«Пиранези», Сюзанна Кларк

Чудаковатый парень бродит по огромному дому с множеством залов, заполненных удивительными и прекрасными статуями. Как будто его заперли в закрытом на ковидный карантин Пушкинском музее, если бы там подвалах плескалось море – буквально. Он ведет подробный дневник, в котором Дом, Залы и Статуи пишутся исключительно с заглавных букв, а годы «нумеруются» описательно: действие разворачивается в «Год, когда в Юго-западные Залы прилетел Альбатрос».

Дни безымянного рассказчика наполнены заботами: он ловит рыбу в нижних залах, запасает хворост, любуется статуями и заботится об останках тех, кто жил в Доме до него, – четырнадцать человек, он знает каждого. Мир первых глав крошечного романа Сюзанны Кларк сновидчески загадочен: описания подробны до дотошности, но это точность эшеровских гравюр, где вода течет вверх по лестнице, ведущей вниз, и это выглядит логично. Рассказчик не вполне уверен, что такое «обезьяна», но отлично понимает, что такое «минотавр» или «фавн». По его словам, он прожил в Доме всю жизнь. Или не в Доме? Или не всю?

Странные несостыковки накапливаются: выясняется, что ранние записи в дневниках датированы 2017 годом, просто рассказчик не помнит, «что важного произошло две тысячи лет назад и почему он решил вести отсчет с того года». Пару раз в неделю к нему в гости приходит «Другой», в красивом костюме и со смартфоном. Именно Другой называет героя Пиранези – явно в шутку, но в чем шутка, герой не понимает, хотя вполне уверен, что это не его имя. Из обрывочных записей старых дневников и слов, неосторожно брошенных Другим, рассказчик начинает собирать свое прошлое. Или не свое? А что вообще такое это «свое»?

Сюзанне Кларк удался по-настоящему затягивающий роман: если строго сверху смотреть на развитие сюжета, можно, наверное, сказать, что с определенного момента он вполне предсказуем. Но магия именно в том, что смотреть строго сверху совершенно не хочется – хочется вместе с героем собирать разбросанные по залам осколки и пытаться сложить из них «вечность», и надеяться, что не получится, как это часто бывает, какая-нибудь «подлость».

Это роман риторических вопросов. Что все-таки лучше: волшебный сон или уж какая есть реальность? Ад – это другие, или когда нет других? Можно ли найти выход из лабиринта памяти по разбросанным за спиной хлебным крошкам, или необходима Ариадна, которая протянет не столько путеводную нить, сколько поддерживающую руку? А Пиранези его знает. Большой, кстати, был любитель воображаемых миров и лабиринтов.

Год, когда (например) я ходила по льду Байкала, конечно, только начинается, но я не удивлюсь, если это была самая увлекательная книга.

📖

Одно предложение меня озадачило. «Мир постоянно говорил с Древним Человеком». Не понимаю, почему тут употреблено прошедшее время. Мир говорит со мной каждый день.

Это вот как раз Пиранези. Не Эшер.

Обещала, что коплю яд для андреасяновской экранизации «Онегина», но весь он стёк с клыков, пока я полтора часа безостановочно зевала, рискуя вывихнуть челюсть. Фильм настолько скучный, что его даже ругать лень. Хотя в целом он даже получше, чем можно было представить по трейлеру: красивый, обильно костюмированный, с пристойным прозаическим текстом – как иронизировали в «Мастере и Маргарите», «была проделана большая работа». Есть даже две забавные шутки: в самом начале петербургский приятель Онегина, рассуждая о том, что не так просто соблазнить светскую столичную барышню, замечает: «это же не какая-нибудь дочка станционного смотрителя», – и в середине сам Онегин, ругая модный роман, говорит, что в нем «слишком много отступлений, это не идет на пользу сюжету».

Сюжета и правда кот наплакал. Тем удивительнее, что Андреасян, задумав снимать «величайшую историю любви», совершенно проигнорировал самую мелодраматическую часть романа, когда Онегин преследовал Татьяну в Петербурге, она вежливо смотрела сквозь него, а он потом всю зиму думал: застрелиться ему или стать поэтом. Письмо, три дня ожидания, объяснение, финиш. Допускаю, что к тому моменту всем стало уже настолько скучно, что хотелось просто разойтись по домам. Лицо Добронравова, во всяком случае, с развитием сюжета становилось все унылее.

Эта экранизация – натурально Ольга Ларина: всегда скромна, всегда послушна, кругла, красна лицом, а главное – у нее в чертах нет жизни. Ирония, солнечными лучами пронизывающая пушкинский текст, Андреасяну, который всерьез считает себя лучшим российским режиссером, органически недоступна, противна его природе. Он может прилежно срисовывать с чужих картинок: жертвой «Онегина» явно стал английский любитель классики Джо Райт – сельские сцены повторяют «Гордость и предубеждение», петербургские – «Анну Каренину», бусинка в бусинку, кудряшка в кудряшку. Может снимать длинные кадры с многозначительными паузами, чтобы заставить задуматься. Может приседать в почтительном реверансе перед ВЕЛИКОЙ ЛИТЕРАТУРОЙ, забывая, что мужчины реверансы не исполняют.

Проблема – с моей колокольни, конечно, у Андреасяна по жизни проблем не бывает – в том, что именно такие медоточащие пиететом, допустим даже и искренним, опусы вернее всего убивают интерес к этой самой литературе, представляя ее стерильной, дистиллированной, необхватно монументальной, пугающе тяжеловесной, как шаги Командора, выверенно плачущей хрустальными слезами и улыбающейся вежливыми улыбками. Равно далекой и от ума холодных наблюдений, и от сердца горестных замет.

#БеспорядочнаяЭкранизация

Чтобы не быть голословной. Даже плечико так же приспущено.

«Адвент», Ксения Букша

Жила-была в Петербурге небольшая семья: папа Костя, мама Аня и дочка Стеша. Ане и Косте около тридцати, Стеше четыре с половиной. В ожидании Рождества они выяснили, что почти никогда не смеются – только улыбаются и то нечасто. И вот, пока Стеша открывает окошки адвент-календаря в поисках очередной шоколадки, Аня и Костя открывают окошки памяти в поисках смеха: вспоминают друзей, бывших коллег или просто случайных знакомых, которые запомнились им каким-то своеобразным смехом, таких, с которыми связана какая-нибудь необычная история.

Задумка ужасно обаятельная: через бытовые зарисовки и важные для них воспоминания герои в преддверии светлого праздника обретают… ну, может, и не вполне гармонию с собой и с миром, но достаточно близкое ее подобие. Не начинают, конечно, безудержно хохотать, но встречают праздник в подобающе благостном умонастроении. Фоном «звучит» классическая религиозная музыка, которую изучает искусствовед Аня. Трогательно разумная Стеша периодически «заземляет» родителей, которые все норовят отлететь мыслями в эмпиреи. Воспоминания написаны верлибром: очень музыкально, так что хочется читать их вслух, красиво и умно.

Умно как будто даже слишком: в «Адвенте» так много продуманности, что остается до обидного мало жизни. Как в той самой барочной музыке, где идеальная выверенность каждой ноты приближает земное к небесному; это, бесспорно, красиво, но красота отдает небесным холодом, искусственная и избыточная.

Героев Букши очень хочется назвать типичными миллениалами – с ворохом невероятно сложных мыслей обо всем на свете и с трудностями буквально на каждом шагу. Они вроде бы живут обычной жизнью: работают работу, водят дочь в садик, копят деньги на отдых, офигевают от общения с соседями по ТСЖ – но в то же время настолько не вписываются в эту «обычность», что где-то на середине книги это уже бесит. (Не исключено, кстати, что это радость узнавания так проявляется – сама такая же.) Как будто они нарочно создают себе мелкие бытовые неудобства, чтобы постоянно ощущать себя выше них. Не рисуясь, нет, вполне искренне, но это постоянно подразумеваемое противопоставление себя вот вообще всем вокруг раздражает, как непроходящая чесотка, которую почему-то воспринимают неизбежной и даже не пытаются лечить.

В этом смысле симптоматично, что почти все истории, которые вспоминают Аня и Костя, грустные или даже трагические, и смех очень редко радостный, скорее уж нервный или истерический. И вроде понятно, что огорчений в жизни в среднем больше и что радость складывается в основном из незначащих мелочей, вроде очень красивой елки, которую ты себе не можешь позволить, но позволил, или несанкционированной прогулки по льду замерзшего канала, или неожиданного поздравления от почти незнакомого человека. Но тут и кроется оксюморон «Адвента»: все эти радости хотя бы отчасти безрассудные, а в романе слишком много рассудочности, даже больше, чем в маленькой Стеше. Так и хочется разбавить эту красоту какой-нибудь вопиющей банальностью. Типа призыва чаще улыбаться, потому что самые большие глупости совершаются с самым умным лицом.

Свободой пока не пахло, радости тоже не прибавлялось. Так, наверное, когда роешь подкоп, все время кажется, будто вот-вот, всего пару лопат, и будет свежий ветер и свет.

#БеспорядочнаяРецензия

«Сороки-убийцы», Энтони Горовиц

В эфире непостоянная рубрика «Биполярные чтения»: это когда книга, с одной стороны, хорошая, а с другой стороны – перевод. Меня давно волнует, почему вполне приличные книги совершенно неприлично переводят. Кажется, ответ до обидного банальный: из классической триады «быстро, дешево, качественно» издательства уверенно выбирают первые два варианта.

В последнее время все чаще возникает новый вопрос: не лучше ли с такой работой справится google-переводчик. От него я давно не видела перлов в стиле: «Пробираясь сквозь зеленый полог, <герои> вышли на другой край леса так же неожиданно, как вошли». Еще у переводчика Леонида Яковлева (считаю, что страна должна знать своих героев!) явно какие-то проблемы с плечами: у него есть и канализационная система, которая «имела за плечами по меньшей мере пятьдесят лет стажа», и невысокий коренастый официант, «на плечах которого отпечатался груз жизненных невзгод». Удивляясь, что известный писатель, человек капризный и привыкший к роскоши и удобствам, приобрел запущенное имение где-то в глуши, Яковлев вопрошает: «Не был ли он метросексуалом для такой бестолковой усадьбы?» Вы, может быть, спросите, почему я постоянно прикапываюсь к мелочам, не столь уж существенным для основного сюжета, но в ответе на этот вопрос Яковлев мне как раз очень помог, практически сформулировал девиз для #БеспорядочныеПереводы: «Просто это такая деталь, мимо которой я не могу пройти мимо».

Особенно иронично, что сама книга весьма филологическая и написана в основном от лица редактора Сьюзен Райленд: она начинает работу над очередным детективом из популярной серии и обнаруживает, что в романе не хватает последней главы – самой главной, в которой называют имя убийцы. На следующий день при странных обстоятельствах умирает автор романа, и Сьюзен приходится разбираться в его смерти и параллельно искать недостающую главу. В итоге в «Сороках-убийцах» не только два детектива по цене одного, но и любопытные рассуждения о жанре в целом.

Горовиц – сценарист «Чисто английских убийств» и автор очень прилично стилизованных романов про Шерлока Холмса, ему точно есть что сказать про любовь англичан к жестоким убийствам в идиллически-пасторальной глубинке и к странненьким сыщикам, желательно иностранцам. На примере своего вымышленного писателя – того еще говнюка – он немного рассказывает о внутренней кухне и размышляет над популярным сегодня вопросом: важна ли личность автора для оценки его книг. Это очень симпатичная беллетристика, которую перевод превращает в не очень симпатичную, но впрочем…

Едва ли имеет значение, что именно мы читаем. Наша жизнь катится по проложенным с самого начала рельсам, а литература показывает нам – хотя бы мельком – возможные альтернативы. Наверное, за это мы ее так любим.

#БеспорядочнаяРецензия

«Оккульттрегер», Алексей Сальников

Часто бывает, что роман вырастает из наброска, рассказа. «Шум и ярость», например, в исходном варианте состоял только из первой части, написанной от лица умственно отсталого Бенджи. В этой главе уже раскрываются все интриги и разъясняются все смыслы – если, конечно, знать, что там на самом деле произошло. Фолкнер знал, поэтому ему было все понятно; редактор не знал, поэтому ему не было понятно примерно ничего. Чтобы стало понятно редактору (и вообще хоть кому-то, кроме Фолкнера), появились еще три части и повесть превратилась в сложносочиненный роман.

Про «Оккульттрегер» сложилось стойкое ощущение, что он начинался с конца – с очаровательного эпилога, в котором парень, только-только вышедший из больницы после тяжелой травмы головы, знакомится со странноватой девушкой. Знакомится, разумеется, в троллейбусе – где же еще могут пересечься герои Сальникова. И это знакомство предопределено всей их прошлой жизнью – или совершенно случайно; и оно переполнено тайными смыслами – или вовсе ничего не значит. Написано звеняще, с замечательно точными образами, в которых сквозь банальнейшую бытовуху проступает высокая поэзия: «Поверх этого потока сознания, натуралистично декорируя его, прошли: зигзагообразный, мокрый, тщательный звук тряпки, звук выжимания тряпочного сока в ведро, звук того, как вытошнило сливной бачок, и под конец – вертикальный звук воды в умывальнике с пилатовскими аплодисментами умываемых рук». В общем, типичный Сальников, которого ровно за это обожают поклонники «Петровых в гриппе» и на дух не выносят те, кому «не зашло».

Проблема только в том, чтобы объяснить кому-то, кроме Сальникова, что за девушка, что за парень и почему можно предположить, что их встреча неслучайна. Ради этого к эпилогу якорной цепью прикреплен дредноутного типа четырехсотстраничный роман, написанный так, будто Сальникову внезапно стало восемьдесят лет и он решил рассказать молодежи, почему сейчас это вам не тогда и почему тогда было значительно лучше. Когда «тогда» не уточняется. Это можно, наверное, объяснить тем, что главная героиня романа – фантастическая сущность возрастом минимум лет двести (а то и четыреста) и успела за жизнь повидать много гадостей, а на события романа мы смотрим именно ее глазами. Можно, но не хочется, потому что чугунно-тяжелое морализаторство к лицу разве что бабушкам на приподъездных скамейках, чье бурчание обычно пропускают мимо ушей.

Обидно, на самом деле, потому что задумка интересная. Оккульттрегеры у Сальникова добрые духи города, которые поддерживают метафизическое «тепло» и борются с норовящей разрастись «мутью». Они ищут и аккумулируют положительные эмоции и «переосмысляют» негатив, чтобы жители города имели возможность не поехать окончательно кукухой. Это такая важная, необходимая даже, функция – прекрасно было бы знать, что кто-то этим присматривает. С другой стороны, если посмотреть на это в том смысле, что бог устал нас любить оккульттрегеры окончательно ушатались и уже не знают, где в окружающей мути искать позитив, это, конечно, многое объяснило бы про наше сейчас, которое в последнее время что-то прям совсем не «тогда».

Так свобода, доброта или цивилизованность? Всего вместе сразу не бывает! И по отдельности-то редкость! Только в новостной повестке одно другому не мешает, когда очередная движуха и очередная толпа с песней пиздует в сторону рассвета нового мира, который на деле – свет раскаленной печки очередного крематория.

#БеспорядочнаяРецензия

«Сосновые острова», Марион Пошманн

Кризис среднего возраста проявляется по-разному. Герой Пошманн, университетский профессор Гильберт Сильвестр, решает, что жена ему изменяет, собирает чемодан, покупает билет на «ближайший трансконтинентальный рейс» и оказывается в Японии. Это поведение настолько для него нетипично, что жена, не особо понимающая, что вообще происходит, даже не верит ему, когда он посреди ночи звонит из Токио. В первый же день на вокзале Гильберт встречает юношу, который, судя по всему, хочет броситься под поезд. Гильберт отвлекает его рассуждениями о том, что более идиотского места для самоубийства и придумать нельзя, и просит юношу, Йосу, помочь ему в его путешествии: сам я неместный, нужен проводник, а вы убьетесь на пару недель позже – зато в красивом и достойном месте. Логика срабатывает, и странная парочка отправляется в не менее странное путешествие по Японии, потому что из путеводителей у них заметки о паломничестве Мацуо Басё (у Гильберта) и подборка лучших мест для самоубийств (у Йосы).

Исходя из того, что всякое путешествие – путь к самому себе, Пошманн заключает, что идти ее герою некуда. Гильберт почти карикатура на европейского «белого воротничка», бытие которого практически не соприкасается с реальностью. Он изучает ультраузкую тему, «Мода на бороду и образ Бога», и заворожен ее неисчерпаемой глубиной и совершенной абсурдностью; он сам затрудняется сказать, как до такого докатился к этому пришел. Он понимает, что жизнь давно и бесповоротно свернула не туда, но не представляет, как выбраться обратно на дорогу. Он мог бы вызывать сочувствие, если бы не был так уверен в своей непогрешимости, в своем моральном превосходстве над скромным японским мальчиком, не сумевшем придумать для себя никаких причин жить.

Повествование ведется от третьего лица, но явно от лица Гильберта, а рассказчик он максимально ненадежный: нудный, душный и самовлюбленный. Это часто бывает забавным, но «закрывает» историю, лишает ее красоты, которую как будто бы ищет герой – а за чем европейцу ехать в Японию, как не за поэзией. Перемещаясь на комфортабельных скоростных поездах от одного поэтического места к другому, Гильберт видит только упадок и разрушение: деревья-святыни, закатанные в асфальт, романтический утес, почти скрывшийся под водой; даже Фудзи прячется за облаками и ничем не отличается от соседних гор.

Если играть в странные ассоциации, мне вспомнился любимый «Залечь на дно в Брюгге», где герой Колина Фаррела непрестанно ныл, что сказочные бельгийские декорации в принципе не могут впечатлить того, кто вырос в Дублине. Да, но нет. Проблема, конечно, не в Брюгге и не в Дублине, не в древних соснах и отцветших по случаю осени сакурах, а в самом герое. Но у героя Макдонаха проблема существенно более эмоциональная и экзистенциальная, чем у героя Пошманн, за него куда легче переживать. Ну или всё дело в сложенных домиком бровях Колина Фаррела, вместо которых Гильберт может предложить только категорически неподходящий для путешествий кожаный портфель.

«К сожалению, эти места находятся в стороне от маршрута Басё, совсем даже в противоположном направлении, впрочем, недалеко от Токио, что свидетельствует не только о том, что суицидальная мода здесь не меняется веками, но и о том, что для сведения счетов с жизнью здесь приспособили уже традиционные маршруты для пикников.»

#БеспорядочнаяРецензия

«Последний день лета», Андрей Подшибякин

Большинство отзывов на эту книгу начинается с того, что это смесь «Оно» и «Слова пацана», но это потому, что «Слово пацана» сейчас на нереальном хайпе. Роман Подшибякина намного жестче в том смысле, что там в сценах насилия камера не отлетает целомудренно в сторону, предлагая зрителю додумать все самостоятельно, и намного добрее в том смысле, что у Подшибякина, в отличие от Крыжовникова, злу не только нужно, но и можно противостоять: оно четко локализовано и не пронизывает все ткани мира. Если подбирать аналогии для времени действия – 1993 года и бушующего где-то в далекой Москве путча – лучше подойдет прекрасный «Мир! Дружба! Жвачка!»: там ровно в это время в провинциальном городке четверо подростков пытаются жить жизнь, которая стремительно слетает с катушек; слоган «Последнее лето детства» созвучие только усиливает.

Герои Подшибякина, тоже четверо подростков, ненормально жаркой осенью 1993 года в жутко характерном Ростове случайно пробуждают древнего степного демона и выпускают в и без того не очень добрый мир порцию концентрированного зла с весьма своеобразным чувством юмора. Взрослые на демона внимания не обращают: они заняты серьезными важными делами, и даже за своими детьми следят постольку-поскольку. Отсюда, собственно, и «Оно»; «Очень странные дела» для ассоциации тоже отлично подойдут. Не вспомнить, читая «Последний день лета», какой-нибудь сериал, практически невозможно: Подшибякин изначально писал сценарий, и роман унаследовал многие типично сериальные приемы: коротенькие, клипово переключающиеся эпизоды, мизансцены с диалогами и почти без описаний, постоянные клифхэнгеры, контрастно различимые, типажные персонажи. Было бы неплохо, если бы сериал все-таки появился, тем более, демон физически не существует – просто вселяется время от времени в кого-то из героев – соответственно, больших бюджетов на сложную визуализацию не требует.

Несмотря на очень бодрый и живой, местами действительно пугающий сеттинг, «Последний день лета» в первую очередь история про взросление и дружбу – чтение в каком-то смысле даже утешительное. Главное зло происходит – кто бы мог подумать! – вовсе не от демона, а от людей, охотно готовых это зло причинять, даже без по(ту)сторонней помощи. Сам демон, несколько веков проспавший под курганами, в какой-то момент напоминает этакого Воланда, который пришел в мир людей посмотреть, что тут интересненького происходит, и обнаружил, что со времени его последнего визита изменилось столько всего – и в сущности ничего.

И в итоге оказывается, что самое важное в жизни главных героев, четырех очень разных мальчиков, по-своему трогательных и по-своему несчастных, вовсе не зловредный демон, с которым хрен поймешь, что делать, и не творящийся где-то в Москве конец света, и не родительские закидоны, а то, что они – каким-то чудом и несмотря на вот это вот всё – есть друг у друга.

По всему выходило, что лето с тополиным пухом, выходками Крюгера, поездкой с родителями в санаторий в Лиманчик, окрошкой на бочковом квасе и другими важными составляющими случится в его жизни еще всего дважды, потому что через три года, в десятом классе, будет поступление, а в институте… На что будут похожи институтские каникулы, Аркаша думать не хотел. Он опасался, что школьная дружба, какой бы крепкой она ни была, скорее всего, развалится на части сразу после того, как друзья перестанут каждый день проводить друг с другом по много часов в одном помещении. В голове зазвучала песня про крылатые качели, которую Аркаша терпеть не мог: от нее на глаза наворачивались слезы даже в семилетнем возрасте.

#БеспорядочнаяРецензия

Сегодня юбилей Пушкина, поэтому вполне логично, что я напишу про Есенина 🙈
Совпадение почти случайное: недавно с оказией была в Константинове, впервые, и как-то прям много думала. Творчество Есенина отчетливо распадается на две части: в первой он восторгается красотами русской природы, во второй кается и ноет о безвозвратно ушедшей жизни; в 25 лет – уж эти мне поэты. В Константинове образ последнего поэта деревни поддерживают бережно: хаты, в ризах образа, у плетня заросшая крапива, под окном натурально белая береза – недаром же там не просто музей, а заповедник. В соломенной Рязани, впрочем, за спиной известного – и очень хорошего! – памятника тоже символично посажен клен, по случаю летнего времени не опавший, а вовсю зеленый. Это замечательно, без шуток: приезжаешь, как будто в те самые стихи, и не кажется даже глупым так веселившее в школе «синь сосет глаза» – ну а что поделать, если сосет? Красивая аллитерация, кстати.

Но само это сочетание – захлебнуться восторгом, а потом покаяться – огнеопасное, слишком привлекательное для любителей и радетелей Руси-матушки. Из-за этого Есенин, кажется, еще при жизни, стал каким-то ходячим клише: стихи его положено орать, чтобы было лучше слышно необъятную русскую душу (если широко открывать рот, ее, возможно, даже будет видно). А тут еще и вечное его «не буду больше молодым», «ничего в прошедшем мне не жаль» – ну поза же какая-то дешевая, камон, живи и радуйся, тридцать лет тебе.

В Константинове, помимо бытовых зарисовок, есть музей о жизни Есенина, там много писем и фотографий. Есть и посмертное фото из «Англетера», и Есенин там такой… грустный, что я внезапно подумала: может, никакой позы-то и нет. То есть отчасти есть, конечно – художественное преувеличение, но, блин, что это за поэт, который не пиздит ради красного словца не преувеличивает интенсивность эмоций. «Я теперь скупее стал в желаньях» – ну да, стал, это, в общем, многим свойственно, если прочитать спокойным голосом и не выпучивая глаз.

А ведь есть еще и другое: это сейчас в Константинове страна березового ситца и сплошная благодать, отчасти искусственная (хотя на дереве перед сувенирным магазином приклеено трогательное объявление о продаже кур-несушек – значит, это кому-нибудь нужно), а Есенину приходилось смотреть, как всё это трансформируется и раскулачивается – и не только смотреть, а желательно и воспевать, чтобы печатали. Я очень люблю «Стансы» («Давай, Сергей, за Маркса тихо сядем» вообще меня очень поддерживало в студенческие годы; очень много скобок сегодня, простите, это я в угаре нежных чувств) – там как раз об этом: «воспой, поэт, что крепче и живей».

Нефть на воде, как одеяло перса,
И вечер по небу рассыпал звездный куль.
Но я готов поклясться чистым сердцем,
Что фонари прекрасней звезд в Баку.

Готов, и задрав штаны бежать за комсомолом тоже готов, но это так не работает. Но если вот это всё, что в Константинове (фотопруфы приложу), не манит шляться босиком – это реально жутко, это глубина отчаяния почти немыслимая. Страшнее даже, чем чорный человек в разбитом зеркале. И можно, конечно, вспомнить, что жизнь Сергей Александрович вел не слишком здоровую и разумную, но кто я такая, чтобы его за это осуждать. ЗОЖ Серебряного века – это подождать с алкоголем хотя бы до полудня.

Зато мне думается, что сегодня можно найти много деятелей разной культуры, которым тоже хотелось бы быть в своей стране настоящими, а не сводными детьми, и все это столетней давности отчаяние сегодня читается, как родное, как и не уходило. И справляется с ним каждый по-своему.

Вот вам упражнение, например: прочитать программную «Русь советскую», но не громогласным безруковским придыханием, а про себя, как будто говорите так, чтобы никто не подслушал. Какой тут пафос? Грустно, больно, страшно.

Но и тогда,
Когда на всей планете
Пройдет вражда племен,
Исчезнет ложь и грусть, —
Я буду воспевать
Всем существом в поэте
Шестую часть земли
С названьем кратким «Русь».

«Золото, перина и ночная чертовщина», Флор Веско

Не планировала писать про эту книгу (точнее, планировала не писать), считая таким себе guilty pleasure, но она меня заставила практически силой. Это совершенно определенно pleasure, но нисколько не guilty, а весьма остроумная история, ласково иронизирующая над классическими (то есть уже вылизанными и пригодными для детского чтения) сказками, романами Остин и иже с ней и псевдоисторическими дамскими романами про любовную любовь в духе раскрученных «Нетфликсом» «Бриджертонов».

В тихой английской деревеньке внезапно объявляется молодой – и очень богатый! – граф, которого числили то ли пропавшим, то ли погибшим, загадочный хозяин не менее загадочного и почти заброшенного после трагической гибели его родителей имения. И сразу высказывает решительное намерение жениться, чем вызывает страшный переполох в курятнике в обществе местных девушек на выданье и их мамаш. И выдвигает совершенно дикое условие: кандидатки должны провести ночь в его доме, одни. Мамаши оскорбялются в лучших чувствах, вопят о безнравственности современной молодежи… и пытаются придумать способ доставить дочерей в логово чудовища – если выйти замуж за такие деньги, никто потом и слова не скажет.

Самая ловкая миссис под благовидным предлогом отправляет в гости к графу всех трех своих дочерей – на выбор – и их горничную. И тут несколько адаптированный эдвардианский роман превращается в несколько адаптированную сказку: в замке творится, как и заявлено в названии, какая-то чертовщина, чего хочет граф от претенденток непонятно в том числе и самому графу. А что, кстати, случилось с его родителями?

Роман Веско очаровательный – другое слово мне сложно подобрать. Романтический сюжет, конечно, предсказуем, зато сказочный – необычный и бодрый, с неожиданными поворотами. Это отличная стилизация под условную Остин, мне даже попадались, отзывы, где роман называли типично британским, игнорируя, что Веско – француженка. Написано вообще очень хорошо: иронично, смешно, и перевод Тимофея Петухова (не только же мне ругать поименно, надо и хвалить!) прекрасный, изящно обходящий все скользкие места – а их немало. По настроению мне эта история напомнила любимый «Ходячий замок», если бы он был 18+ или хотя бы 16+: дом заколдован и ведет себя весьма своевольно, томного байронического героя надо спасать, но сначала разобраться от чего именно, горничная сочиняет стишки-заговоры и учится ценить себя больше, чем других. Роман крошечный, но, если вы такое приемлете, радости от него можно получить несколько товарных вагонов. Я перешла в режим ожидания следующих книг Веско.

📕

Девушки сродни поклаже: чем меньше места они занимают, тем проще их пристроить.

#БеспорядочнаяРецензия

«Пена дней», Борис Виан

Прочитать эту книгу меня уговаривали песни: Окси, который уверял, что у него «были кумирами Вийон да Виан» и «Ундервуд», сокрушающиеся, что «лишь море и помнит, где дней этих пена». Что могу сказать: такие уважаемые люди говна не посоветуют.

Все источники настаивают, что жанр «Пены дней» сюрреализм, но мне невероятно трудно в это поверить. Сюрреализм, который я знаю, это психоделические и фантасмагорические картины Дали – для кого-то завораживающе красивые, для кого-то просто дикие, но не имеющие никакого отношения к реальности. Роман Виана близок к реальности даже слишком, хотя и начинается с того, что герой во время утреннего туалета подрезает себе маникюрными ножницами веки, которые что-то быстро отрастают. Это одна сплошная языковая игра, но вовсе не такая лютая, как у тех же модернистов, поначалу даже очень смешная. Например, здесь есть феерический рецепт, на котором, похоже, тренировали нейросети:

Возьмите живого колбасуся и сдерите с него семь шкур, невзирая на его крики. Все семь шкур аккуратно припрячьте. Затем возьмите лапки омара, нарежьте их, потушите струей из брандспойта в подогретом масле и нашпигуйте ими тушку колбасуся. Сложите все это на лед в жаровню и быстро поставьте на медленный огонь, предварительно обложив колбасуся матом и припущенным рисом, нарезанным ломтиками. Как только колбасусь зашипит, снимите жаровню с огня и утопите его в портвейне высшего качества. Тщательно перемешайте все платиновым шпателем. Смажьте форму жиром, чтобы не заржавела, и уберите в кухонный шкаф. Перед тем как подать блюдо на стол, сделайте соус из гидрата окиси лития, разведенного в стакане свежего молока. В виде гарнира подавайте нарезанный ломтиками рис и бегите прочь.

Есть и сюжет – линейный и предельно понятный. Милый и богатый молодой человек, Колен, решает, что ему очень хочется влюбиться. Встречает еще более милую девушку, Хлою, и, ровно как планировал, влюбляется; Хлоя отвечает ему взаимностью. Они женятся и живут очень счастливо, пока Хлоя вдруг не заболевает красивой и редкой болезнью: у нее в легком разрастается водяная лилия, которая чуть слабеет только в окружении других цветов. А цветы нынче дороги, и не нынче тоже.

История начинается совершенной пасторалью: Колен живет в большой и светлой квартире с поваром и очень смышленой мышкой, к нему часто заходит друг – пламенный поклонник модного философа Жан-Соля Партра. Они вкушают фаршированного колбасуся, смешивают себе коктейли, играя на пианино, ходят кататься на коньках с барышнями, это абсолютно дико и очень смешно. Но с болезнью Хлои светлый, хоть и придурочный, мир начинает неостановимо портиться, скукоживаться, блекнуть и распадаться – в том числе и буквально. Ничто и никто не остается прежним, а комичный абсурд, как будто почти не меняясь, становится пугающим, отвратительным.

Смена тональности почти незаметна: просто в какой-то момент что-то идет не так, и еще что-то, и еще, и еще – но там же с самого начала все шло через пень колоду, где тут уследить, когда именно пень уже не торт. Шуточки про Партра и его энциклопедию блевотины как были, так и остаются смешными – нельзя же, право слово, воспринимать это всерьез. А что можно? А есть ли вообще где-то что-то серьезное, если этому в целом весьма абсурдному миру наплевать на каждого из его частных обитателей. Если молодая и красивая девушка красиво угасает, окруженная цветами, в угасающей съеживающейся комнате, и никаких денег, никаких усилий, никакой любви не хватит, чтобы ей помочь. Если на вопрос-утверждение: «Но это же несправедливо», вполне логичным ответом будет: «Справедливость? Понятия не имею, что это». Пену этих дней тоже смоет более сильными течениями – ну штош.

Вместо цитаты, держите клип, тоже страшно красивый и тоже, наверное, сюрреалистичный. Как минимум, тоже на французском.

#БеспорядочнаяРецензия

«Омон Ра», Виктор Пелевин

В совершенно замечательной рецензии на «Матрицу» есть прекрасная формулировка для моего отношения к Пелевину: «Сообщите миллионам, что с этим миром что-то не в порядке, и миллионы станут вашими навсегда, с потрохами». Я читала у него не так много (потому что читаю медленнее, чем он пишет), но сквозную мысль его творчества уловить в целом несложно: правда в том, что нам все время врут. Кто именно врет больше всех – корпорации, рекламщики, политики или тайные общества – не так важно, вообще ничего не важно, потому что с большой долей вероятности мир просто исчезает, когда мы закрываем глаза.

В «Омоне Ра» врут спецслужбы, заведующие советской космической программой, занятые подготовкой высадки на Луну. Главная цель программы, конечно, не освоить лунные целинные земли, а утереть нос американцам – ради этого можно пойти на любые жертвы, особенно, если жертвовать будут не генералы, а специально обученные юные энтузиасты.

Этот крошечный роман можно прочитать как жестокую критику советского режима, прокрустовски отрезающего все, что не укладывается в заранее утвержденные рамки; или как весьма смешную абсурдистскую сатиру на бессмысленность вообще любых геополитических гонок; или как душераздирающе горькую историю о крушении, истреблении и втаптывании в грязь идеалов; или как слэшер; или как притчу о страданиях души, не способной вырваться из круга сансары, даже если очень-очень быстро и упорно крутить педали полугоночного велосипеда; или еще десятком способов, каждый из которых не будет более или менее верным, чем все прочие. Неизменным и бесспорным будет только повторяющийся, как мантра, довольно невкусный обед: суп с макаронными звездочками, курица с рисом и компот.

И можно сотни копий переломать в спорах о том, нормально ли, что слепой полковник КГБ рассказывает примерно то же, что и вампир из гламурной тусовки нулевых, и примерно теми же словами – новые книги не перестанут выходить, да и суп вкуснее не станет. Кажется, что Пелевина, как всякую сколько-нибудь значительную сущность, осмыслить можно будет только через паузу, а именно пауз он и не допускает. Велосипед несется, педали крутятся стремительно. Чем черт не шутит, может, он так строит ту самую алмазную колесницу, на которой у него получится-таки уехать в нирванну.

📗

Надо сказать, что ее идиотизм, который я достаточно ясно осознавал, не мешал мне трогаться ею до глубины души.

Все так, все так.

#БеспорядочнаяРецензия

«Гроздья гнева», Джон Стейнбек

Давно мне не было так тяжело. Не сказать, конечно, что я ехала с семейством Джоудов через всю Америку в полуразвалившемся грузовике, спала вповалку в продуваемой брезентовой палатке, ела что придется когда придется и тяжело работала, когда удавалось найти работу, но что-то в этом духе. Стейнбек – очень эмпатичный писатель: он остро переживает за своих героев, поэтому, несмотря на весьма строгий, как будто даже суховатый стиль, тяжело не проникнуться их историями. Я отчетливо помню, как волновалась за Ленни и Джорджа в без преувеличения гениальном «О мышах и людях»; я ехала с дачи на электричке и, кажется, под конец все-таки начала подвывать от раздирающего ощущения несправедливости происходящего. Переживала нервные и неверные решения Адама Траска из «К востоку от рая» как свои; иронически и немного свысока похохатывала с Итаном Хоули из «Зимы тревоги нашей» над трагическим обнищанием мира – духовным, конечно, не физическим.

«Гроздья гнева» – первый большой роман Стейнбека, но умение вынуть душу и, как ни в чем не бывало, вернуть ее обратно было у него уже тогда. История великого переселения американского народа на примере отдельно взятой семьи написана почти хроникально: что произошло, почему произошло, как так вышло, что Джоудам ничего не оставалось, кроме как собрать нехитрые пожитки и отправиться на запад в поисках лучшей доли, как они ехали – от одной точки на карте до другой, и кого встречали на пути. Но как же мучительно быть умнее героев и каждый момент их странствия понимать, что никакой лучшей доли им не найти, что их мечтам – таким скромным и незатейливым: беленький домик, пара акров земли, на которой можно работать, чтобы ни в чем не нуждаться, – не сбыться ни на западе, ни на востоке.

Вечный, любимейший американский образ дороги, путешествия не просто из точки А в точку Б, но вглубь себя, к какому-то новому смыслу, безжалостно вывернут наизнанку: никакой награды в конце не будет, ни физической, ни метафизической. В «Гроздьях гнева» шоссе № 66 – это путь из ниоткуда в никуда. От некогда родной земли, из которой корни приходится вырывать с кровью, до совсем чуждой земли, предательской и преданной, которая могла бы дать жизнь и пропитание тысячам человек, но вместо этого гниет сама и гноит их. От жесточайшей убийственной засухи до не менее убийственного потопа, который смывает последние надежды на нормальную жизнь.

Можно было бы погрузиться в пучину отчаяния и там ждать, возможно, впустую, когда созреют уже наконец гроздья гнева, но у Стейнбека надежда есть всегда, и надежда эта – на людей. Фу, как банально? Ну да. Но если эти люди готовы отдать постороннему последний – буквально! – кусок хлеба и даже больше просто потому, что именно сейчас ему нужнее, мир как-то продолжит крутиться, со скрипом и скрежетом, как мотор дряхлого, латаного-перелатанного грузовика, но продолжит. А завтра – да мало ли, что будет завтра.

📕

Проповедовать не буду. И крестить не буду. Я буду работать в полях, в зеленых полях, буду все время с людьми. Учить их я больше не хочу. Лучше сам поучусь. Узнаю, как они любят, прислушаюсь к их словам шагам, к их разговорам, к песням. <...> И сквернословить буду, и божиться, и слушать музыку, которая есть в людской речи. Теперь я понял, что все это свято, и теперь все это будет со мной.