или даже трагические, и смех очень редко радостный, скорее уж нервный или истерический. И вроде понятно, что огорчений в жизни в среднем больше и что радость складывается в основном из незначащих мелочей, вроде очень красивой елки, которую ты себе не можешь позволить, но позволил, или несанкционированной прогулки по льду замерзшего канала, или неожиданного поздравления от почти незнакомого человека. Но тут и кроется оксюморон «Адвента»: все эти радости хотя бы отчасти безрассудные, а в романе слишком много рассудочности, даже больше, чем в маленькой Стеше. Так и хочется разбавить эту красоту какой-нибудь вопиющей банальностью. Типа призыва чаще улыбаться, потому что самые большие глупости совершаются с самым умным лицом.
#БеспорядочнаяРецензия
Жила-была в Петербурге небольшая семья: папа Костя, мама Аня и дочка Стеша. Ане и Косте около тридцати, Стеше четыре с половиной. В ожидании Рождества они выяснили, что почти никогда не смеются – только улыбаются и то нечасто. И вот, пока Стеша открывает окошки адвент-календаря в поисках очередной шоколадки, Аня и Костя открывают окошки памяти в поисках смеха: вспоминают друзей, бывших коллег или просто случайных знакомых, которые запомнились им каким-то своеобразным смехом, таких, с которыми связана какая-нибудь необычная история.
Задумка ужасно обаятельная: через бытовые зарисовки и важные для них воспоминания герои в преддверии светлого праздника обретают… ну, может, и не вполне гармонию с собой и с миром, но достаточно близкое ее подобие. Не начинают, конечно, безудержно хохотать, но встречают праздник в подобающе благостном умонастроении. Фоном «звучит» классическая религиозная музыка, которую изучает искусствовед Аня. Трогательно разумная Стеша периодически «заземляет» родителей, которые все норовят отлететь мыслями в эмпиреи. Воспоминания написаны верлибром: очень музыкально, так что хочется читать их вслух, красиво и умно.
Умно как будто даже слишком: в «Адвенте» так много продуманности, что остается до обидного мало жизни. Как в той самой барочной музыке, где идеальная выверенность каждой ноты приближает земное к небесному; это, бесспорно, красиво, но красота отдает небесным холодом, искусственная и избыточная.
Героев Букши очень хочется назвать типичными миллениалами – с ворохом невероятно сложных мыслей обо всем на свете и с трудностями буквально на каждом шагу. Они вроде бы живут обычной жизнью: работают работу, водят дочь в садик, копят деньги на отдых, офигевают от общения с соседями по ТСЖ – но в то же время настолько не вписываются в эту «обычность», что где-то на середине книги это уже бесит. (Не исключено, кстати, что это радость узнавания так проявляется – сама такая же.) Как будто они нарочно создают себе мелкие бытовые неудобства, чтобы постоянно ощущать себя выше них. Не рисуясь, нет, вполне искренне, но это постоянно подразумеваемое противопоставление себя вот вообще всем вокруг раздражает, как непроходящая чесотка, которую почему-то воспринимают неизбежной и даже не пытаются лечить.
В этом смысле симптоматично, что почти все истории, которые вспоминают Аня и Костя, грустные или даже трагические, и смех очень редко радостный, скорее уж нервный или истерический. И вроде понятно, что огорчений в жизни в среднем больше и что радость складывается в основном из незначащих мелочей, вроде очень красивой елки, которую ты себе не можешь позволить, но позволил, или несанкционированной прогулки по льду замерзшего канала, или неожиданного поздравления от почти незнакомого человека. Но тут и кроется оксюморон «Адвента»: все эти радости хотя бы отчасти безрассудные, а в романе слишком много рассудочности, даже больше, чем в маленькой Стеше. Так и хочется разбавить эту красоту какой-нибудь вопиющей банальностью. Типа призыва чаще улыбаться, потому что самые большие глупости совершаются с самым умным лицом.
Свободой пока не пахло, радости тоже не прибавлялось. Так, наверное, когда роешь подкоп, все время кажется, будто вот-вот, всего пару лопат, и будет свежий ветер и свет.
#БеспорядочнаяРецензия
👍4🔥2