Сегодня юбилей Пушкина, поэтому вполне логично, что я напишу про Есенина 🙈
Совпадение почти случайное: недавно с оказией была в Константинове, впервые, и как-то прям много думала. Творчество Есенина отчетливо распадается на две части: в первой он восторгается красотами русской природы, во второй кается и ноет о безвозвратно ушедшей жизни; в 25 лет – уж эти мне поэты. В Константинове образ последнего поэта деревни поддерживают бережно: хаты, в ризах образа, у плетня заросшая крапива, под окном натурально белая береза – недаром же там не просто музей, а заповедник. В соломенной Рязани, впрочем, за спиной известного – и очень хорошего! – памятника тоже символично посажен клен, по случаю летнего времени не опавший, а вовсю зеленый. Это замечательно, без шуток: приезжаешь, как будто в те самые стихи, и не кажется даже глупым так веселившее в школе «синь сосет глаза» – ну а что поделать, если сосет? Красивая аллитерация, кстати.
Но само это сочетание – захлебнуться восторгом, а потом покаяться – огнеопасное, слишком привлекательное для любителей и радетелей Руси-матушки. Из-за этого Есенин, кажется, еще при жизни, стал каким-то ходячим клише: стихи его положено орать, чтобы было лучше слышно необъятную русскую душу (если широко открывать рот, ее, возможно, даже будет видно). А тут еще и вечное его «не буду больше молодым», «ничего в прошедшем мне не жаль» – ну поза же какая-то дешевая, камон, живи и радуйся, тридцать лет тебе.
В Константинове, помимо бытовых зарисовок, есть музей о жизни Есенина, там много писем и фотографий. Есть и посмертное фото из «Англетера», и Есенин там такой… грустный, что я внезапно подумала: может, никакой позы-то и нет. То есть отчасти есть, конечно – художественное преувеличение, но, блин, что это за поэт, которыйне пиздит ради красного словца не преувеличивает интенсивность эмоций. «Я теперь скупее стал в желаньях» – ну да, стал, это, в общем, многим свойственно, если прочитать спокойным голосом и не выпучивая глаз.
А ведь есть еще и другое: это сейчас в Константинове страна березового ситца и сплошная благодать, отчасти искусственная (хотя на дереве перед сувенирным магазином приклеено трогательное объявление о продаже кур-несушек – значит, это кому-нибудь нужно), а Есенину приходилось смотреть, как всё это трансформируется и раскулачивается – и не только смотреть, а желательно и воспевать, чтобы печатали. Я очень люблю «Стансы» («Давай, Сергей, за Маркса тихо сядем» вообще меня очень поддерживало в студенческие годы; очень много скобок сегодня, простите, это я в угаре нежных чувств) – там как раз об этом: «воспой, поэт, что крепче и живей».
Готов, и задрав штаны бежать за комсомолом тоже готов, но это так не работает. Но если вот это всё, что в Константинове (фотопруфы приложу), не манит шляться босиком – это реально жутко, это глубина отчаяния почти немыслимая. Страшнее даже, чем чорный человек в разбитом зеркале. И можно, конечно, вспомнить, что жизнь Сергей Александрович вел не слишком здоровую и разумную, но кто я такая, чтобы его за это осуждать. ЗОЖ Серебряного века – это подождать с алкоголем хотя бы до полудня.
Зато мне думается, что сегодня можно найти много деятелей разной культуры, которым тоже хотелось бы быть в своей стране настоящими, а не сводными детьми, и все это столетней давности отчаяние сегодня читается, как родное, как и не уходило. И справляется с ним каждый по-своему.
Вот вам упражнение, например: прочитать программную «Русь советскую», но не громогласным безруковским придыханием, а про себя, как будто говорите так, чтобы никто не подслушал. Какой тут пафос? Грустно, больно, страшно.
Совпадение почти случайное: недавно с оказией была в Константинове, впервые, и как-то прям много думала. Творчество Есенина отчетливо распадается на две части: в первой он восторгается красотами русской природы, во второй кается и ноет о безвозвратно ушедшей жизни; в 25 лет – уж эти мне поэты. В Константинове образ последнего поэта деревни поддерживают бережно: хаты, в ризах образа, у плетня заросшая крапива, под окном натурально белая береза – недаром же там не просто музей, а заповедник. В соломенной Рязани, впрочем, за спиной известного – и очень хорошего! – памятника тоже символично посажен клен, по случаю летнего времени не опавший, а вовсю зеленый. Это замечательно, без шуток: приезжаешь, как будто в те самые стихи, и не кажется даже глупым так веселившее в школе «синь сосет глаза» – ну а что поделать, если сосет? Красивая аллитерация, кстати.
Но само это сочетание – захлебнуться восторгом, а потом покаяться – огнеопасное, слишком привлекательное для любителей и радетелей Руси-матушки. Из-за этого Есенин, кажется, еще при жизни, стал каким-то ходячим клише: стихи его положено орать, чтобы было лучше слышно необъятную русскую душу (если широко открывать рот, ее, возможно, даже будет видно). А тут еще и вечное его «не буду больше молодым», «ничего в прошедшем мне не жаль» – ну поза же какая-то дешевая, камон, живи и радуйся, тридцать лет тебе.
В Константинове, помимо бытовых зарисовок, есть музей о жизни Есенина, там много писем и фотографий. Есть и посмертное фото из «Англетера», и Есенин там такой… грустный, что я внезапно подумала: может, никакой позы-то и нет. То есть отчасти есть, конечно – художественное преувеличение, но, блин, что это за поэт, который
А ведь есть еще и другое: это сейчас в Константинове страна березового ситца и сплошная благодать, отчасти искусственная (хотя на дереве перед сувенирным магазином приклеено трогательное объявление о продаже кур-несушек – значит, это кому-нибудь нужно), а Есенину приходилось смотреть, как всё это трансформируется и раскулачивается – и не только смотреть, а желательно и воспевать, чтобы печатали. Я очень люблю «Стансы» («Давай, Сергей, за Маркса тихо сядем» вообще меня очень поддерживало в студенческие годы; очень много скобок сегодня, простите, это я в угаре нежных чувств) – там как раз об этом: «воспой, поэт, что крепче и живей».
Нефть на воде, как одеяло перса,
И вечер по небу рассыпал звездный куль.
Но я готов поклясться чистым сердцем,
Что фонари прекрасней звезд в Баку.
Готов, и задрав штаны бежать за комсомолом тоже готов, но это так не работает. Но если вот это всё, что в Константинове (фотопруфы приложу), не манит шляться босиком – это реально жутко, это глубина отчаяния почти немыслимая. Страшнее даже, чем чорный человек в разбитом зеркале. И можно, конечно, вспомнить, что жизнь Сергей Александрович вел не слишком здоровую и разумную, но кто я такая, чтобы его за это осуждать. ЗОЖ Серебряного века – это подождать с алкоголем хотя бы до полудня.
Зато мне думается, что сегодня можно найти много деятелей разной культуры, которым тоже хотелось бы быть в своей стране настоящими, а не сводными детьми, и все это столетней давности отчаяние сегодня читается, как родное, как и не уходило. И справляется с ним каждый по-своему.
Вот вам упражнение, например: прочитать программную «Русь советскую», но не громогласным безруковским придыханием, а про себя, как будто говорите так, чтобы никто не подслушал. Какой тут пафос? Грустно, больно, страшно.
Но и тогда,
Когда на всей планете
Пройдет вражда племен,
Исчезнет ложь и грусть, —
Я буду воспевать
Всем существом в поэте
Шестую часть земли
С названьем кратким «Русь».
❤6🔥1🥰1💔1
«Золото, перина и ночная чертовщина», Флор Веско
Не планировала писать про эту книгу (точнее, планировала не писать), считая таким себе guilty pleasure, но она меня заставила практически силой. Это совершенно определенно pleasure, но нисколько не guilty, а весьма остроумная история, ласково иронизирующая над классическими (то есть уже вылизанными и пригодными для детского чтения) сказками, романами Остин и иже с ней и псевдоисторическими дамскими романами про любовную любовь в духе раскрученных «Нетфликсом» «Бриджертонов».
В тихой английской деревеньке внезапно объявляется молодой – и очень богатый! – граф, которого числили то ли пропавшим, то ли погибшим, загадочный хозяин не менее загадочного и почти заброшенного после трагической гибели его родителей имения. И сразу высказывает решительное намерение жениться, чем вызывает страшный переполохв курятнике в обществе местных девушек на выданье и их мамаш. И выдвигает совершенно дикое условие: кандидатки должны провести ночь в его доме, одни. Мамаши оскорбялются в лучших чувствах, вопят о безнравственности современной молодежи… и пытаются придумать способ доставить дочерей в логово чудовища – если выйти замуж за такие деньги, никто потом и слова не скажет.
Самая ловкая миссис под благовидным предлогом отправляет в гости к графу всех трех своих дочерей – на выбор – и их горничную. И тут несколько адаптированный эдвардианский роман превращается в несколько адаптированную сказку: в замке творится, как и заявлено в названии, какая-то чертовщина, чего хочет граф от претенденток непонятно в том числе и самому графу. А что, кстати, случилось с его родителями?
Роман Веско очаровательный – другое слово мне сложно подобрать. Романтический сюжет, конечно, предсказуем, зато сказочный – необычный и бодрый, с неожиданными поворотами. Это отличная стилизация под условную Остин, мне даже попадались, отзывы, где роман называли типично британским, игнорируя, что Веско – француженка. Написано вообще очень хорошо: иронично, смешно, и перевод Тимофея Петухова (не только же мне ругать поименно, надо и хвалить!) прекрасный, изящно обходящий все скользкие места – а их немало. По настроению мне эта история напомнила любимый «Ходячий замок», если бы он был 18+ или хотя бы 16+: дом заколдован и ведет себя весьма своевольно, томного байронического героя надо спасать, но сначала разобраться от чего именно, горничная сочиняет стишки-заговоры и учится ценить себя больше, чем других. Роман крошечный, но, если вы такое приемлете, радости от него можно получить несколько товарных вагонов. Я перешла в режим ожидания следующих книг Веско.
📕
#БеспорядочнаяРецензия
Не планировала писать про эту книгу (точнее, планировала не писать), считая таким себе guilty pleasure, но она меня заставила практически силой. Это совершенно определенно pleasure, но нисколько не guilty, а весьма остроумная история, ласково иронизирующая над классическими (то есть уже вылизанными и пригодными для детского чтения) сказками, романами Остин и иже с ней и псевдоисторическими дамскими романами про любовную любовь в духе раскрученных «Нетфликсом» «Бриджертонов».
В тихой английской деревеньке внезапно объявляется молодой – и очень богатый! – граф, которого числили то ли пропавшим, то ли погибшим, загадочный хозяин не менее загадочного и почти заброшенного после трагической гибели его родителей имения. И сразу высказывает решительное намерение жениться, чем вызывает страшный переполох
Самая ловкая миссис под благовидным предлогом отправляет в гости к графу всех трех своих дочерей – на выбор – и их горничную. И тут несколько адаптированный эдвардианский роман превращается в несколько адаптированную сказку: в замке творится, как и заявлено в названии, какая-то чертовщина, чего хочет граф от претенденток непонятно в том числе и самому графу. А что, кстати, случилось с его родителями?
Роман Веско очаровательный – другое слово мне сложно подобрать. Романтический сюжет, конечно, предсказуем, зато сказочный – необычный и бодрый, с неожиданными поворотами. Это отличная стилизация под условную Остин, мне даже попадались, отзывы, где роман называли типично британским, игнорируя, что Веско – француженка. Написано вообще очень хорошо: иронично, смешно, и перевод Тимофея Петухова (не только же мне ругать поименно, надо и хвалить!) прекрасный, изящно обходящий все скользкие места – а их немало. По настроению мне эта история напомнила любимый «Ходячий замок», если бы он был 18+ или хотя бы 16+: дом заколдован и ведет себя весьма своевольно, томного байронического героя надо спасать, но сначала разобраться от чего именно, горничная сочиняет стишки-заговоры и учится ценить себя больше, чем других. Роман крошечный, но, если вы такое приемлете, радости от него можно получить несколько товарных вагонов. Я перешла в режим ожидания следующих книг Веско.
📕
Девушки сродни поклаже: чем меньше места они занимают, тем проще их пристроить.
#БеспорядочнаяРецензия
🔥4❤1
«Пена дней», Борис Виан
Прочитать эту книгу меня уговаривали песни: Окси, который уверял, что у него «были кумирами Вийон да Виан» и «Ундервуд», сокрушающиеся, что «лишь море и помнит, где дней этих пена». Что могу сказать: такие уважаемые люди говна не посоветуют.
Все источники настаивают, что жанр «Пены дней» сюрреализм, но мне невероятно трудно в это поверить. Сюрреализм, который я знаю, это психоделические и фантасмагорические картины Дали – для кого-то завораживающе красивые, для кого-то просто дикие, но не имеющие никакого отношения к реальности. Роман Виана близок к реальности даже слишком, хотя и начинается с того, что герой во время утреннего туалета подрезает себе маникюрными ножницами веки, которые что-то быстро отрастают. Это одна сплошная языковая игра, но вовсе не такая лютая, как у тех же модернистов, поначалу даже очень смешная. Например, здесь есть феерический рецепт, на котором, похоже, тренировали нейросети:
Есть и сюжет – линейный и предельно понятный. Милый и богатый молодой человек, Колен, решает, что ему очень хочется влюбиться. Встречает еще более милую девушку, Хлою, и, ровно как планировал, влюбляется; Хлоя отвечает ему взаимностью. Они женятся и живут очень счастливо, пока Хлоя вдруг не заболевает красивой и редкой болезнью: у нее в легком разрастается водяная лилия, которая чуть слабеет только в окружении других цветов. А цветы нынче дороги, и не нынче тоже.
История начинается совершенной пасторалью: Колен живет в большой и светлой квартире с поваром и очень смышленой мышкой, к нему часто заходит друг – пламенный поклонник модного философа Жан-Соля Партра. Они вкушают фаршированного колбасуся, смешивают себе коктейли, играя на пианино, ходят кататься на коньках с барышнями, это абсолютно дико и очень смешно. Но с болезнью Хлои светлый, хоть и придурочный, мир начинает неостановимо портиться, скукоживаться, блекнуть и распадаться – в том числе и буквально. Ничто и никто не остается прежним, а комичный абсурд, как будто почти не меняясь, становится пугающим, отвратительным.
Смена тональности почти незаметна: просто в какой-то момент что-то идет не так, и еще что-то, и еще, и еще – но там же с самого начала все шло через пень колоду, где тут уследить, когда именно пень уже не торт. Шуточки про Партра и его энциклопедию блевотины как были, так и остаются смешными – нельзя же, право слово, воспринимать это всерьез. А что можно? А есть ли вообще где-то что-то серьезное, если этому в целом весьма абсурдному миру наплевать на каждого из его частных обитателей. Если молодая и красивая девушка красиво угасает, окруженная цветами, в угасающей съеживающейся комнате, и никаких денег, никаких усилий, никакой любви не хватит, чтобы ей помочь. Если на вопрос-утверждение: «Но это же несправедливо», вполне логичным ответом будет: «Справедливость? Понятия не имею, что это». Пену этих дней тоже смоет более сильными течениями – ну штош.
Вместо цитаты, держите клип, тоже страшно красивый и тоже, наверное, сюрреалистичный. Как минимум, тоже на французском.
#БеспорядочнаяРецензия
Прочитать эту книгу меня уговаривали песни: Окси, который уверял, что у него «были кумирами Вийон да Виан» и «Ундервуд», сокрушающиеся, что «лишь море и помнит, где дней этих пена». Что могу сказать: такие уважаемые люди говна не посоветуют.
Все источники настаивают, что жанр «Пены дней» сюрреализм, но мне невероятно трудно в это поверить. Сюрреализм, который я знаю, это психоделические и фантасмагорические картины Дали – для кого-то завораживающе красивые, для кого-то просто дикие, но не имеющие никакого отношения к реальности. Роман Виана близок к реальности даже слишком, хотя и начинается с того, что герой во время утреннего туалета подрезает себе маникюрными ножницами веки, которые что-то быстро отрастают. Это одна сплошная языковая игра, но вовсе не такая лютая, как у тех же модернистов, поначалу даже очень смешная. Например, здесь есть феерический рецепт, на котором, похоже, тренировали нейросети:
Возьмите живого колбасуся и сдерите с него семь шкур, невзирая на его крики. Все семь шкур аккуратно припрячьте. Затем возьмите лапки омара, нарежьте их, потушите струей из брандспойта в подогретом масле и нашпигуйте ими тушку колбасуся. Сложите все это на лед в жаровню и быстро поставьте на медленный огонь, предварительно обложив колбасуся матом и припущенным рисом, нарезанным ломтиками. Как только колбасусь зашипит, снимите жаровню с огня и утопите его в портвейне высшего качества. Тщательно перемешайте все платиновым шпателем. Смажьте форму жиром, чтобы не заржавела, и уберите в кухонный шкаф. Перед тем как подать блюдо на стол, сделайте соус из гидрата окиси лития, разведенного в стакане свежего молока. В виде гарнира подавайте нарезанный ломтиками рис и бегите прочь.
Есть и сюжет – линейный и предельно понятный. Милый и богатый молодой человек, Колен, решает, что ему очень хочется влюбиться. Встречает еще более милую девушку, Хлою, и, ровно как планировал, влюбляется; Хлоя отвечает ему взаимностью. Они женятся и живут очень счастливо, пока Хлоя вдруг не заболевает красивой и редкой болезнью: у нее в легком разрастается водяная лилия, которая чуть слабеет только в окружении других цветов. А цветы нынче дороги, и не нынче тоже.
История начинается совершенной пасторалью: Колен живет в большой и светлой квартире с поваром и очень смышленой мышкой, к нему часто заходит друг – пламенный поклонник модного философа Жан-Соля Партра. Они вкушают фаршированного колбасуся, смешивают себе коктейли, играя на пианино, ходят кататься на коньках с барышнями, это абсолютно дико и очень смешно. Но с болезнью Хлои светлый, хоть и придурочный, мир начинает неостановимо портиться, скукоживаться, блекнуть и распадаться – в том числе и буквально. Ничто и никто не остается прежним, а комичный абсурд, как будто почти не меняясь, становится пугающим, отвратительным.
Смена тональности почти незаметна: просто в какой-то момент что-то идет не так, и еще что-то, и еще, и еще – но там же с самого начала все шло через пень колоду, где тут уследить, когда именно пень уже не торт. Шуточки про Партра и его энциклопедию блевотины как были, так и остаются смешными – нельзя же, право слово, воспринимать это всерьез. А что можно? А есть ли вообще где-то что-то серьезное, если этому в целом весьма абсурдному миру наплевать на каждого из его частных обитателей. Если молодая и красивая девушка красиво угасает, окруженная цветами, в угасающей съеживающейся комнате, и никаких денег, никаких усилий, никакой любви не хватит, чтобы ей помочь. Если на вопрос-утверждение: «Но это же несправедливо», вполне логичным ответом будет: «Справедливость? Понятия не имею, что это». Пену этих дней тоже смоет более сильными течениями – ну штош.
Вместо цитаты, держите клип, тоже страшно красивый и тоже, наверное, сюрреалистичный. Как минимум, тоже на французском.
#БеспорядочнаяРецензия
❤🔥2👍2🤔1
«Омон Ра», Виктор Пелевин
В совершенно замечательной рецензии на «Матрицу» есть прекрасная формулировка для моего отношения к Пелевину: «Сообщите миллионам, что с этим миром что-то не в порядке, и миллионы станут вашими навсегда, с потрохами». Я читала у него не так много (потому что читаю медленнее, чем он пишет), но сквозную мысль его творчества уловить в целом несложно: правда в том, что нам все время врут. Кто именно врет больше всех – корпорации, рекламщики, политики или тайные общества – не так важно, вообще ничего не важно, потому что с большой долей вероятности мир просто исчезает, когда мы закрываем глаза.
В «Омоне Ра» врут спецслужбы, заведующие советской космической программой, занятые подготовкой высадки на Луну. Главная цель программы, конечно, не освоить лунные целинные земли, а утереть нос американцам – ради этого можно пойти на любые жертвы, особенно, если жертвовать будут не генералы, а специально обученные юные энтузиасты.
Этот крошечный роман можно прочитать как жестокую критику советского режима, прокрустовски отрезающего все, что не укладывается в заранее утвержденные рамки; или как весьма смешную абсурдистскую сатиру на бессмысленность вообще любых геополитических гонок; или как душераздирающе горькую историю о крушении, истреблении и втаптывании в грязь идеалов; или как слэшер; или как притчу о страданиях души, не способной вырваться из круга сансары, даже если очень-очень быстро и упорно крутить педали полугоночного велосипеда; или еще десятком способов, каждый из которых не будет более или менее верным, чем все прочие. Неизменным и бесспорным будет только повторяющийся, как мантра, довольно невкусный обед: суп с макаронными звездочками, курица с рисом и компот.
И можно сотни копий переломать в спорах о том, нормально ли, что слепой полковник КГБ рассказывает примерно то же, что и вампир из гламурной тусовки нулевых, и примерно теми же словами – новые книги не перестанут выходить, да и суп вкуснее не станет. Кажется, что Пелевина, как всякую сколько-нибудь значительную сущность, осмыслить можно будет только через паузу, а именно пауз он и не допускает. Велосипед несется, педали крутятся стремительно. Чем черт не шутит, может, он так строит ту самую алмазную колесницу, на которой у него получится-таки уехать в нирванну.
📗
Все так, все так.
#БеспорядочнаяРецензия
В совершенно замечательной рецензии на «Матрицу» есть прекрасная формулировка для моего отношения к Пелевину: «Сообщите миллионам, что с этим миром что-то не в порядке, и миллионы станут вашими навсегда, с потрохами». Я читала у него не так много (потому что читаю медленнее, чем он пишет), но сквозную мысль его творчества уловить в целом несложно: правда в том, что нам все время врут. Кто именно врет больше всех – корпорации, рекламщики, политики или тайные общества – не так важно, вообще ничего не важно, потому что с большой долей вероятности мир просто исчезает, когда мы закрываем глаза.
В «Омоне Ра» врут спецслужбы, заведующие советской космической программой, занятые подготовкой высадки на Луну. Главная цель программы, конечно, не освоить лунные целинные земли, а утереть нос американцам – ради этого можно пойти на любые жертвы, особенно, если жертвовать будут не генералы, а специально обученные юные энтузиасты.
Этот крошечный роман можно прочитать как жестокую критику советского режима, прокрустовски отрезающего все, что не укладывается в заранее утвержденные рамки; или как весьма смешную абсурдистскую сатиру на бессмысленность вообще любых геополитических гонок; или как душераздирающе горькую историю о крушении, истреблении и втаптывании в грязь идеалов; или как слэшер; или как притчу о страданиях души, не способной вырваться из круга сансары, даже если очень-очень быстро и упорно крутить педали полугоночного велосипеда; или еще десятком способов, каждый из которых не будет более или менее верным, чем все прочие. Неизменным и бесспорным будет только повторяющийся, как мантра, довольно невкусный обед: суп с макаронными звездочками, курица с рисом и компот.
И можно сотни копий переломать в спорах о том, нормально ли, что слепой полковник КГБ рассказывает примерно то же, что и вампир из гламурной тусовки нулевых, и примерно теми же словами – новые книги не перестанут выходить, да и суп вкуснее не станет. Кажется, что Пелевина, как всякую сколько-нибудь значительную сущность, осмыслить можно будет только через паузу, а именно пауз он и не допускает. Велосипед несется, педали крутятся стремительно. Чем черт не шутит, может, он так строит ту самую алмазную колесницу, на которой у него получится-таки уехать в нирванну.
📗
Надо сказать, что ее идиотизм, который я достаточно ясно осознавал, не мешал мне трогаться ею до глубины души.
Все так, все так.
#БеспорядочнаяРецензия
🔥3❤🔥2
«Гроздья гнева», Джон Стейнбек
Давно мне не было так тяжело. Не сказать, конечно, что я ехала с семейством Джоудов через всю Америку в полуразвалившемся грузовике, спала вповалку в продуваемой брезентовой палатке, ела что придется когда придется и тяжело работала, когда удавалось найти работу, но что-то в этом духе. Стейнбек – очень эмпатичный писатель: он остро переживает за своих героев, поэтому, несмотря на весьма строгий, как будто даже суховатый стиль, тяжело не проникнуться их историями. Я отчетливо помню, как волновалась за Ленни и Джорджа в без преувеличения гениальном «О мышах и людях»; я ехала с дачи на электричке и, кажется, под конец все-таки начала подвывать от раздирающего ощущения несправедливости происходящего. Переживала нервные и неверные решения Адама Траска из «К востоку от рая» как свои; иронически и немного свысока похохатывала с Итаном Хоули из «Зимы тревоги нашей» над трагическим обнищанием мира – духовным, конечно, не физическим.
«Гроздья гнева» – первый большой роман Стейнбека, но умение вынуть душу и, как ни в чем не бывало, вернуть ее обратно было у него уже тогда. История великого переселения американского народа на примере отдельно взятой семьи написана почти хроникально: что произошло, почему произошло, как так вышло, что Джоудам ничего не оставалось, кроме как собрать нехитрые пожитки и отправиться на запад в поисках лучшей доли, как они ехали – от одной точки на карте до другой, и кого встречали на пути. Но как же мучительно быть умнее героев и каждый момент их странствия понимать, что никакой лучшей доли им не найти, что их мечтам – таким скромным и незатейливым: беленький домик, пара акров земли, на которой можно работать, чтобы ни в чем не нуждаться, – не сбыться ни на западе, ни на востоке.
Вечный, любимейший американский образ дороги, путешествия не просто из точки А в точку Б, но вглубь себя, к какому-то новому смыслу, безжалостно вывернут наизнанку: никакой награды в конце не будет, ни физической, ни метафизической. В «Гроздьях гнева» шоссе № 66 – это путь из ниоткуда в никуда. От некогда родной земли, из которой корни приходится вырывать с кровью, до совсем чуждой земли, предательской и преданной, которая могла бы дать жизнь и пропитание тысячам человек, но вместо этого гниет сама и гноит их. От жесточайшей убийственной засухи до не менее убийственного потопа, который смывает последние надежды на нормальную жизнь.
Можно было бы погрузиться в пучину отчаяния и там ждать, возможно, впустую, когда созреют уже наконец гроздья гнева, но у Стейнбека надежда есть всегда, и надежда эта – на людей. Фу, как банально? Ну да. Но если эти люди готовы отдать постороннему последний – буквально! – кусок хлеба и даже больше просто потому, что именно сейчас ему нужнее, мир как-то продолжит крутиться, со скрипом и скрежетом, как мотор дряхлого, латаного-перелатанного грузовика, но продолжит. А завтра – да мало ли, что будет завтра.
📕
Давно мне не было так тяжело. Не сказать, конечно, что я ехала с семейством Джоудов через всю Америку в полуразвалившемся грузовике, спала вповалку в продуваемой брезентовой палатке, ела что придется когда придется и тяжело работала, когда удавалось найти работу, но что-то в этом духе. Стейнбек – очень эмпатичный писатель: он остро переживает за своих героев, поэтому, несмотря на весьма строгий, как будто даже суховатый стиль, тяжело не проникнуться их историями. Я отчетливо помню, как волновалась за Ленни и Джорджа в без преувеличения гениальном «О мышах и людях»; я ехала с дачи на электричке и, кажется, под конец все-таки начала подвывать от раздирающего ощущения несправедливости происходящего. Переживала нервные и неверные решения Адама Траска из «К востоку от рая» как свои; иронически и немного свысока похохатывала с Итаном Хоули из «Зимы тревоги нашей» над трагическим обнищанием мира – духовным, конечно, не физическим.
«Гроздья гнева» – первый большой роман Стейнбека, но умение вынуть душу и, как ни в чем не бывало, вернуть ее обратно было у него уже тогда. История великого переселения американского народа на примере отдельно взятой семьи написана почти хроникально: что произошло, почему произошло, как так вышло, что Джоудам ничего не оставалось, кроме как собрать нехитрые пожитки и отправиться на запад в поисках лучшей доли, как они ехали – от одной точки на карте до другой, и кого встречали на пути. Но как же мучительно быть умнее героев и каждый момент их странствия понимать, что никакой лучшей доли им не найти, что их мечтам – таким скромным и незатейливым: беленький домик, пара акров земли, на которой можно работать, чтобы ни в чем не нуждаться, – не сбыться ни на западе, ни на востоке.
Вечный, любимейший американский образ дороги, путешествия не просто из точки А в точку Б, но вглубь себя, к какому-то новому смыслу, безжалостно вывернут наизнанку: никакой награды в конце не будет, ни физической, ни метафизической. В «Гроздьях гнева» шоссе № 66 – это путь из ниоткуда в никуда. От некогда родной земли, из которой корни приходится вырывать с кровью, до совсем чуждой земли, предательской и преданной, которая могла бы дать жизнь и пропитание тысячам человек, но вместо этого гниет сама и гноит их. От жесточайшей убийственной засухи до не менее убийственного потопа, который смывает последние надежды на нормальную жизнь.
Можно было бы погрузиться в пучину отчаяния и там ждать, возможно, впустую, когда созреют уже наконец гроздья гнева, но у Стейнбека надежда есть всегда, и надежда эта – на людей. Фу, как банально? Ну да. Но если эти люди готовы отдать постороннему последний – буквально! – кусок хлеба и даже больше просто потому, что именно сейчас ему нужнее, мир как-то продолжит крутиться, со скрипом и скрежетом, как мотор дряхлого, латаного-перелатанного грузовика, но продолжит. А завтра – да мало ли, что будет завтра.
📕
Проповедовать не буду. И крестить не буду. Я буду работать в полях, в зеленых полях, буду все время с людьми. Учить их я больше не хочу. Лучше сам поучусь. Узнаю, как они любят, прислушаюсь к их словам шагам, к их разговорам, к песням. <...> И сквернословить буду, и божиться, и слушать музыку, которая есть в людской речи. Теперь я понял, что все это свято, и теперь все это будет со мной.
🔥3💔2❤1
«Битвы по средам», Гэри Шмидт
Ужасно тяжело быть семиклассником, считает главный герой книги Шмидта Холлинг Вудвуд – на каждом шагу подстерегают какие-то неприятности. Особенно, когда учительница тебя ненавидит, а по средам приходится оставаться с ней на дополнительные занятия: сначала вытряхивать меловые тряпки, а потом – еще хуже! – читать Шекспира. Если в придачу имеются невыносимая старшая сестра и отец, который мечтает передать тебе семейное дело, становится совсем тухло.
«Битвы по средам» – один учебный год глазами подростка, и в этот учебный год, как это обычно бывает, вмещается целая жизнь со множеством удивительных открытий о мире и о себе. По качеству текста, обаятельности героев юмору и общему эффекту книга Шмидта напомнила мне совершенно восхитительные «Вафельное сердце» и «Вратарь и море». Истории Парр, возможно, звучат чуть точнее и искреннее, зато у Шмидта очень много Шекспира. Пьесы, которыми учительница «хочет уморить» Холлинга, становятся одним из важнейших инструментом познания, уморительнейше рифмуются с событиями его жизни: он сравнивает суперцелеустремленного отца с Шейлоком, учит весь класс цветистым ругательствам Калибана, старается не быть таким же «придурком», как Ромео. С подачи той же учительницы Холлинг рефреном повторяет, что «Шекспир показывает нам, что значит быть человеком» – чудная альтернатива бессмертному «заставляет задуматься».
А еще действие романа Шмидта происходит в 1967 году в разгар войны во Вьетнаме. У Холлинга нет по этому поводу такой четкой позиции, как у его хиппующей сестры, но столь значительное событие, конечно, касается и семиклассников, и попытки героя осмыслить происходящее и уместить его в свою постоянно расширяющуюся и обогащающуюся картину мира ужасно интересны – не в последнюю очередь потому, что пугающе созвучны происходящему здесь и сейчас.
Но это фон, конечно. Самое ценное – это растущий герой и его растущий мир: новые умения и знания, попытки понять других – даже если они на тебя не похожи, даже если это невыносимая старшая сестра – первые непростые решения и ответственность за них, первые победы, самые важные на свете. Книга для поднятия настроения, однозначно.
📘
#БеспорядочнаяРецензия
Ужасно тяжело быть семиклассником, считает главный герой книги Шмидта Холлинг Вудвуд – на каждом шагу подстерегают какие-то неприятности. Особенно, когда учительница тебя ненавидит, а по средам приходится оставаться с ней на дополнительные занятия: сначала вытряхивать меловые тряпки, а потом – еще хуже! – читать Шекспира. Если в придачу имеются невыносимая старшая сестра и отец, который мечтает передать тебе семейное дело, становится совсем тухло.
«Битвы по средам» – один учебный год глазами подростка, и в этот учебный год, как это обычно бывает, вмещается целая жизнь со множеством удивительных открытий о мире и о себе. По качеству текста, обаятельности героев юмору и общему эффекту книга Шмидта напомнила мне совершенно восхитительные «Вафельное сердце» и «Вратарь и море». Истории Парр, возможно, звучат чуть точнее и искреннее, зато у Шмидта очень много Шекспира. Пьесы, которыми учительница «хочет уморить» Холлинга, становятся одним из важнейших инструментом познания, уморительнейше рифмуются с событиями его жизни: он сравнивает суперцелеустремленного отца с Шейлоком, учит весь класс цветистым ругательствам Калибана, старается не быть таким же «придурком», как Ромео. С подачи той же учительницы Холлинг рефреном повторяет, что «Шекспир показывает нам, что значит быть человеком» – чудная альтернатива бессмертному «заставляет задуматься».
А еще действие романа Шмидта происходит в 1967 году в разгар войны во Вьетнаме. У Холлинга нет по этому поводу такой четкой позиции, как у его хиппующей сестры, но столь значительное событие, конечно, касается и семиклассников, и попытки героя осмыслить происходящее и уместить его в свою постоянно расширяющуюся и обогащающуюся картину мира ужасно интересны – не в последнюю очередь потому, что пугающе созвучны происходящему здесь и сейчас.
Но это фон, конечно. Самое ценное – это растущий герой и его растущий мир: новые умения и знания, попытки понять других – даже если они на тебя не похожи, даже если это невыносимая старшая сестра – первые непростые решения и ответственность за них, первые победы, самые важные на свете. Книга для поднятия настроения, однозначно.
📘
Дорога к знаниям освещалась только через окна, но в такой пасмурный мрачный день, когда плотные слои облаков застят солнце, эту дорогу мы видели плохо.
#БеспорядочнаяРецензия
👍5❤3🔥1
Недавно с оказией пересмотрела «Анну Каренину» Джо Райта, и имею сказать, что для меня это по-прежнему эталонная экранизация в принципе и экранизация классики в частности. Хочется традиционно пошутить, что, во-первых, это красиво, но это все-таки во-вторых.
Во-первых, это умно. Противники экранизаций обычно бурчат, что нельзя все смыслы книги запихнуть в полтора-два-ну-три часа экранного времени. Истина, с которой невозможно и не нужно спорить. Но в этот ограниченный хронометраж вполне можно уложить прочтение – как сценарист и режиссер поняли сюжет, что захотели подчеркнуть, а о чем умолчать. Для Райта «Каренина» – о странностях любви: совпадениях и несовпадениях, ожиданиях и реальности. Разрушительной страсти Анны и Вронского он четко и планомерно противопоставляет созидательные отношения Кити и Левина. Действительно, за бортом остаются такие важные для Толстого хозяйственно-политические размышления Левина, его сложные отношения с братом. Зато Райт выпукло показывает, что любовь не прихоть и не придурь, а ответственность за того, кого любишь. Именно поэтому его Каренин выглядит таким непривычно привлекательным – не старый муж, грозный муж, а (может, чуть-чуть слишком) разумный человек, противовес взбалмошной, вечно взвинченной Анне.
И какую прекрасную двусмысленность создают театральные декорации. С одной стороны – нарочито условное пространство заведомо не существующей «царской России», страны, которая сто лет назад канула в небытие вместе с балами и офицерскими скачками, которая даже для самих русских локализована не столько в истории, сколько в литературе – что уж говорить про иностранцев. С другой стороны – идеальная метафора (светского) общества, которое не пропускает и не прощает ни слова, ни жеста. Бесконечный танец начинается задолго до рокового бала, еще в присутствии, где мается ничегонеделанием Стива Облонский: каждый шаг, каждый взмах руки отточены и выверены, смена декораций – строго в соответствии со сценарием. И да – во-вторых, это очень красиво.
В-третьих, эта красота не просто стоит где-то, прислонившись к сюжету, а работает на полную катушку. Псевдотеатральная смена декораций «в моменте», когда герой переходит из одной локации в другую создает динамику, иллюзию единого кадра – особенно заметно это работает в самом начале, когда нужно погрузить в историю (во всех смыслах слова). На протяжении фильма этот же прием подчеркивает единство реальности и нереальности происходящего. Левин впервые видит Кити ангелом в небесном сиянии, но, когда она отказывает ему, облака мгновенно превращаются в разрисованный картон – обаяние исчезает. Паровозик, с которым играется Серёжа, вдруг вырастает в пугающую махину, везущую Анну навстречу гибели. Назойливый стрекот веера на скачках сливается с биением сердца и топотом копыт – здесь всё переплетено, всё неслучайно, и отличить настоящее от мнимого нельзя, в конце концов, it’s all in your head. Также с музыкой. Драматичный и очень светский вальс, преследовавший Анну и Вронского, после развязки перемещаясь в деревню к Левину, который как раз «понял что-то важное», незаметно замедляется и успокаивается и уже больше не тревожит и не нервирует.
Ну и в-четвертых, хотя это, может, основное, Райт обожает своих героев, со всеми их странностями и слабостями. Неисправимого бонвивана Стиву, всегда и во всем омерзительно правого Каренина, мечтающего осчастливить весь мир Левина, драматично повзрослевшую Кити, тоже в каком-то смысле попавшего под поезд Вронского. И конечно Анну, истеричную и как личность, вообще говоря, не очень симпатичную. Толстой ее не любил и поездом переехал основательно, так что Вронский смотреть не мог. У Райта железнодорожного служащего, предвестника катастрофы, размололо в кашу, а Анна лежит красивая, как на балу, с тонкой полоской крови на щеке – как будто порезалась ножиком для бумаг, которым безуспешно пыталась охладить пылающее лицо. Становится от этого менее грустно? Нет, нисколько. По сути, задача искусства создать такую условность, которая будет сильнее реальности – всего-то.
#БеспорядочнаяЭкранизация
Во-первых, это умно. Противники экранизаций обычно бурчат, что нельзя все смыслы книги запихнуть в полтора-два-ну-три часа экранного времени. Истина, с которой невозможно и не нужно спорить. Но в этот ограниченный хронометраж вполне можно уложить прочтение – как сценарист и режиссер поняли сюжет, что захотели подчеркнуть, а о чем умолчать. Для Райта «Каренина» – о странностях любви: совпадениях и несовпадениях, ожиданиях и реальности. Разрушительной страсти Анны и Вронского он четко и планомерно противопоставляет созидательные отношения Кити и Левина. Действительно, за бортом остаются такие важные для Толстого хозяйственно-политические размышления Левина, его сложные отношения с братом. Зато Райт выпукло показывает, что любовь не прихоть и не придурь, а ответственность за того, кого любишь. Именно поэтому его Каренин выглядит таким непривычно привлекательным – не старый муж, грозный муж, а (может, чуть-чуть слишком) разумный человек, противовес взбалмошной, вечно взвинченной Анне.
И какую прекрасную двусмысленность создают театральные декорации. С одной стороны – нарочито условное пространство заведомо не существующей «царской России», страны, которая сто лет назад канула в небытие вместе с балами и офицерскими скачками, которая даже для самих русских локализована не столько в истории, сколько в литературе – что уж говорить про иностранцев. С другой стороны – идеальная метафора (светского) общества, которое не пропускает и не прощает ни слова, ни жеста. Бесконечный танец начинается задолго до рокового бала, еще в присутствии, где мается ничегонеделанием Стива Облонский: каждый шаг, каждый взмах руки отточены и выверены, смена декораций – строго в соответствии со сценарием. И да – во-вторых, это очень красиво.
В-третьих, эта красота не просто стоит где-то, прислонившись к сюжету, а работает на полную катушку. Псевдотеатральная смена декораций «в моменте», когда герой переходит из одной локации в другую создает динамику, иллюзию единого кадра – особенно заметно это работает в самом начале, когда нужно погрузить в историю (во всех смыслах слова). На протяжении фильма этот же прием подчеркивает единство реальности и нереальности происходящего. Левин впервые видит Кити ангелом в небесном сиянии, но, когда она отказывает ему, облака мгновенно превращаются в разрисованный картон – обаяние исчезает. Паровозик, с которым играется Серёжа, вдруг вырастает в пугающую махину, везущую Анну навстречу гибели. Назойливый стрекот веера на скачках сливается с биением сердца и топотом копыт – здесь всё переплетено, всё неслучайно, и отличить настоящее от мнимого нельзя, в конце концов, it’s all in your head. Также с музыкой. Драматичный и очень светский вальс, преследовавший Анну и Вронского, после развязки перемещаясь в деревню к Левину, который как раз «понял что-то важное», незаметно замедляется и успокаивается и уже больше не тревожит и не нервирует.
Ну и в-четвертых, хотя это, может, основное, Райт обожает своих героев, со всеми их странностями и слабостями. Неисправимого бонвивана Стиву, всегда и во всем омерзительно правого Каренина, мечтающего осчастливить весь мир Левина, драматично повзрослевшую Кити, тоже в каком-то смысле попавшего под поезд Вронского. И конечно Анну, истеричную и как личность, вообще говоря, не очень симпатичную. Толстой ее не любил и поездом переехал основательно, так что Вронский смотреть не мог. У Райта железнодорожного служащего, предвестника катастрофы, размололо в кашу, а Анна лежит красивая, как на балу, с тонкой полоской крови на щеке – как будто порезалась ножиком для бумаг, которым безуспешно пыталась охладить пылающее лицо. Становится от этого менее грустно? Нет, нисколько. По сути, задача искусства создать такую условность, которая будет сильнее реальности – всего-то.
#БеспорядочнаяЭкранизация
❤🔥3🔥3❤2👍1
«До февраля», Шамиль Идиатуллин
Помните, в «Дне выборов» была такая песня (в фильме ее пел Шнур): лирический герой готовится к голосованию, потому что это очень важно, а заканчивает словами: «Выборы, выборы, кандидаты – пидоры!». Подохреневшие принимающие вкрадчиво говорят, что песня хорошая, правильная, вот только последнюю строку надо бы убрать, на что получают решительный ответ: «Ради этой концовки все и затевалось!». Почему я вдруг вспомнила? Потому, что февраль, до которого нужно успеть сдать в печать первый номер возрождаемого в собирательном областном центре литературного журнала – это февраль 2022 года. Герои, разумеется, ничего особенного от этой даты не ожидают – кроме того, что дедлайн близок и неотвратим – но о сущности, причинах и моральности войны в какой-то момент рассуждают весьма страстно и пространно. Война понимается вообще, без какой-то конкретики, но ощущение того, что «ради этого все и затевалось» было внезапным и сильным.
За пределами этого ощущения «До февраля» огненный детективный триллер, еще и с литературным уклоном. В тихом Сарсовске в середине 90-х орудовал маньяк, душивший на дому одиноких бабулек, его так и не поймали, потом он как будто затаился, а потом о нем забыли. В 2021 году тихая и забитая студентка Аня помогает готовить тот самый литературный журнал с патетическим названием «Пламя» и находит в архиве рукопись, в которой подробно описаны все преступления пятнадцатилетней давности – так подробно, что это, похоже, писал сам маньяк. И тут же возобновляются убийства. И круг их все ближе подступает к Ане, которую все больше захватывает рукопись.
Маньяк у Идиатуллина прекрасен: нечеловечески ловок, изобретателен, невидим и неуловим. Количество его жертв, в строгом соответствии с канонами жанра, растет в геометрической прогрессии, даже самые классные и умные не застрахованы от внезапной и, возможно, мучительной смерти. Написано так хорошо, что временами бывает реально страшно за героев, и хочется по-детски покричать им в книжку, чтобы не ходили туда – плохая же идея явно. На этом фоне своевременная сдача номера кажется сущей ерундой, но в то же время здорово поддерживает Аню: «Нет способа выдернуть человека из экзистенциального ступора быстрее, чем срочные рабочие или бытовые вопросы. Жизнь – боль, но каша сама себя не сварит и номер никто за тебя не соберет».
Вот только журнал этот, затеянный исключительно из политических соображений – ради какого-то большого федерального чиновника, чей дед в свое время был флагманом сарасовской литературы, – в феврале, скорее всего, будет уже никому не нужен, другие вопросики появятся. И от этой мысли, от того, что герои-то ее вовсе не думают, становится жутковато – похлеще чем от маньяка. Потому что маньяк это что – редкая вспышка психопатии, общественно опасный выброс, но все-таки локализованный в теле человека, следовательно, конечный. А системное насилие, тихое и внешне так малозаметное, вездесуще, и от него не спрятаться. Не спрятаться. Не спрятаться.
📕
#БеспорядочнаяРецензия
Помните, в «Дне выборов» была такая песня (в фильме ее пел Шнур): лирический герой готовится к голосованию, потому что это очень важно, а заканчивает словами: «Выборы, выборы, кандидаты – пидоры!». Подохреневшие принимающие вкрадчиво говорят, что песня хорошая, правильная, вот только последнюю строку надо бы убрать, на что получают решительный ответ: «Ради этой концовки все и затевалось!». Почему я вдруг вспомнила? Потому, что февраль, до которого нужно успеть сдать в печать первый номер возрождаемого в собирательном областном центре литературного журнала – это февраль 2022 года. Герои, разумеется, ничего особенного от этой даты не ожидают – кроме того, что дедлайн близок и неотвратим – но о сущности, причинах и моральности войны в какой-то момент рассуждают весьма страстно и пространно. Война понимается вообще, без какой-то конкретики, но ощущение того, что «ради этого все и затевалось» было внезапным и сильным.
За пределами этого ощущения «До февраля» огненный детективный триллер, еще и с литературным уклоном. В тихом Сарсовске в середине 90-х орудовал маньяк, душивший на дому одиноких бабулек, его так и не поймали, потом он как будто затаился, а потом о нем забыли. В 2021 году тихая и забитая студентка Аня помогает готовить тот самый литературный журнал с патетическим названием «Пламя» и находит в архиве рукопись, в которой подробно описаны все преступления пятнадцатилетней давности – так подробно, что это, похоже, писал сам маньяк. И тут же возобновляются убийства. И круг их все ближе подступает к Ане, которую все больше захватывает рукопись.
Маньяк у Идиатуллина прекрасен: нечеловечески ловок, изобретателен, невидим и неуловим. Количество его жертв, в строгом соответствии с канонами жанра, растет в геометрической прогрессии, даже самые классные и умные не застрахованы от внезапной и, возможно, мучительной смерти. Написано так хорошо, что временами бывает реально страшно за героев, и хочется по-детски покричать им в книжку, чтобы не ходили туда – плохая же идея явно. На этом фоне своевременная сдача номера кажется сущей ерундой, но в то же время здорово поддерживает Аню: «Нет способа выдернуть человека из экзистенциального ступора быстрее, чем срочные рабочие или бытовые вопросы. Жизнь – боль, но каша сама себя не сварит и номер никто за тебя не соберет».
Вот только журнал этот, затеянный исключительно из политических соображений – ради какого-то большого федерального чиновника, чей дед в свое время был флагманом сарасовской литературы, – в феврале, скорее всего, будет уже никому не нужен, другие вопросики появятся. И от этой мысли, от того, что герои-то ее вовсе не думают, становится жутковато – похлеще чем от маньяка. Потому что маньяк это что – редкая вспышка психопатии, общественно опасный выброс, но все-таки локализованный в теле человека, следовательно, конечный. А системное насилие, тихое и внешне так малозаметное, вездесуще, и от него не спрятаться. Не спрятаться. Не спрятаться.
📕
Люди гибнут, а я словами жонглирую. С другой стороны, в этом вся суть литературы: люди гибнут, а мысли нет, если оформлены в правильные и красивые слова, которые хочется хранить и повторять.
#БеспорядочнаяРецензия
❤4🔥3👍1
Традиционный нетематический пост в этом году, пожалуй, будет тематическим. Но не про конкретное произведение, а про автора, у которого одно произведение, наверное, и не выберешь – обязательно следом вспомнится что-то еще, потянется хвост иногда внезапных ассоциаций. О. Генри – автор, который не написал ни одного сколько-нибудь крупного произведения, и даже так называемый роман «Короли и капуста» собрал из рассказов, связанных преимущественно временем и местом действия.
Про О. Генри, наверное, лучше вспоминать ближе к Рождеству: «Дары волхвов», маленькие бытовые чудеса, все дела. Но, с другой стороны, осень – время сезонных обострений, и когда, если не сейчас нам всем нужно немного утешения. О. Генри утешение производил в промышленных масштабах, что (совсем не) удивительно, учитывая его не слишком благополучную жизнь. Вселенная О. Генри – герои часто кочуют из рассказа в рассказ и ходят по одним и тем же улицам, так что наименование, считаю, вполне уместно – насквозь пронизана добротой, возникающей не откуда-то извне, по воле высших сил, а исключительно стараниями людей, ее населяющих. И не то чтобы люди эти были, как на подбор, добродетельны – среди них есть и мстительные, и завистливые, и ревнивые, есть гордецы и хвастуны, есть совершенные чудаки, есть просто глупые, не говоря о том, что многие промышляют воровством и мошенничеством. И не то чтобы вселенная эта была как-то особенно гармонична или справедлива – скорее наоборот. Но в самый неприятный, тяжелый, несправедливый или просто обидный момент – ровно в тот момент, когда герой окончательно уверится, что жизнь боль – рядом найдется человек, который поможет и поддержит. Иногда довольно глупо или парадоксально. Иногда так, что лучше бы и не помогал вовсе. Но в любом случае это будет верный знак: жизнь продолжается и какой-то смысл в ней точно есть, даже если только тот, который мы сами только что и придумали.
В общем, вот вам мое вполне тематическое пожелание: почитайте О. Генри. Самые известные рассказы, растиражированные до состояния общего места, но не ставшие от этого хуже, ведь никуда не делся прекрасный ироничный и образный язык. Кстати, О. Генри очень приятно и вполне посильно читать на английском. Или менее известные, не так часто вспоминаемые и экранизируемые: «Персики», «Русские соболя», «Обращение Джимми Валентайна», «Попробовали – убедились», «Улисс и собачник» (как я люблю это «Дайте два!»), «Квадратура круга», «Роман биржевого маклера» (для тех, кто много работает), «Супружество как точная наука». Это те, что первыми приходят мне в голову, но О. Генри особенно хорош тем, что его можно читать с любого места, наугад открывая книгу. Ну а если вам захочется поговорить об этом, вы знаете, где меня найти.
Про О. Генри, наверное, лучше вспоминать ближе к Рождеству: «Дары волхвов», маленькие бытовые чудеса, все дела. Но, с другой стороны, осень – время сезонных обострений, и когда, если не сейчас нам всем нужно немного утешения. О. Генри утешение производил в промышленных масштабах, что (совсем не) удивительно, учитывая его не слишком благополучную жизнь. Вселенная О. Генри – герои часто кочуют из рассказа в рассказ и ходят по одним и тем же улицам, так что наименование, считаю, вполне уместно – насквозь пронизана добротой, возникающей не откуда-то извне, по воле высших сил, а исключительно стараниями людей, ее населяющих. И не то чтобы люди эти были, как на подбор, добродетельны – среди них есть и мстительные, и завистливые, и ревнивые, есть гордецы и хвастуны, есть совершенные чудаки, есть просто глупые, не говоря о том, что многие промышляют воровством и мошенничеством. И не то чтобы вселенная эта была как-то особенно гармонична или справедлива – скорее наоборот. Но в самый неприятный, тяжелый, несправедливый или просто обидный момент – ровно в тот момент, когда герой окончательно уверится, что жизнь боль – рядом найдется человек, который поможет и поддержит. Иногда довольно глупо или парадоксально. Иногда так, что лучше бы и не помогал вовсе. Но в любом случае это будет верный знак: жизнь продолжается и какой-то смысл в ней точно есть, даже если только тот, который мы сами только что и придумали.
В общем, вот вам мое вполне тематическое пожелание: почитайте О. Генри. Самые известные рассказы, растиражированные до состояния общего места, но не ставшие от этого хуже, ведь никуда не делся прекрасный ироничный и образный язык. Кстати, О. Генри очень приятно и вполне посильно читать на английском. Или менее известные, не так часто вспоминаемые и экранизируемые: «Персики», «Русские соболя», «Обращение Джимми Валентайна», «Попробовали – убедились», «Улисс и собачник» (как я люблю это «Дайте два!»), «Квадратура круга», «Роман биржевого маклера» (для тех, кто много работает), «Супружество как точная наука». Это те, что первыми приходят мне в голову, но О. Генри особенно хорош тем, что его можно читать с любого места, наугад открывая книгу. Ну а если вам захочется поговорить об этом, вы знаете, где меня найти.
Хороший рассказ все равно что горькая пилюля, только сахар у нее не снаружи, а внутри.
❤11🔥2
«Перекрестки», Джонатан Франзен
Ни разу мне не приходилось читать американский роман, в котором так много места отводилось бы поискам Бога – буквально. В каком-то смысле это вполне закономерно: «Перекрестки» рассказывают о семье провинциального пастора – кому как не им размышлять о существовании Бога и неисповедимости его путей. Время действия – любимое американское, самое подходящее для экзистенциальных вопросов, 1957 год, излет вьетнамской войны, кризис общества и власти.
Семья Хильдебрандтов тоже в глубоком кризисе, суть которого вкратце можно свести к тому, что никому из них нет дела до остальных. Отец, тот самый пастор, обеспокоен потерей авторитета среди паствы, особенно ее молодой части, но еще больше – желанием закрутить роман (а если совсем честно, переспать) с молодой и симпатичной прихожанкой. Его примерная жена, с помощью терапии почти разобравшаяся с травмами юности, решается обрести голос и ставить наконец себя выше других. Старший сын, студент, пытается выйти из-под отцовской власти, сформулировать собственные понятия о справедливости и придерживаться их. Дочь-старшеклассница находит что-то очень похоже на любовь всей жизни. Средний сын пробует все пути, которые могли бы помочь ему преисполнится в своем сознании и стать более хорошим человеком. Младший сын просто живет, и это выгодно выделяет его на фоне остального семейства. Потому что, хотя звучат их намерения, вроде бы, благородно (если оставить за скобками сомнительные желания отца), способы реализации они выбирают самые идиотские. Если, например, вы подумали, что «все пути» среднего сына включают в себя запрещенные вещества, вы подумали правильно.
Герои Франзена вполне сознательно мучают себя и окружающих, вдохновенно страдают, уверенные в том, что всякое страдание приближает их к Богу – отчасти так и выходит. Читать это временами увлекательно, но в процессе со мной случилось что-то вроде синдрома Достоевского, если позволите это так назвать. Потому что как не вспомнить Фёдора Михайловича, если люди на протяжении четырехсот страниц ищут Бога то в придорожной луже, то в тяжелой работе, то в самобичевании и постоянно проверяют на прочность границы дозволенного. Приходилось постоянно себя одергивать: вовсе Франзен на Достоевского не похож, ни по стилю, ни по сеттингу, да даже если бы и похож – никто не выписывал русской литературе привилегированного права на богоискательство. «Перекрестки» – сильная семейная сага, близкая к тому, что принято называть большим американским романом. Но мои впечатления очень похожи на любимое: «Я вырос в Дублине. Если бы я вырос на ферме, мне бы в Брюгге понравилось. Но не сложилось», – даже при том, что я отчетливо понимаю, как мелочно и отговорочно это звучит.
Достоевский в каждом своем герое видит свет, сочувствует каждому, как родному, каким бы противным тот ни был. Франзен на своих, в целом как будто сильно более приятных героев даже в самые тяжелые их моменты сморит отстраненно, немного снисходительно – ну вот примерно как я, когда, говоря о его книге, вспоминаю про Дублин и Брюгге. Как будто он в каждый момент понимает, что можно было бы в такой ситуации поступить поумнее (и как именно), но human nature, you know. В такой тональности экзистенциальные вопросы девальвируются до сугубо бытовых, а с трудом обретенный Бог выглядит аналогом подорожникового листа: приложи, где болит, может, станет полегче. И не то что бы Франзен был мне что-то должен, тем более такую сложную и неоднозначную вещь как духоподъемность, но – «не сложилось».
📗
#БеспорядчнаяРецензия
P.S. Я писала этот текст в электричке, и на полпути ко мне подсели две преклонных лет дамы, которые обсуждали, помимо дачи и котиков, что для воцерковленного человека вполне очевидна повсеместность божественного присутствия и проявление его воли в каждом, даже самом незначительном событии. Вот вам и неисповедимость, например.
Ни разу мне не приходилось читать американский роман, в котором так много места отводилось бы поискам Бога – буквально. В каком-то смысле это вполне закономерно: «Перекрестки» рассказывают о семье провинциального пастора – кому как не им размышлять о существовании Бога и неисповедимости его путей. Время действия – любимое американское, самое подходящее для экзистенциальных вопросов, 1957 год, излет вьетнамской войны, кризис общества и власти.
Семья Хильдебрандтов тоже в глубоком кризисе, суть которого вкратце можно свести к тому, что никому из них нет дела до остальных. Отец, тот самый пастор, обеспокоен потерей авторитета среди паствы, особенно ее молодой части, но еще больше – желанием закрутить роман (а если совсем честно, переспать) с молодой и симпатичной прихожанкой. Его примерная жена, с помощью терапии почти разобравшаяся с травмами юности, решается обрести голос и ставить наконец себя выше других. Старший сын, студент, пытается выйти из-под отцовской власти, сформулировать собственные понятия о справедливости и придерживаться их. Дочь-старшеклассница находит что-то очень похоже на любовь всей жизни. Средний сын пробует все пути, которые могли бы помочь ему преисполнится в своем сознании и стать более хорошим человеком. Младший сын просто живет, и это выгодно выделяет его на фоне остального семейства. Потому что, хотя звучат их намерения, вроде бы, благородно (если оставить за скобками сомнительные желания отца), способы реализации они выбирают самые идиотские. Если, например, вы подумали, что «все пути» среднего сына включают в себя запрещенные вещества, вы подумали правильно.
Герои Франзена вполне сознательно мучают себя и окружающих, вдохновенно страдают, уверенные в том, что всякое страдание приближает их к Богу – отчасти так и выходит. Читать это временами увлекательно, но в процессе со мной случилось что-то вроде синдрома Достоевского, если позволите это так назвать. Потому что как не вспомнить Фёдора Михайловича, если люди на протяжении четырехсот страниц ищут Бога то в придорожной луже, то в тяжелой работе, то в самобичевании и постоянно проверяют на прочность границы дозволенного. Приходилось постоянно себя одергивать: вовсе Франзен на Достоевского не похож, ни по стилю, ни по сеттингу, да даже если бы и похож – никто не выписывал русской литературе привилегированного права на богоискательство. «Перекрестки» – сильная семейная сага, близкая к тому, что принято называть большим американским романом. Но мои впечатления очень похожи на любимое: «Я вырос в Дублине. Если бы я вырос на ферме, мне бы в Брюгге понравилось. Но не сложилось», – даже при том, что я отчетливо понимаю, как мелочно и отговорочно это звучит.
Достоевский в каждом своем герое видит свет, сочувствует каждому, как родному, каким бы противным тот ни был. Франзен на своих, в целом как будто сильно более приятных героев даже в самые тяжелые их моменты сморит отстраненно, немного снисходительно – ну вот примерно как я, когда, говоря о его книге, вспоминаю про Дублин и Брюгге. Как будто он в каждый момент понимает, что можно было бы в такой ситуации поступить поумнее (и как именно), но human nature, you know. В такой тональности экзистенциальные вопросы девальвируются до сугубо бытовых, а с трудом обретенный Бог выглядит аналогом подорожникового листа: приложи, где болит, может, станет полегче. И не то что бы Франзен был мне что-то должен, тем более такую сложную и неоднозначную вещь как духоподъемность, но – «не сложилось».
📗
Ему следовало проявить выдержку, но в неудачные дни у него не получалось не делать того, о чем он впоследствии жалел. Он словно бы делал это именно потому, что впоследствии пожалеет.
#БеспорядчнаяРецензия
P.S. Я писала этот текст в электричке, и на полпути ко мне подсели две преклонных лет дамы, которые обсуждали, помимо дачи и котиков, что для воцерковленного человека вполне очевидна повсеместность божественного присутствия и проявление его воли в каждом, даже самом незначительном событии. Вот вам и неисповедимость, например.
❤6🔥2
Внезапно зайду с относительно сезонным, а именно хэллоуинским, контентом: прошлогодний сериал «Падение дома Ашеров» вполне подойдет для того, чтобы немного испугаться и немного приобщиться к творчеству Эдгара По. Вдохновившись названием заглавного рассказа, авторы сериала рассказывают натурально историю вознесения и крушения очень своеобразного семейства.
Это не буквальная экранизация, скорее фантазия, активно работающая с темами и образами самых известных рассказов и стихотворений По: будут и ворон на античном бюсте, и обезьяна-убийца, и золотой жук, и медленно приближающийся к приговоренному маятник, и бутылка амонтильядо, и даже следователь Дюпен, хоть и не такой блистательно непогрешимый, как в книгах. И, конечно, безумие, очень много безумия, которое толкает героев на самые невообразимые поступки.
Сериал разгоняется долго и неспешно, но постепенно обрастая флешбэками и подробностями, к финалу становится почти душераздирающим. Это убедительное погружение в мир По, которому перенос в современность нисколько не помешал, скорее даже помог – избавил от необходимости строить готические замки и заполнять туманом сонные лощины. Ужас у По – это не (только) пугающий антураж, отравленное вино, казематы, паутина и вороны; в его мире духи смерти сопровождают людей еще при жизни, а люди сами с поразительным энтузиазмом роют себе могилы. И вот это ощущение неотвратимости и вездесущности смерти сериал передает хорошо – с подобающими тону По красотой и торжественностью.
Физическое, буквальное падение дома Ашеров только закрепляет длившееся годами разложение:
В начале сериала был соблазн разложить это милое семейство по смертным грехам (их как раз семеро), но по сути все они одержимы одним – тщеславием, которое так любил дьявол с лицом Пачино. Почти не заметное на первых порах – небольшая уступка, микросделка с совестью, какое-нибудь безвредное допущение – тщеславие накапливается в организме, как ртуть, чтобы через много лет привести к финалу одновременно внезапному и закономерному. И можно, конечно, сожалеть о несостоявшемся чувствительном поэте, без осадка растворившемся в бесчувственном фармацевтическом магнате, но путь свой он выбрал сам:
И душа моя из тени, что волнуется всегда,
Не восстанет — никогда!
#БеспорядочнаяЭкранизация
Это не буквальная экранизация, скорее фантазия, активно работающая с темами и образами самых известных рассказов и стихотворений По: будут и ворон на античном бюсте, и обезьяна-убийца, и золотой жук, и медленно приближающийся к приговоренному маятник, и бутылка амонтильядо, и даже следователь Дюпен, хоть и не такой блистательно непогрешимый, как в книгах. И, конечно, безумие, очень много безумия, которое толкает героев на самые невообразимые поступки.
Сериал разгоняется долго и неспешно, но постепенно обрастая флешбэками и подробностями, к финалу становится почти душераздирающим. Это убедительное погружение в мир По, которому перенос в современность нисколько не помешал, скорее даже помог – избавил от необходимости строить готические замки и заполнять туманом сонные лощины. Ужас у По – это не (только) пугающий антураж, отравленное вино, казематы, паутина и вороны; в его мире духи смерти сопровождают людей еще при жизни, а люди сами с поразительным энтузиазмом роют себе могилы. И вот это ощущение неотвратимости и вездесущности смерти сериал передает хорошо – с подобающими тону По красотой и торжественностью.
Физическое, буквальное падение дома Ашеров только закрепляет длившееся годами разложение:
<…> трещина, что зигзагом пересекала фасад от самой крыши до основания <и ранее была едва различима>, теперь быстро расширялась… я увидел, как рушатся высокие древние стены… раздался дикий оглушительный грохот… и глубокие воды зловещего озера у моих ног безмолвно и угрюмо сомкнулись над обломками дома Ашеров.
В начале сериала был соблазн разложить это милое семейство по смертным грехам (их как раз семеро), но по сути все они одержимы одним – тщеславием, которое так любил дьявол с лицом Пачино. Почти не заметное на первых порах – небольшая уступка, микросделка с совестью, какое-нибудь безвредное допущение – тщеславие накапливается в организме, как ртуть, чтобы через много лет привести к финалу одновременно внезапному и закономерному. И можно, конечно, сожалеть о несостоявшемся чувствительном поэте, без осадка растворившемся в бесчувственном фармацевтическом магнате, но путь свой он выбрал сам:
И душа моя из тени, что волнуется всегда,
Не восстанет — никогда!
#БеспорядочнаяЭкранизация
🔥4❤2
«Смешная девчонка», Ник Хорнби
Это редкая книга, которую честно и исчерпывающе описывают цитаты из рецензий на обложке: «крайне развлекательная», «уморительно смешная», «теплая, забавная, трогательная», «такая простая и легкая и в то же время такая деликатная и глубокая». И мое любимое: «simply unputdownable», – звучит объемнее и точнее, чем дежурное русское «невозможно оторваться».
Смешная девчонка – это Барбара Паркер, которая мечтала стать комедийной актрисой и, не без участия удачно стекшихся обстоятельств, получила роль в ситкоме на BBC (до того, как появилось слово «ситком»). Несмотря на название, история не только о ней, а обо всей команде: дуэте сценаристов, продюсере, втором актере. Хорнби вообще отличается искренней симпатией к своим героям, со всеми их слабостями и глупостями, но в этот раз они вышли какими-то особенно человечными. Не в смысле поразительной глубины характеров или тончайшей психологической проработки – хотя, может, суть тончайшей проработки именно в том, что она не так уж и бросается в глаза, – а в том смысле, что они похожи на нормальных хороших людей, с которыми приятно разделить часть своей жизни. «Смешная девчонка» предлагает не выйти из зоны комфорта, а хотя бы ненадолго в нее зайти.
Способствует и время действия, свингующие 60-е, которые в Британии не были омрачены убийствами Кинга и Кеннеди и разорвавшей общество вьетнамской войной. Просто наконец-то стало хорошо, «как-то ярче, свежее, моложе»: подросло первое послевоенное поколение, смягчились какие-то из особо устаревших законов, женские юбки стали короче, а мужские стрижки – длиннее, The Beatles уже затмили популярность Иисуса, а телевидение стало достаточно массовым, чтобы ситком BBC могла посмотреть буквально вся страна.
Кембриджский выпускник Хорнби всегда строго придерживается того, что оксибриджское образование скорее выброс и точно не повод считать себя лучше других. «Что за ужасная штука образование, если оно порождает людей, которые избегают развлечений и презирают развлекающихся». В этом смысле «Смешная девчонка» – вершина его творчества, остроумное и изящное признание в любви любителям легкого жанра, тем, кто умеет видеть смешное и очаровательное в бытовых трудностях и рутине, в мелких радостях и разочарованиях, в своей неуверенности и экзистенциальном кризисе, во встречах и расставаниях, в том, что всякое счастье неизбежно конечно – в общем, в том, что называется обычной жизнью.
📕
#БеспорядочнаяРецензия
Это редкая книга, которую честно и исчерпывающе описывают цитаты из рецензий на обложке: «крайне развлекательная», «уморительно смешная», «теплая, забавная, трогательная», «такая простая и легкая и в то же время такая деликатная и глубокая». И мое любимое: «simply unputdownable», – звучит объемнее и точнее, чем дежурное русское «невозможно оторваться».
Смешная девчонка – это Барбара Паркер, которая мечтала стать комедийной актрисой и, не без участия удачно стекшихся обстоятельств, получила роль в ситкоме на BBC (до того, как появилось слово «ситком»). Несмотря на название, история не только о ней, а обо всей команде: дуэте сценаристов, продюсере, втором актере. Хорнби вообще отличается искренней симпатией к своим героям, со всеми их слабостями и глупостями, но в этот раз они вышли какими-то особенно человечными. Не в смысле поразительной глубины характеров или тончайшей психологической проработки – хотя, может, суть тончайшей проработки именно в том, что она не так уж и бросается в глаза, – а в том смысле, что они похожи на нормальных хороших людей, с которыми приятно разделить часть своей жизни. «Смешная девчонка» предлагает не выйти из зоны комфорта, а хотя бы ненадолго в нее зайти.
Способствует и время действия, свингующие 60-е, которые в Британии не были омрачены убийствами Кинга и Кеннеди и разорвавшей общество вьетнамской войной. Просто наконец-то стало хорошо, «как-то ярче, свежее, моложе»: подросло первое послевоенное поколение, смягчились какие-то из особо устаревших законов, женские юбки стали короче, а мужские стрижки – длиннее, The Beatles уже затмили популярность Иисуса, а телевидение стало достаточно массовым, чтобы ситком BBC могла посмотреть буквально вся страна.
Кембриджский выпускник Хорнби всегда строго придерживается того, что оксибриджское образование скорее выброс и точно не повод считать себя лучше других. «Что за ужасная штука образование, если оно порождает людей, которые избегают развлечений и презирают развлекающихся». В этом смысле «Смешная девчонка» – вершина его творчества, остроумное и изящное признание в любви любителям легкого жанра, тем, кто умеет видеть смешное и очаровательное в бытовых трудностях и рутине, в мелких радостях и разочарованиях, в своей неуверенности и экзистенциальном кризисе, во встречах и расставаниях, в том, что всякое счастье неизбежно конечно – в общем, в том, что называется обычной жизнью.
📕
Всегда находится момент, вспоминая который говорят: «Именно тогда всё пошло не так». Но Тони, как профессиональный рассказчик, знал: если хорошенько присмотреться к любой истории, этот момент будет отдаляться, и отдаляться, и отдаляться, и следы этого «не так» будут заметны уже в самом начале – конечно, если история сделана хорошо.
#БеспорядочнаяРецензия
❤5🔥2
Посмотрела недавно уже не очень свежий сериал «Рипли» с Эндрю Скоттом в заглавной роли, про который слышала много хорошего. Это экранизация самого известного детектива Патриции Хайсимт про предприимчивого паренька, который убил своего богатого приятеля Дикки Гринлифа и присвоил его жизнь. Посмотрела и ну не знааааю. Когда думаю об этом сериале, чаще всего в голове всплывает слово «претенциозный».
Я очень люблю Эндрю Скотта, но он же старый. Это примерно как Виктор Добронравов в роли Онегина – неважно, насколько актер хорош по гамбургскому счету, герою ни при каких обстоятельствах не должно быть 40. Рипли молод и голоден (во всех смыслах), он видел только скучную бедную жизнь, влезал в новые долги, чтобы оплатить старые. Именно поэтому его так завораживает dolce far niente Дикки: ему даже в голову не приходило, что можно жить на солнечном даже в ноябре побережье, заниматься тем, что ты сам называешь «живописью», планировать Рождество в Альпах и сгонять в Неаполь, чтобы купить духи и посмотреть Караваджо – «как, ты не видел Караваджо? это надо срочно исправить!»
Караваджо вообще поминается очень, слишком упорно – еще бы, такая метафора пропадает: талантливый художник, живший на чужие деньги, и одновременно убийца, долгое время бегавший от властей. Режиссер Стивен Зеллиан не слишком доверяет своим зрителям, поэтому не только проговаривает все вслух, но даже делает вставной эпизод про Караваджо, и томно сидящий в кресле гений через затемнение переходит в томно сидящего в кресле Рипли. Зеллиан попался в анкедотическую ловушку крестика и трусов, из которых желательно все-таки выбрать: если снимаешь для умников, зачем разжевывать каждое слово, если для всех-всех-всех, на фига выпендриваться? В сериале все метафоры повторяются дотошно и назойливо, чтобы никто ничего не пропустил. Рипли, например, бесконечно и мучительно лазает по прекрасным итальянским лестницам, которые должны символизировать лестницы социальные – в первой серии это забавно, к третьей от них уже подташнивает, когда в пятой к ним добавляется хронически неработающий лифт, становится даже немного смешно.
Снято все в монохроме – вероятно, чтобы было больше похоже на кяьроскуро (тут можно закатить глаза, чтобы увидеть свой мозг) – и сериал все время пытается развалиться на пачку эстетских черно-белых открыток: римский мрамор, античные развалины, венецианские каналы, улочки, арки, кафе. Хотя как по мне, средиземноморские пейзажи из этой эстетики выбиваются, и намного убедительнее выглядели бы в цвете, да и Рипли в тяжелой и темной нью-йоркской одежде на ярком солнце смотрелся бы чужероднее. (Умолчу о том, что по Венеции Рипли почему-то рассекает под вальс Шостаковича, чтобы еще раз не закатывать глаза.) Сюжет за пределами красоты ради красоты невыносимо подробен избыточными подробностями: Зеллиану нужно показать каждую ступеньку, об которую ударилась голова трупа, или телефон, полминуты звонящий на столе по-южному нерасторопного полицейского дежурного, или отмывание крови от всех объектов в квартире – и так восемь серий.
Большая проблема этого сериала в том, что экранизации «Талантливого мистера Рипли» уже есть, и одноименный фильм Мингеллы, который длится чуть больше двух часов, умудряется передать сюжет оригинала не менее подробно, а молодые Мэтт Дэймон и Джуд Лоу составляют куда более убедительную пару Рипли–Гринлиф, и вообще-то это тоже красиво. Как и молодой Ален Делон в «На ярком солнце», и там реально ослепительно много итальянского солнца. Ну а если есть задача восемь серий посмотреть, что Эндрю Скотт крут («Скучали по мне? Скучали по мне?»), я бы рекомендовала второй сезон «Дряни» или чудную идиотически смешную «Мою жизнь в кино». И глаза закатывать не придется.
#БеспорядочнаяЭкранизация
Я очень люблю Эндрю Скотта, но он же старый. Это примерно как Виктор Добронравов в роли Онегина – неважно, насколько актер хорош по гамбургскому счету, герою ни при каких обстоятельствах не должно быть 40. Рипли молод и голоден (во всех смыслах), он видел только скучную бедную жизнь, влезал в новые долги, чтобы оплатить старые. Именно поэтому его так завораживает dolce far niente Дикки: ему даже в голову не приходило, что можно жить на солнечном даже в ноябре побережье, заниматься тем, что ты сам называешь «живописью», планировать Рождество в Альпах и сгонять в Неаполь, чтобы купить духи и посмотреть Караваджо – «как, ты не видел Караваджо? это надо срочно исправить!»
Караваджо вообще поминается очень, слишком упорно – еще бы, такая метафора пропадает: талантливый художник, живший на чужие деньги, и одновременно убийца, долгое время бегавший от властей. Режиссер Стивен Зеллиан не слишком доверяет своим зрителям, поэтому не только проговаривает все вслух, но даже делает вставной эпизод про Караваджо, и томно сидящий в кресле гений через затемнение переходит в томно сидящего в кресле Рипли. Зеллиан попался в анкедотическую ловушку крестика и трусов, из которых желательно все-таки выбрать: если снимаешь для умников, зачем разжевывать каждое слово, если для всех-всех-всех, на фига выпендриваться? В сериале все метафоры повторяются дотошно и назойливо, чтобы никто ничего не пропустил. Рипли, например, бесконечно и мучительно лазает по прекрасным итальянским лестницам, которые должны символизировать лестницы социальные – в первой серии это забавно, к третьей от них уже подташнивает, когда в пятой к ним добавляется хронически неработающий лифт, становится даже немного смешно.
Снято все в монохроме – вероятно, чтобы было больше похоже на кяьроскуро (тут можно закатить глаза, чтобы увидеть свой мозг) – и сериал все время пытается развалиться на пачку эстетских черно-белых открыток: римский мрамор, античные развалины, венецианские каналы, улочки, арки, кафе. Хотя как по мне, средиземноморские пейзажи из этой эстетики выбиваются, и намного убедительнее выглядели бы в цвете, да и Рипли в тяжелой и темной нью-йоркской одежде на ярком солнце смотрелся бы чужероднее. (Умолчу о том, что по Венеции Рипли почему-то рассекает под вальс Шостаковича, чтобы еще раз не закатывать глаза.) Сюжет за пределами красоты ради красоты невыносимо подробен избыточными подробностями: Зеллиану нужно показать каждую ступеньку, об которую ударилась голова трупа, или телефон, полминуты звонящий на столе по-южному нерасторопного полицейского дежурного, или отмывание крови от всех объектов в квартире – и так восемь серий.
Большая проблема этого сериала в том, что экранизации «Талантливого мистера Рипли» уже есть, и одноименный фильм Мингеллы, который длится чуть больше двух часов, умудряется передать сюжет оригинала не менее подробно, а молодые Мэтт Дэймон и Джуд Лоу составляют куда более убедительную пару Рипли–Гринлиф, и вообще-то это тоже красиво. Как и молодой Ален Делон в «На ярком солнце», и там реально ослепительно много итальянского солнца. Ну а если есть задача восемь серий посмотреть, что Эндрю Скотт крут («Скучали по мне? Скучали по мне?»), я бы рекомендовала второй сезон «Дряни» или чудную идиотически смешную «Мою жизнь в кино». И глаза закатывать не придется.
#БеспорядочнаяЭкранизация
❤7🔥1
«Дом, в котором», Мариам Петросян
Второе произведение подряд в жанре «нытье, о том, про что слышала хорошее». В отличие от красивого сериала Зеллиана, роман Петросян про интернат для странноватых подростков я не смогла осилить до конца, и это приблизительно пятая книга, которую я не дочитала в жизни. Не сказала бы, что это проблема книги, скорее, проблема завышенных (или просто неверных) ожиданий; понять, почему у «Дома» столько поклонников, я вполне могу.
Есть мнение, что мы больше всего любим то, к чему приложили больше усилий: проект, над которым пришлось поработать сверхурочно, человека, чьего расположения надо было добиваться. Во-первых, такие «проекты» занимают много времени, и нам намного приятнее думать, что оно было потрачено на что-то важное и значительное. Во-вторых, мы неизбежно оставляем в них часть себя: всё, что придумали и передумали для и в процессе реализации.
С книгами эта логика тоже работает, а «Дом» под определение книги, к которой можно приложить усилия, подходит идеально: в нем больше 800 страниц, их всяко не получится проглотить за вечер. В «Доме» примерно тысяча героев, весьма колоритных и своеобразных, хотя прописаны они скорее намеками и полутонами: вместо имен у них клички, причем обычно не одна, а несколько. Прошлого за пределами Дома, в «наружности», почти ни у кого нет, как, кажется, и будущего. Их связывают запутанные отношения, любови и ненависти, о которых не принято говорить напрямую; не говорить ничего напрямую вообще один из основополагающих законов Дома. Дом существует вне времени и пространства: некоторые детали позволяют предположить, что это все-таки XX век и скорее его окончание, но место я бы определить не взялась, бэкграунд у героев, по крайней мере, не советско-российский.
Сюжетные линии не столько развиваются – у большинства нет внятного начала или конфликта (про развязки с уверенностью не скажу, но слышала, что и они не являются обязательными) – сколько просто существуют. Такой формат предоставляет огромное поле для фантазий, додумываний, переосмыслений, фанфиков – вовлеченный читатель становится своего рода соавтором. «Дом» можно наполнить таким количеством смыслов, что я не удивлюсь, если у каждого он вообще свой.
Водораздел проходит именно здесь: если вам в «Доме» понравится, из него можно – силами Петросян, но и своими – выстроить целую вселенную, и бродить там ночью с фонариком, пугаясь теней, вместе с любимыми героями и подстраивать их под себя, чтобы они стали еще более любимыми. Текст сильно сопротивляться не будет. Если «Дом» не понравится, это тоже навсегда – лучше и понятнее не станет, легкости стиля не прибавится.
Вот вполне показательная цитата для примера:
У меня, к сожалению, вышла «одна головная боль». Но если есть задача как следует эскапнуться и максимально дистанцироваться от «наружности», временами куда более абсурдной, чем лайтовый магический реализм «Дома», вполне можно попробовать.
📚
Чтоб вы не подумали, более понятные и нормальные мысли там тоже в наличии:
#БеспорядочнаяРецензия
Второе произведение подряд в жанре «нытье, о том, про что слышала хорошее». В отличие от красивого сериала Зеллиана, роман Петросян про интернат для странноватых подростков я не смогла осилить до конца, и это приблизительно пятая книга, которую я не дочитала в жизни. Не сказала бы, что это проблема книги, скорее, проблема завышенных (или просто неверных) ожиданий; понять, почему у «Дома» столько поклонников, я вполне могу.
Есть мнение, что мы больше всего любим то, к чему приложили больше усилий: проект, над которым пришлось поработать сверхурочно, человека, чьего расположения надо было добиваться. Во-первых, такие «проекты» занимают много времени, и нам намного приятнее думать, что оно было потрачено на что-то важное и значительное. Во-вторых, мы неизбежно оставляем в них часть себя: всё, что придумали и передумали для и в процессе реализации.
С книгами эта логика тоже работает, а «Дом» под определение книги, к которой можно приложить усилия, подходит идеально: в нем больше 800 страниц, их всяко не получится проглотить за вечер. В «Доме» примерно тысяча героев, весьма колоритных и своеобразных, хотя прописаны они скорее намеками и полутонами: вместо имен у них клички, причем обычно не одна, а несколько. Прошлого за пределами Дома, в «наружности», почти ни у кого нет, как, кажется, и будущего. Их связывают запутанные отношения, любови и ненависти, о которых не принято говорить напрямую; не говорить ничего напрямую вообще один из основополагающих законов Дома. Дом существует вне времени и пространства: некоторые детали позволяют предположить, что это все-таки XX век и скорее его окончание, но место я бы определить не взялась, бэкграунд у героев, по крайней мере, не советско-российский.
Сюжетные линии не столько развиваются – у большинства нет внятного начала или конфликта (про развязки с уверенностью не скажу, но слышала, что и они не являются обязательными) – сколько просто существуют. Такой формат предоставляет огромное поле для фантазий, додумываний, переосмыслений, фанфиков – вовлеченный читатель становится своего рода соавтором. «Дом» можно наполнить таким количеством смыслов, что я не удивлюсь, если у каждого он вообще свой.
Водораздел проходит именно здесь: если вам в «Доме» понравится, из него можно – силами Петросян, но и своими – выстроить целую вселенную, и бродить там ночью с фонариком, пугаясь теней, вместе с любимыми героями и подстраивать их под себя, чтобы они стали еще более любимыми. Текст сильно сопротивляться не будет. Если «Дом» не понравится, это тоже навсегда – лучше и понятнее не станет, легкости стиля не прибавится.
Вот вполне показательная цитата для примера:
Новый закон поспособствует этому. Он поспособствует еще многому, помимо упомянутого, но это уже не моя забота. Или моя? Мы – вожаки – созданы для забот. Нам положено пресекать непресекаемое или по крайней мере сокрушаться о невозможности пресечь. Проку от этого ни малейшего. Одна головная боль.
У меня, к сожалению, вышла «одна головная боль». Но если есть задача как следует эскапнуться и максимально дистанцироваться от «наружности», временами куда более абсурдной, чем лайтовый магический реализм «Дома», вполне можно попробовать.
📚
Чтоб вы не подумали, более понятные и нормальные мысли там тоже в наличии:
Если бы ты так не зацикливался на том, что тебя никто не понимает, может, у тебя хватило бы сил понять других.
#БеспорядочнаяРецензия
❤6🔥2👍1