«Уловка 22», Джозеф Хеллер

Вы же не поверили, когда я сказала, что не буду злоупотреблять, правда? Тут повод даже лучше, чем «Щегол», который, честно говоря, просто под руку попался – вышедший в мае на Hulu мини-сериал «Уловка 22» по книге Джозефа Хеллера.

Действие «Уловки 22» происходит в Италии летом 1944. Главный герой, лейтенант ВВС США Джон Йоссариан, весь роман занят тем, чтобы как-нибудь – как угодно, только поскорее – закончить службу и уехать домой. Мешают ему в этом, как ни парадоксально, не подлые фашисты, а собственное армейское начальство: в стремлении выслужиться за счет своих подчиненных, начальник авиабазы постоянно поднимает норму боевых вылетов, так что выполнить ее невозможно в принципе. Это и есть уловка 22.

Роман Хеллера обычно называют антивоенным, и он действительно показывает войну как нечто органически противное человеческой природе, естественному стремлению выжить. Но едва ли не в большей степени его можно назвать антибюрократическим: главными злодеями в нем становятся военные чиновники, мыслящие исключительно категориями безликих боевых единиц и перемещающейся по карте линии фронта. Они разговаривают приказами и не понимают нормальную человеческую речь, выверенность строя на параде заботит их намного больше, чем ежедневные смерти их офицеров – Хеллер изображает их настолько смешными, что временами становится страшно.

Мне приходилось слышать, как такое изображение войны – как способа нажиться и повода поржать – называли практически ересью. Американский взгляд на Вторую Мировую по очевидным причинам разительно отличается от советско-российского, но это скорее очередной важный пример того, как альтернативная точка зрения обогащает картину мира. Хеллер – сам военный летчик, совершивший более шестидесяти боевых вылетов, – знал, о чем писал, хотя очевидно утрировал, чтобы довести историю до абсурда. И этот абсурд очень ярко передает ощущение человека, внезапно оказавшегося в вывернутом наизнанку мире, в котором не работают привычные законы.

Такое ощущение непоправимо свихнувшегося мира встречается не только у Хеллера. Аналогичный прием использовал Воннегут в «Бойне №5», переместив абсурд в плоскость фантастики. О похожей оторванности от мира писал в нескольких рассказах Селлинджер: его вернувшиеся с фронта герои теряют не только способность жить «нормальной жизнью», но и возможность объяснить свои ощущения тем, кто не видел войну своими глазами и считает ее чем-то вроде командировки в Европу.

Это действительно очень непривычный для нас угол зрения: не общая трагедия, объединяющая нацию, а разрыв ткани реальности, безвозвратно отменяющий все нормальные взаимодействия. Не война с абсолютным злом, победителей которой встречают как героев, а еще одна успешная операция «наших доблестных солдат» где-то вдали от дома. Может, это и звучит крамольно, но в каком-то смысле ощущение священности войны очень помогает тем, кто ее пережил, жить дальше.

Сериал экранизирует роман не буквально, но внимательно и достаточно подробно и, что важнее, удачно сохраняет свойственное оригиналу сочетание военной жути и идиотизма, не пережимая ни в одном, ни в другом. Поэтому над некоторыми эпизодами смеешься в голос, а от других надолго впадаешь в ступор. Однозначно в зачет идет отличный подбор актеров – от не очень известного, но весьма эффектного Кристофера Эббота в роли Йоссариана, до Джорджа Клуни и Хью Лори, вдохновенно изображающих тупоумных армейских чинов. А прекрасными пейзажами летней Италии вполне можно согреваться, если подождать с просмотром до ноября.

#БеспорядочнаяРецензия #БеспорядочнаяЭкранизация

Некоторое время назад я приболела, а приболев, я люблю по сотому разу перечитывать что-нибудь из любимых guilty pleasures. Оправдываю себя тем, что туго соображающая голова требует знакомого, привычного – того, что гарантированно понравится и поможет вытеснить гриппозную хмарь приятными ни к чему не обязывающими думами о понятных героях. «Верные враги» Ольги Громыко как раз из этого списка.

Если очень вкратце, это история (юмористическая) о том, как два аутсайдера – женщина-оборотень и отлученный лишившийся силы колдун – отправляются спасать мир, хотя до самой развязки не понимают, от чего конкретно. Это самое «от чего» не столь важно и читателю: путешествие у Громыко всегда интереснее его окончания. На пути к месту финальной битвы, герои посещают поселения разных фэнтезийных рас: эльфов, дриад, гномов, троллей – и с удивлением обнаруживают, что все они, испокон веков вполне мирно соседствующие, внезапно в усмерть переругались и прекратили всякое общение.

Перечитываю я, значит, и думаю (не считайте, что это в бреду): вот бы снять про это кино, а все расы сделать разных народами, проживающими на территории РФ – описания из романа к этому вполне располагают. Легко могу представить татарских эльфов, в узорных расшитых костюмах, велеречивых и лукавых в традициях восточных сказок, по лицам которых их славянские гости не могут понять, чем заняты их мысли. Или кавказских гномов, которые живут высоко-высоко в горах, носят бороды, чтят предков до (двадцать) седьмого колена и отлично разбираются в холодном оружии (во-первых, потому что это красиво). Или троллей-гопников, простых и четких пацанов откуда-нибудь из Тагииииила, не особо приученных к этим вашим этикетам. И – леший с ним, со вселенским злом – вы попробуйте как-то собрать воедино всю эту пеструю компанию, чтобы они не ругались между собой, а стремились к общей цели в рамках взаимоуважения. Чем не история поиск национальной идеи.

Забиваем на толерантность, докручиваем анахроничность (а герои Громыко ни разу не средневековые ни по языку, ни по образу мыслей), собираем какой-нибудь дикий саундтрек из современных тематически подобранных хитов. Я бы такое посмотрела. Осталось только где-то найти местного Питера Джексона, который ради идеи найдет денег и сделает это красиво.

#впорядкебреда #послеотпускнаяересь

«И не только Сэлинджер. Десять опытов прочтения английской и американской литературы», Андрей Аствацатуров

Если вы интересуетесь литературой и твердо знаете, что синие занавески на самом деле могут означать что-то, кроме самих себя, обязательно прочтите эту книгу. Впрочем, если любите читать, но анализ занавесок все-таки считаете происками проклятых литературоведов, прочтите тоже – с большой вероятностью станете относиться к ним терпимее (и к литературоведам, и к занавескам).

Андрей Аствацатуров пишет и прозу тоже, но по образованию он филолог, специализирующийся на англоязычной литературе. По его словам, идея этой книги появилась, когда он готовился вести литературную мастерскую и подбирал для лекций интересные образцы и характерные приемы. Не знаю, получилась ли мастерская, но книга получилась однозначно.

В десяти эссе разобраны произведения английских и американских авторов: от суперизвестного «Повелителя мух» Уильяма Голдинга до неизвестной повести «Письма Асперна» Генри Джеймса. Замечательнее всего то, что к каждому произведению Аствацатуров подходит по-своему: где-то подробно пересказывая сюжет, а где-то почти не уделяя ему внимания, одни произведения разбирая буквально по словам, а другие рассматривая более общо; какие-то эссе начинаются с места в карьер, а другие сопровождаются отвлеченными историями. Такое разнообразие подходов не просто прием для удержания внимания. Это скорее своеобразный набор литературных отмычек, когда сам подход к анализу в значительной степени определяется материалом и создает более цельную картину мира.

С непривычки не знаю, что сказать про нехудожественную книгу, кроме того, что она классная, но она действительно классная. Компактная, емкая, очень легко написанная, совершенно не дидактичная, даже в тех моментах, когда Аствацатуров, например, переходит к анализу языка, с объемными цитатами на русском и английском. Как произведения вписываются в контекст жизни автора, или в более широкий исторический контекст. Как наше представление об авторе влияет на восприятие. Как герои раскрываются через речь. Как описание тех самых легендарных занавесок может повлиять на наше отношение к персонажам, даже если мы сами это не понимаем. На эти и многие другие вопросы ответит книга «Тайны литературоведения». Предзаказ на сайте.

Про занавески, кстати, вполне серьезно. Мы иногда сами не можем сказать, чем именно нам не нравится книга – обычно в таких случаях принято отговариваться условной занудностью и легендарным «не мое». А литературоведы могут сказать, как закрываются от посторонних глаз персонажи, мешая нам их полюбить, и как нагнетается жуть там, где вроде бы ничего не происходит и даже не звучит тревожная музыка. Мне, например, Аствацатуров объяснил, почему я не очень люблю Апдайка и почему нужно перечитать не сильно впечатлившего в свое время «Повелителя мух». Так что можно и про себя что-нибудь интересное узнать.

📖
Завязки, кульминации, развязки – думал я, – добродетели чисто европейские. Американский писатель если и любит что-нибудь из этого привычного набора, то, наверное, развязки, да и то разве что железнодорожные и автомобильные.

#БеспорядочнаяРецензия

«Дорога», Кормак Маккарти

Как раз в продолжение темы с развязками (и ведь даже не специально!). Дорога, наверное, главный образ американской культуры, любимая, годами проверенная метафора жизни вообще и осознания себя в частности. Дороги в романе Маккарти – последнее, что осталось от привычного нам мира, уничтоженного какой-то неназванной катастрофой. Леса сгорели дотла, разоренные и покинутые города покрылись слоем (радиоактивного?) пепла, и только остатки интерстейтов тянутся сквозь вымершие земли – из ниоткуда в никуда. По этим дорогам бредут безымянные отец и сын, направляясь к югу: по их версии – чтобы переждать зиму, а на самом деле – просто чтобы идти, потому что так сохраняется хотя бы призрачное ощущение цели и смысла.

«Дорога» очень хороша с точки зрения формы: небольшой роман разделен не на главы, а на множество крошечных частей, поэтому историю видишь как будто глазами героя – постоянно прерываясь, чтобы собрать силы на следующий шаг, на следующий вздох. Рассеянно, краем сознания подумать о чем-то отвлеченном, а потом снова сосредоточиться на дороге: где остановиться на ночь, где найти немного еды, не слишком ли опасно развести огонь. От этой сосредоточенности, от предельно экономных описаний и еще более экономных диалогов, временами становится жутковато – пустота и бесприютность мира ощущаются почти физически.

Маккарти максимально обезличивает своих героев, не дает никаких указаний относительно времени и места действия, отчего хочется назвать «Дорогу» притчей. Но, как это часто бывает с притчами, напрашивающиеся аналогии кажутся нарочито возвышенными и правильными до банальности. Отец, который постоянно спрашивает себя, сможет ли он в решительный момент из сострадания убить единственного нежно любимого сына. Сын, который пытается помочь всем встреченным на пути и все время просит у отца подтверждения, что они идут не просто так, а несут огонь (как будто в этом мире он кому-нибудь нужен). И, спору нет, нечеловечески сложно сохранять человечность, когда цивилизация укатилась в тартарары, смяв по пути остатки морали. Но вся эта прямолинейная бесспорность временами отдает статусами из ВКонтакте.

Вот, например, читаю: «Там, где людям не выжить, богам делать нечего», – а сама в это время вспоминаю старый анекдот:
– Ты знал, что без еды можно прожить месяц?
– А смысл?
– А без смысла всю жизнь.

Вот и живи теперь с этим.

#БеспорядочнаяРецензия #заставляетзадуматься

«Дни Савелия», Григорий Служитель

Дебютный роман Григория Служителя вышел очень дебютным. Кажется, что, подумывая стать писателем, Служитель некоторое время коллекционировал истории и историйки, подбирал любопытных персонажей, придумывал интересные фразы и остроумные игры слов, чтобы потом выдать их все на-гора и обязательно чем-то понравиться и запомниться своим будущим читателям. Впрочем, я начала со второстепенного. Главное здесь, конечно, то, что эта история написана от лица (он уточнил бы, что морды) кота – того самого Савелия, которого дни.

Прием это не то чтобы новый (впечатленный романом Евгений Водолазкин во вступлении как раз перечисляет, кому наследует Служитель), но от того не менее работающий. Уж тем более в дни, когда котики разрывают интернеты и считаются одним из главных способов привлечь внимание; шпилька по этому адресу, кстати, тоже присутствует. Справедливости ради, Служитель котовостью своего протагониста не спекулирует, делая упор скорее на его мудрость и глубокое понимание жизни. Но, как Савелий не может обойтись без хвоста, так и за романом, хочешь не хочешь, тянется хвост ассоциативный, для кого однозначно положительный, ибо котики, для кого подозрительно хайповатый.

Хайп не хайп, но сиюминутного в романе очень много: он однозначно принадлежит дню сегодняшнему, с вездесущими шутками про необычайно похорошевшую Москву, узнаваемо-типажными героями, декорациями и ситуациями. Сложно сказать, как вся эта злободневность будет звучать через пару (десятков) лет, но #прямосейчас это скорее забавляет, непрестанно подмигивает читателю и намекает об общей крови. Героев и ситуаций в небольшом романе изрядное множество, так что каждый сможет найти для себя что-то для души.

Здесь я возвращаюсь к своей первой мысли о том, что «Дни Савелия» написаны в стиле печворк: о башмаках, сургуче, королях и капусте. Справедливости ради, Служитель сам об этом обезоруживающе предупреждает: «Эта повесть вообще грешит как частыми забеганиями вперед, так и, наоборот, неуместными слезливыми ностальгическими ретроспекциями, в ущерб сюжету и здравому смыслу». Предупреждение это нелишне, потому что история Савелия пестрит не только сюжетами, но и настроениями, перескакивает от сентиментальности к мизантропии и от возвышенности (в том числе и стилистической) к брюзжанию, временами слишком сильно давит на эмоции. И поди разбери с этими новыми авторами: намерено это сделано или от неопытности. Так что хитер Служитель, в этом не откажешь. Как, впрочем, не откажешь и в обаятельной иронии, и в том, что некоторые из сюжетов очаровательны, и написано очень живо и мило, по-недебютантски бойко.
Заносите следующую книгу, в общем.

#БеспорядочнаяРецензия

«Эмма», Джейн Остин

Моя любимая подруга никогда толком не могла понять, за что я люблю Остин – обычные в сущности романтические истории, разворачивающиеся по легко предсказуемому шаблону. Честно признаться, я вообще люблю романтические истории и даже ничего не имею против шаблонов, если они использованы к месту и с умом. Но, как обычно бывает в тех случаях, когда основная интрига понятна где-нибудь к пятой главе, когда на сцене появляются уже все действующие лица, более важным оказывается не то, что происходит, а то, как это происходит. Вся Остин в этом.

Даже при том, что это именно она придумала некоторым образом культовое «да будь вы последним мужчиной на Земле!..», вся эта матримониальная канитель, кажется, интересовала ее постольку-поскольку, как необходимый фон. Как ни крути, круг допустимых тем для писательницы ее времен действительно был весьма ограничен, и, чтобы зарабатывать писательством на жизнь, разумно было писать о том, что могли бы издать под женским именем. Но всю прелесть ее историй составляют вовсе не прекрасные девушки и не идеальные лорды, на которых так изящно сидят сюртуки, а великолепный второй план, который оживляет эту – ну да, шаблонную – элегантность.

«Эмма», один из поздних романов Остин, в этом смысле очень показательна. Городок Хайбери, в котором разворачивается действие, густо населен совершенно уморительными персонажами – каждый со своей историей, повадками, манерой речи. Все эти неумолкающие ни на секунду кумушки, ипохондрические старички, высокомерные викарии, туповатые аристократки, изысканные гувернантки, смазливые племянники богатых дядюшек окружают тебя плотненькой толпой, и тащат куда-то, и все наперебой что-то рассказывают. И ты пытаешься ухватить суть, а суть, в общем-то, именно в том, что вот они все столпились и рассказывают тебе о своей жизни – ужасно обаятельно и на очаровательном английском.

Заглавная героиня посматривает на них немного свысока, уверенная, что видит их насквозь, хотя на самом деле даже себя понимает не слишком хорошо и заблуждается приблизительно во всем, что вокруг нее происходит. И кавардак, который творится в голове умной и симпатичной девушки, которую все балуют и обожают, Остин тоже изображает блестяще: «The hair was curled, and the maid sent away, and Emma sat down to think and be miserable».

Остин не поучает (как это делали писатели-классицисты), а просто наблюдает за своими героями, причем наблюдает как будто немного исподтишка, так чтобы они не догадались, что на каждого уже составлен профайл. Она рассказывает свои истории будто бы на серьезных щщах – так, чтобы редакторы, тоже классицисты, не прикопались, – но очень иронично, с большой любовью к этим чудакам и с полным принятием их слабостей и странностей. За эту любовь и люблю.

Сегодня у моей любимой подруги день рождения, даже некоторым образом юбилей. И, поскольку она и так умная и симпатичная и ее наверняка все обожают (а если не все, то они странные какие-то, право слово), мне остается только пожелать ей никогда в жизни не быть miserable. Аня, я понимаю, что подарок так себе, но это – для тебя. 😘

#БеспорядочнаяКлассика

К вопросу об экранизации классики. «Идиота» Владимира Бортко (до чего же все-таки хорошо название этого романа: как ни скажешь, кого-нибудь да обругаешь между делом) в свое время, как мне помнится, очень хвалили – за внимание к деталям, бережное отношение и за все то, за что обычно принято хвалить такие экранизации. Вроде как посмотрел – и книгу читать не нужно.

Бортко довел внимание к деталям до апогея и, кажется, изобрел какой-то новый жанр видеокниги, дотошно перенеся на экран весь роман – и это не то чтобы плохо, но совершенно избыточно. И вот десять серий хорошие актеры в красивых костюмах вполне даже убедительно наговаривают бесконечные диалоги, не пропуская ни слова, ни мысли – каким бы отступлением от сюжета она ни была. Евгений Миронов улыбается так блаженно, что хочется его немедленно обнять (а потом задушить); Владимир Машков очень машково вращает глазами, намекая на брутальность и глубокие внутренние переживания. Снято все, конечно же, в сепии, чтобы зритель почувствовал атмосферу старины. Только не оставляет ощущение, что именно такие экранизации, посмотренные вместо чтения, и заставляют считать школьнопрограммную литературу скучной.

Диалоги у Достоевского – с бесконечными уточнениями и повторениями, постоянными сменами темы, заверениями в любви ко всем присутствующим поименно – действительно переполнены страстями. Да, чаще всего это означает крайнюю степень эмоциональной неуравновешенности героев (ну то есть истерики они), но они искренне и глубоко переживают все происходящее: подбирают слова, чтобы не обидеть (или обидеть побольнее), поэтому запинаются и повторяются, маниакально одержимы какой-то идеей, поэтому все разговоры переводят на нее. В этих пространных, написанных, вроде, очень простым языком, разговорах звучит, переливается через страницы такое нервирующее, заразительное беспокойство, что хочется, начитавшись их, пойти и немедленно всех простить и обнять (а потом задушить, и еще раз простить). Но они требуют не читки, а гибели всерьез, а произнесенные просто «с выражением» становятся насквозь фальшивыми, дистиллированными, то есть очищенными от всякой жизни.

Самая опасная мысль для режиссера, берущегося экранизировать классику: «это очень известная и хорошая книга, нужно просто снять, как написано». Капитан подсказывает, что «снято» и «написано» – два совершенно разных слова. Лучше всего получается, когда режиссер снимает так, как он прочитал, показывает героев своими глазами. Именно поэтому никогда не надоедает снимать и смотреть новые экранизации: режиссеры читают в разное время с разным бэкграундом, иногда и на разных языках. Бортко прочитал внимательно.

На фоне этого дикий, принципиально неадекватный «Даун Хаус», где князь Мышкин ходит в детском чепчике, Рогожин – в красной шелковой косоворотке, а в финале на обед подают ногу Настасьи Филипповны, кажется бóльшим уважением к оригиналу, потому что режиссер хоть как-то переосмыслил написанное – хотя бы довел идиотизм до идиотизма (и уместился, между прочим, в полтора часа).

#БеспорядочнаяЭкранизация

Сегодня, извините, будет многобуков, но и повод солидный – второй роман Гузели Яхиной, которая взорвала эфир своей дебютной открывающей глаза Зулейхой.

«Дети мои», Гузель Яхина

Второй роман Яхиной категорически отказывается классифицироваться – и это не комплимент. В нем важен исторический контекст: 20-30-е годы, мутный и жуткий период становления Советской власти, когда выворачивались наизнанку революционные идеалы. Важно место действия – немецкая колония в Поволжье, основанная еще в екатерининские времена и сохранившая привычный для себя, но не очень привычный для России уклад. Фокус при этом сделан на «маленьком» герое, чтобы одновременно подчеркнуть, как незначительна отдельная жизнь на фоне большой истории, не желающей принимать во внимание истории частные, и как она ценна, как сохраняется в ней свет в самые темные времена. Вот только в интерпретации Яхиной эти темы не дополняют друг друга, а вступают в противоречие, которое она оказывается не в силах разрешить.

Роман сложно назвать историческим: он слишком замкнут на главном герое, а герой этот не только подчеркнуто незначителен, но и имеет специфический взгляд на происходящее. В первой же главе нам сообщают, что шульмейстер Якоб Иванович Бах боготворит немецкий язык. Он знает множество народных сказок, цитирует Шиллера и Гете, воображает себя романтическим героем: можно сказать, что литература если и не заменяет, то успешно затмевает ему реальность. Яхина демонстрирует это, включая режим магического реализма – и жизнь Якоба Ивановича становится сначала все более литературной, а затем все более чудесной (чтобы не сказать чудесатой).

Начинается все с того, что владелец богатого хутора на другом берегу Волги приглашает Баха давать частные уроки дочери Кларе. Его фамилия, Гримм, как бы предупреждает читателя: сейчас начнется сказка. Так и происходит: ревнивый отец настаивает на соблюдении дурацких условий обучения, девушку охраняет ведьмоподобдная старуха, ткущая бесконечную нить, дороги на хуторе ведут себя, как попало, а светлый пролесок оборачивается непролазной чащей, в которой каждая ветка норовит побольнее ткнуть несчастного шульмейстера. По мере того, как реальность становится страшнее: туже закручиваются советские гайки, в процветающую колонию приходят жестокие продразверстки, а вместе с ними голод – реализм становится все более магическим, вплоть до того, что в какой-то момент сказки, которые пишет в местную газету Бах, начинают сбываться.

Литературный эскапизм разрастается до такой степени, что начинает подменять реальность – вроде бы суперскилл, но с двумя большими «но». Во-первых, это сильно мешает той самой истории, которую хочет живописать Яхина. А она, судя по всему, хочет, потому что приглашает в роман Иосифа Виссарионовича, который ничего не добавляет по существу (мы же и так знали, что он – первопричина творящегося зла), но сильно добавляет к недоумению. В соответствии с логикой повествования, Сталин здесь тоже не совсем настоящий: он учится (почти безуспешно) играть на бильярде, вяло подумывает, кого бы ему в следующий раз «расстрэлять», и, приезжая с инспекцией в Поволжье, вырастает до неба – чтобы было жутче.

Во-вторых, удивительный дар Баха вступает в жесточайшее противоречие с заявленной скромностью героя: тихая жизнь «малых сих» как-то не предполагает способности изменять реальность. Эту сложность Яхина понимает и ставит дар выше героя: даже понимая, что самые нелепые и жуткие события из его сказок сбудутся, он не может перестать писать. Подобных парадоксов в жизни Баха достаточно: он обожает родной язык, но не может разговаривать – сначала заикается, а потом и вовсе немеет. Можно сказать, что его любовь скрыта в самых надежных глубинах души (где-то очень глубоко); но очень уж хочется – и Яхина, кстати, сама намекает на это в описании отношений Баха и Клары – назвать это импотенцией. Любовь Якоба Ивановича что к людям, что к языку, на первый взгляд великодушная и щедрая, на поверку оказывается отвратительно эгоистичной, опасной и разрушительной.

Где-то здесь начинает казаться, что все эти чудеса, вроде бы придуманные, чтобы компенсировать реальную жуть, на самом деле призваны хоть как-то приукрасить совершенно не симпатичного героя – не маленького, а мелочного. И потому они избыточны, как избыточен и неестественно красивый, переполненный эпитетами и метафорами язык, в котором ни одно дерево не обходится без описательного прилагательного. В плотном, перегруженном намеками и аллюзиями повествовании не остается места ни истории, которой, чтобы показать себя, нужна хоть какая-то перспектива, ни маленькой жизни, которую Яхина хотела воспевать. Маленький немецкий человек из классической русской литературы оказывается неспособным вместить в себя разнообразие авторского замысла и окончательно тонет, как в ледяной Волге, в магическом реализме (одинаково чуждом, если уж на то пошло, и немецкой, и русской традициям).

#БеспорядочнаяРецензия

Пока писала про яхинских детей, в голову пришла внезапная, отказавшаяся влезать в основной текст, аналогия – с «Пианистом» Романа Полански. Герой фильма, тоже немного аутичный и замкнутый, очень похожим образом зациклен на предмете своего обожания – музыке. Показанные в фильме ужасы варшавского гетто выворачивают наизнанку зрителя, но проходят как будто параллельно жизни героя: он спрятан в своей музыке, как в коконе, и изо всех сил старается выжить – не для того, чтобы жить, а для того, чтобы играть.

Кажется, что задумка Яхиной была примерно в этом же: показать защитную функцию дара, помогающего переживать самое страшное и направляющего жизнь героя. Подвох в том, что там, где Полански мог легко разводить два мира: за счет противопоставления изображения (жуткого) и звучащей в голове героя музыки (прекрасной), Яхиной приходится все выражать словами. Возможно, именно поэтому их в романе очень много – слишком много. К тому же, мы все «видим» глазами героя, поэтому отделить настоящую реальность от выдуманной становится еще сложнее.

Но главное здесь все-таки то, что пианист Полански, считая себя скромным и незначительным, умел делиться своим даром с окружающими – приоткрывать дверь в тот параллельный мир, где правит Шопен и слыхом не слыхивали про Гитлера и концлагеря. Скромный литератор Яхиной, наоборот, втайне мечтает о великом, но оказывается неспособным совладать со своим талантом и делает еще более невыносимым, то, что и без него было далеко не лучезарным.

Может быть, все было задумано именно так, и читатель должен испытывать относительно Якоба Ивановича серьезные сомнения. Но все-таки кажется, что Яхина просто не шмогла. А вот родился бы Бах совсем без рук, был бы сейчас великим пианистом.

#впорядкебреда

В пред- и постновогоднее время хочется покупать всем подарки, смотреть добрые фильмы и читать добрые книги. Я вместо этого работала (пред-), спала (пост-), смотрела российские премьеры (и выжила!) и читала всякую ерунду. Так вышло. Про ерунду обязательно напишу при случае, а пока, чтобы начать год, расскажу немного о том, как я люблю книги, и до какого абсурда это может доходить.

«Как» в данном случае нужно читать не «как сильно», а «каким образом», потому что есть стандартная схема. Я читаю книгу, она мне нравится, и, чтобы продлить эффект, я начинаю искать, не экранизировал ли ее кто-нибудь случайно. Если экранизировал, можно посмотреть плюс-минус все доступные фильмы. На это уходит какое-то время, за которое мне, скорее всего, попадается еще какая-нибудь хорошая книга, и история повторяется.

Это был контекст, теперь – каминг-аут. Моя любимая книга – «Евгений Онегин». Неловко, конечно, признаваться, что я так недалеко ушла от обязательного чтения за восьмой класс, но это на самом деле так. Я перечитываю его раз в год, лечу им головную боль, вспоминаю, когда становится особенно тошно. Все наизусть не знаю, врать не буду, но какие-то обрывки и обломки в памяти всплывают. Естественно, я слушала несколько постановок оперы, радуясь, что опера нынче молодеет и не нужно ждать сольной партии за выслугу лет. А то попадалась мне в каком-то театре фотография Татьяны в возрасте хорошо за семьдесят, и выглядела она не очень даже для няни. Само собой, я видела английскую экранизацию, которая мне даже нравится – вероятнее всего, закадровой историей о Райфе Файнсе, который настолько влюбился в роман, что снял этот фильм несмотря и вопреки. Хотя даже любовь не помогла ему постичь, до какой степени простому русскому зрителю доставляет простая русская девушка Лив Тайлер, распевающая под пианинку песню Дунаевского «Ой, цветет калина» (жалко, что не клюква). Больше смотреть особенно нечего, и, в общем, понятно, почему: весь смак, конечно, не в сюжете. Вполне подробный (и даже весьма коварный) пересказ можно уместить на страницу.

Я уже расстроилась от отсутствия новых впечатлений, но внезапно вспомнила, что в мире существуют аудиокниги. Полезла искать, с надеждой, что настолько махровую классику будет читать кто-нибудь очень крутой – и нашла Стивена Фрая. И поняла, что новые впечатления обеспечены (а может быть, я даже стану лучше понимать Райфа Файнса).

Слушать хорошо знакомый текст на английском ужасно странно: поначалу меня периодически разбирал нервный смех – я отказывалась верить, что это все всерьез. Но Фрай, ничего не зная о моих сомнениях, невозмутимо продолжал читать, характерно подгнусавливая и очаровательно проговаривая до последней буквы странные имена и отчества. Вообще читал он явно серьезнее, чем я слушала, так что в какой-то момент мне пришлось проникнуться и сосредоточиться – и впечатления не замедлили появиться. Нельзя сказать, что в таком формате роман заиграл совсем уж новыми красками, но это так непривычно, что хочешь-не хочешь приходится посмотреть немного под другим углом, представить как это воспринимают англоязычные слушатели/читатели, которым оригинал недоступен. Письмо Онегина, например, Фрай читает великолепно: без всякой аффектации, с той грустью, которую сам Онегин в своем (ужасающем) тексте выразить не сумел – вот бы Татьяне послушать.

Но интереснее всего соотносить то, что слышишь на английском с тем, что помнишь на русском, и понимать, насколько близко это к оригиналу, хотя казалось, конечно же, что нельзя просто так взять и перевести самого Пушкина на какой-то там английский. Просто, наверное, нельзя, а вообще можно. И даже до такой степени хорошо, что в некоторых фразах рифма подсказывает продолжение, прям на английском прям с листа. Из неожиданного вспоминается только одно, зато такое, что я ушам не поверила. И как раз к вопросу о том, как это должны воспринимать иностранцы.

Недуг, которого причину
Давно бы отыскать пора,
Подобный английскому сплину,
Короче: русская хандра
Им овладела понемногу.

В переводе превратился в:
We still, alas, cannot forestall it
This dreadful ailment's heavy toll;
The spleen is what the English call it,
We call it simply Russian soul.

Вот вы знали, что русская душа подобна английскому сплину? А теперь будете знать.
Не хандрите в новом году, не охладевайте к жизни, будьте лучше самих себя не тогда, а сейчас!

«Город и город», Чайна Мьевиль

Не могу избавиться от мысли, что человеку с именем Чайна Мьевиль на роду написано сочинять удивительные истории. Он и сочиняет, причем славится именно как творец мозговыносящих миров, подчас более интересных, чем формальный сюжет. С «Городом и городом» все примерно так и есть.

По форме это детектив с претензией на нуарность, но убийство неизвестной девушки в неблагополучном районе города Бещеля занимает далеко не так сильно, как странное местное мироустройство. Город Бещель и город Уль-Кома расположены в одном и том же пространстве и разделены только странной договоренностью своих жителей не замечать этого, «не-видеть». Они ходят по одним и тем же улицам, живут в соседних домах, но принципиально, под страхом неведомого, и от того еще более ужасного, наказания игнорируют соседей. При этом более развитая Уль-Кома живет богаче и активно взаимодействует с внешним миром, а закрытый Бещель увяз в чем-то отдаленно напоминающем постсоветский застой.

Эту информацию читателю поначалу приходится собирать по крупицам, потому что полицейский инспектор Тьядор Борлу, от лица которого ведется повествование, полностью погружен в расследование и не собирается вдаваться в подробности того, что ему, как местному жителю, кажется очевидным. Но в какой-то момент причудливое сосуществование двух городов обрастает историей и мифологией, превращается из занимательного сеттинга в основную движущую силу сюжета, в причину, повод и практически способ убийства. И это вполне оправданно, потому что убитые девушки в романах встречаются заметно чаще, чем интересное и хорошо прописанное фантастическое основание мира.

Мьевиль настаивает, что не имел в виду ничего конкретного и читатели вправе самостоятельно проводить любые параллели с реальностью или воспринимать все исключительно как вымысел. И вроде хочется сказать, что он лукавит и немедленно начать придумывать какие-нибудь подходящие государства с большим расслоением и политикой двойных стандартов, добив железным аргументом в виде разделенного стеной Берлина. Но следуя за перемещениями инспектора Борлу по одному, а затем и второму городу, все больше уверяешься, что контекст здесь действительно не так важен. Куда интереснее изучать, до какой степени в этом раздвоенном мире сознание определяет бытие. Загадочные, неизвестно когда и кем заключенные договоренности заставляют людей говорить на разных языках и проходить таможенный контроль, чтобы оказаться в соседнем квартале, а через несколько поколений привычка не-видеть становится такой же естественной, как привычка чистить зубы по утрам.

Изначально вроде бы надуманные различия бесконечно самовоспроизводятся, пока не становятся не просто непреодолимыми, но жизненно необходимыми. И кажется, что любые изменения в привычном порядке будут означать крушение мира. А может быть, действительно будут, потому что фиг разберешь, как связаны между собой те самые бытие и сознание, но уж точно не так линейно просто, как хотелось бы думать. И потому что самые прочные стены все равно те, что у нас в голове.

#БеспорядочнаяРецензия

«Погребенный великан», Кадзуо Исигуро

Как, наверное, у всякого эмигранта, у Кадзуо Исигуро очень причудливые отношения с культурой страны, которая стала ему родной. В каком-то смысле, он самый английский из всех современных английских писателей и пишет о таких архетипично британских вещах, что их впору назвать стереотипными. Но его – может быть как раз немного «посторонний» – взгляд на эти архетипы, уплощенные от множества повторений, делает их совершенно по-новому объемными и актуальными. Это как если бы купленный на Арбате самовар неожиданно превратился в новейшую кофемашину, только еще со вкусом расписанную под хохлому. Герой его самого известного романа «Остаток дня» такой канонический дворецкий, что неподражаемому Дживсу впору подвинуться, а Бэримору – захлебнуться от зависти своей овсянкой. И вот в истории этого анекдотического персонажа неожиданно трагически переплетаются верность долгу, верность слову, обыкновенный фашизм и (не)счастье маленького человека на фоне большой истории. И неверная память, которая так любит переписывать реальность и запутывать вспоминающего.

В «Погребенном великане» Исигуро продолжает тему памяти – наверное, одну из ключевых во всей вообще современной литературе. И обложку для нее опять выбирает лубочную – сказку о наследии короля Артура и быльем поросшем противостоянии между бриттами и саксами. Впрочем, это все потом, а в начале двое стариков, Аксель и Беатриса, отправляются в соседнюю деревню, чтобы повидать сына, которого они давно не видели, потому что… Была, наверное, какая-то причина для столь долгой разлуки, но они не могут ее вспомнить, они уже замечали, что люди в их деревне многое забывают, и сами они не помнят хорошенько даже то, что происходило всего пару месяцев назад.

Это действительно сказка: потихоньку передвигаясь навстречу своей цели, Аксель и Беатриса очень канонически встречают странных персонажей, которые назначают им странные испытания, задают проверочные вопросы загадочной сущности. И во всем их мире прервалась связь времен, потому что почти никто почти ничего не помнит, а те немногие, кто помнят, говорят еще бо́льшими загадками, чем все остальные. Здесь найдется место и отважному рыцарю, и ужасному дракону, вот только в конце все окажется немного не тем, чем казалось, и путешествие за потерянной памятью обернется печальным рассказом о благости забвения. Ведь забыть можно даже то, что не получается простить.

Все уровни этой истории одновременно и автономны, и очень здорово дополняют друг друга. Сказочный сюжет интересен сам по себе и выкручивается причудливыми петлями, в которых перепутываются легенды и история такая древняя, что она тоже уже стала легендой. В трогательных отношениях Акселя и Беатрисы, которую муж после долгих лет брака называет исключительно Принцессой, назойливой мухой жужжит неприятный вопрос: неужели мы совсем не знаем людей, которых любим, неужели мы любим их именно потому, что чего-то не знаем. Древняя вражда бриттов и саксов отзывается болью нескончаемых соседских конфликтов, когда уже и не вспомнить, из-за чего возникли разногласия, но взаимное недоверие передается из поколения в поколение, чтобы в какой-то момент стать национальной идентичностью. Забвение дает шанс на счастливую и спокойную жизнь – чего бы лучше. Вот только выбор между памятью и забвением – это выбор между болью, которую приходится терпеть, и опиумным обезболивающим, которое туманит разум. И это выбор, который все равно приходится сделать.

📖
«Мы с тобой <думали> только о собственных дорогих нам воспоминаниях. Но кто знает, какая застарелая ненависть воспрянет теперь по всей стране? Кто знает, что станется, когда острые языки зарифмуют давние обиды со свежей жаждой земли и власти?»

#БеспорядочнаяРецензия

Актуалочка 🤒
Всем, кто болеет – выздоровления!

📖 «Петровы в гриппе и вокруг него», Алексей Сальников
Петрова чувствовала себя так, словно не спала эту ночь, а таскала тяжести, ей даже снилось, что она таскает чугунные чушки, похожие на хлеб в магазине, только раза в два длиннее. При этом ни разу за ночь она не встала, чтобы заварить себе «Антигриппин» или хотя бы выпить парацетамола, потому что просто не могла подняться. Единожды ей приснилось, что она таки набралась решимости, добралась до комнаты и даже открыла аптечку, но в аптечке все время попадались не те таблетки, так что поиск нужного лекарства превратился в гриппозный кошмар, в бесконечное перебирание таблеток, которое и преобразилось потом в таскание чугуна. Петрова вспомнила, что на каждом длинном чугунном кирпиче были выдавлены буквы, которые, по логике нагретого мозга, должны были изображать название какого-нибудь лекарства, они и изображали, но это всегда был то левомицетин, то нечитаемая белиберда. Петров рассказывал, что его другу, когда друг грипповал, снилось, что он на уроке геометрии чертит почему-то треугольники. Самому же Петрову, как он говорил, снилось, что он держит на указательном пальце что-то очень мелкое и пытается разглядеть, и в то же время видит, что стоит на огромном поле, плоском до самого горизонта, а вместо неба над ним – огромное лицо, не лицо даже, а один огромный глазище, или даже не так, не глаз даже, а чернота, которая угадывается как чернота зрачка наклоненного над ним глаза.

«Уайнсбург, Огайо», Шервуд Андерсон

Нет на свете ужаснее места, чем маленький американский городок – микроскопическая модель мира, в которой все страсти, созидательные и разрушительные, концентрируются на слишком тесном для них пространстве, не могут найти себе достойного применения и скрываются под личиной унылой благопристойности. Сколько таких городков описали американские писатели, от Кинга, убедившего весь мир, что лучше держаться подальше от штата Мэн, до Фолкнера, который выдумал себе целый округ на душном, увязшем в традициях и гордости Юге. Шервуд Андерсон был первым гением места в американской литературе – в каком-то смысле именно из его «Уайнсбурга» выросла добрая половина куда более известных романов XX века.

Формально это сборник рассказов о совершенно разных людях, объединенных только местом проживания – причем по большей части именно проживания, а не жизни. Город Уайнсбург безотраден, в него приезжают, только если бегут от прошлого, и остаются, только если не придумают, куда еще сбежать. Его обитатели знают друг о друге буквально всё – кроме самого важного, живут на виду у всех, но в полной и подчас мучительной изоляции. Эта разобщенность, неспособность не столько даже к общению, сколько к пониманию, даже самых близких людей становится сквозной темой сборника, даже заставляет в какой-то момент задуматься: точно ли это не роман, собранный из разнородных, но очень созвучных историй.

На эту же мысль наводит и сквозной герой, встречающийся, хоть упоминанием, хоть тенью, пробегающей на заднем плане, в каждом из рассказов. Начинающий журналист Джордж Уиллард репортерствует в крошечной местной газете, носится по всему городу в поиске мелких новостей и изо всех сил старается написать роман или хотя бы рассказ. Он единственный искренне интересуется всем, что происходит в Уайнсбурге, он хотел бы знать истории всех его жителей – без какой-то особенной причины, просто потому, что ему интересны люди, составляющие, волей судьбы, его ближний круг. Замкнутые, мрачноватые уайнсбуржцы отвечают ему взаимностью: если они и не поверяют ему свои тайны, то уверены, что только он смог бы их понять. Он понимает. Выслушивает, хотя не расспрашивает, поражается многообразию ха-рактеров и жизней. Наверное, когда-нибудь, когда он тоже уедет из Уайнсбурга, он сможет написать об этих людях отличный роман, или хотя бы сборник рассказов.

Это, конечно, не точно, и вряд ли в «Уайнсбурге» много автобиографичного, хоть Шервуд Андерсон и вырос в крошечном Клайде в том же Огайо. Точно то, что взгляд Уилларда, внимательный, но без навязчивости или неуместного любопытства, помогает за каждым из маленьких жителей этого маленького городка разглядеть целую вселенную – с пугающими безднами, но и с прекрасными вершинами. Под банальными оболочками обнаруживаются души поэтов и романтиков, плоские и скучные герои превращаются в фигуры значительные и трагические, вызывающие одновременно и сочувствие, и восхищение. А вся эта коллекция непроглядно темных историй оставляет после себя поразительно светлое впечатление.

📖
«Ими овладевал какой-то корявый и звероподобный поэтический раж. По дороге домой они становились ногами на сиденья повозки и кричали звездам. Иной раз дрались, долго и самозабвенно, а иной — разражались пением.»

#БеспорядочнаяРецензия

Я дочитала «Моби Дика»! И не то чтобы мне очень хотелось вам что-то рассказать по этому поводу – просто это достижение, которым хочется поделиться. Этот роман очень похож на погоню за белым китом, потому что я отлично помню, почему начала его читать, но не имею ни малейшего представления о том, что помешало мне его бросить.

Начала, потому что про него очень часто бывают вопросы в чгк-ах и квизах. Этот чертов кит, как воплощение навязчивой идеи, бессмысленной мании, разрушающей твою жизнь и жизни окружающих, всплывает в огромном множестве более и менее известных произведений, особенно англоязычных. Отличный узнаваемый образ для того, чтобы его постмодернистски обыграть. Правда, очень быстро выяснилось, что для понимания аллюзий и ответа на вопросы вполне достаточно знать вот это про манию и разрушительность. Читать монументальнейший роман из 135 глав вовсе не обязательно (я по пути научилась разбирать римские цифры, ага).

На этой мысли я поймала себя где-то на трети книги, посреди океана, в эпицентре авторской классификации китов и рекомендаций по их разделке и хранению. И передо мной встала неразрешимая дилемма (может, вам тоже знакомая): читать дальше нет ни сил, ни желания, бросить жалко, потому что прочитано уже изрядно. Особенно обидно, что если почитать еще немного в надежде, что стане получше, бросать еще жальче. Подлость такая.

Я бросила. Я же сильная и решительная и не трачу свое время на то, что мне неинтересно. Потом, засобиравшись в Дублин, наткнулась на книгу Рэя Брэдбери «Зеленый тени, белый кит», где он рассказывает о том, как приехал в Ирландию на съемки экранизации «Моби Дика», к которой ему предложили написать сценарий. А Брэдбери как раз из тех писателей, которые умеют описать ежевечерний поход в паб или случайную встречу в автобусе, как будто это удивительное приключение, у него обычная жизнь, не переставая быть обычной, переполняется чудесами, за которые он не устает ее благодарить. Если к этому добавить прекрасных гостеприимных ирландцев, у которых всегда в запасе есть пинта пива и какая-нибудь более или менее неправдоподобная история, получается совсем уж благодатно.

И как-то вышло, что часть этого очарования перенеслась и на трижды проклятого кита – ведь он же стал формальным поводом для той поездки. Да и Брэдбери жаловался, что дочитать этот роман никак не мог, принимался много раз, а закончил чуть ли не за ночь, когда режиссер, очень в стиле безумного капитана Ахава, практически приставил пистолет к его виску. В общем, в следующий раз я открывала «Моби Дика» с какой-то новой надеждой, с весьма логичной мыслью, что если Брэдбери смог, смогу и я – я же сильная и решительная. Зеленые тени быстро исчезли, а белый кит по-прежнему не желал даже показываться на горизонте. Зато все произошло именно так, как я и ожидала: когда прочитаешь еще немного, бросать еще жальче.

Шли годы (и это даже не фигура речи!), коварный Моби Дик продолжал дрейфовать в тропических водах Тихого океана и выжидать, пока капитан Ахав (и я вместе с ним) обезумеет настолько, чтобы броситься за ним вплавь. И мы бросились, потому что белый кит – это же idée fixe, нельзя просто так взять и перестать его догонять. И догнать нельзя. И понять, и, особенно, простить. Можно только с бесконечным и совершенно бесцельным упорством оттачивать свой гарпун, и зачем-то становиться все сильнее и решительнее с каждой главой. Собственно все. Ни финала, ни катарсиса, только немного жалости – к паре персонажей и к себе. Я. Дочитала. «Моби Дика».

«Бумажные города», Джон Грин

Если я правильно разбираюсь в том, в чем я не разбираюсь вообще, жанр этой книги называется young adult – литература про и для старших школьников в англосаксонском понимании этого слова. Тут обычно бывает про поиски себя, осознание и принятие (или непринятие) странностей мира, принятие (или непринятие) определяющих решений и – обязательно! – про то, как Джим любит Мэри, которая любит Стива, который любит Люси (или вовсе даже наоборот Фреда). И все страдают так, как будто от неразделенности их личной любви мир обязательно рухнет, и – еще больше – от того, что мир упорно продолжает стоять. Можно бесконечно шутить по этому поводу, но, во-первых, через такого рода страдания проходили, в той или иной степени, многие, а во-вторых, написать об этом серьезно, но не рассопливливаясь в банальности – задача нетривиальная.

У Грина почти получилось. В «Бумажных городах» есть достаточно бойкий сюжет о сбежавшей из дома девушке, которая сбегала уже столько раз, что ни у родителей, ни у местной полиции нет особого желания ее разыскивать. Ее исчезновение волнует только соседа Квентина, который и рассказывает эту историю. В Марго Рот Шпигельман (называть обязательно полным именем) он влюблен с детства, поэтому с готовностью бросается разгадывать (с)мутные подсказки, которые она оставила. А в процессе, как водится, узнает больше не только о Марго, но и о себе.

Подростковый бунт у Грина все-таки слишком стеснен рамками той самой взрослой ответственной жизни, от которой так упорно бежит Марго. В остальных героях есть какая-то дидактическая правильность, которая читается как наставление для юных читателей о том, что можно быть разумным, но при этом не быть унылым. Вот только, даже если принять, что основным двигателем сюжета выступает не неуемная фантазия Марго, а настойчивое упорство Квентина, все равно выходит, что без ее идиотского квеста эта история не могла бы произойти, и именно воображение и отвага, а вовсе не рассудительность, помогают узнавать новое и двигаться вперед.

Здесь есть и восторженная влюбленность и, даже больше, настоящая дружба – из разряда тех, когда друзья плюются, ругаются, называют тебя придурком, но все равно бросают дела и бросаются помогать, понимая, что тебе это действительно важно. Но самой интересной, как ни крути, оказывается загадка местонахождения Марго – вынесенные в название «бумажные города», которые шаг за шагом превращаются из высокомерной идеи о предсказуемости одноэтажной Америки в конкретные точки на карте. А параллельно, так же шаг за шагом, романтическая героиня с удивительными взглядами оборачивается растерянной девчонкой с жуткой кашей в голове.

Вот это разрушение детских идеалов, которые еще вчера казались незыблемыми, наверное, основная черта историй о подростках. Грин старается показать, что взрослая ответственная жизнь имеет свои преимущества, но звучит все-таки немного ностальгично, как будто эта погоня за любимой девушкой, еще даже не состоявшись, уже стала трогательным воспоминанием юности, заведомо обреченным, очаровательным в своей обреченности. Как будто бумажные города – просто еще одно название песчаных замков, хрупких, непригодных для жизни, а то и вовсе не существующих.

#БеспорядочнаяРецензия

«Океан в конце дороги», Нил Гейман

Унесенные призраками. Так бы я назвала рецензию, если бы мне нужно было ее как-то называть, потому что кадры из мультфильмов Миядзаки неотвязно крутились в голове практически все время чтения. Ассоциации эти вызваны не только, а может и не столько сюжетом, но скорее настроением геймановского романа – воспоминанием героя о необыкновенной истории, приключившейся, когда ему было семь лет. Вернувшись в родной город на похороны, вероятнее всего, отца, он проезжает по памятным местам: где раньше стоял их дом и где жила подруга его детства, Летти Хемпсток, утверждавшая, что пруд за их домом – океан, хранящий память обо всем сущем.

Воспоминания путаются, туманятся, размываются, спокойное и разумное, как с поминок, вступление кубарем скатывается в пропасть пугающих фантазий, населенную сущностями, слишком древними и слишком странными. За поворотом знакомой проселочной дороги открываются двери в параллельную реальность (какой же Гейман без дверей и параллельных реальностей), колышущиеся на ветру тряпки оборачиваются чудищем, которое хочет захватить власть над миром, и главное – не нарушать оговоренных правил (не отпускать руку, не есть со стола, не пить из копытца), но как раз это еще никому и не удавалось.

Сущности множатся, параллельные миры не то что пересекаются – переплетаются, новая няня, хотя и с весьма привлекательными формами, подозрительно похожа на то самое бесформенное чудище – и ты ничего не можешь сделать с этим, потому что тебе всего семь, а родители, конечно же, не замечают ничего необычного. Детские кошмары на самом деле пугают, причем не только те, что населены миядзаковскими демонами, но и те, которые созданы безразличием родителей. И черт его разберет: то ли только чистые сердцем могут видеть темную изнанку мира, одновременно страшную и восхитительную, то ли все это – лишь фантазии, попытка если не осмыслить, то придумать хоть какое-то объяснение странным, а то и вовсе мерзким поступкам взрослых.

Гейман бессовестно морочит голову – но в первую очередь, вероятно, самому себе: это не автобиография, конечно, но что-то личное упорно мерещится. И потому особенно трогательное – откровенность человека, пытающегося найти в конце дороги волшебный океан, но давно уже находящего только садовый прудик. Все «реальности» окончательно перепутываются, типично сказочный эскапизм парадоксально напоминает о невозможности убежать от себя, от чувства вины и неудобных воспоминаний. А еще это прекрасно написано и прекрасно – видно, что с большой любовью – переведено.

📖
«Ребенок, не каждый, конечно, думает, что он бог, и ни за что не успокоится, если остальные смотрят на мир как-то иначе».

#БеспорядочнаяРецензия

«Положитесь на Псмита», П. Г. Вудхаус

Несколько книг, может быть, куда более достойных, уже которую неделю ждут, что я побежу (или победю?) лень и напишу о них что-нибудь хорошее, хоть пару связных предложений, хоть три критических слова, а я вцепилась мертвой хваткой в Вудхауса и хочу не просто читать его целыми днями вместо работы, но и рассказывать всем желающим и не желающим меня слушать, о том, как он прекрасен. С точки зрения отпускного или вот, прости господи, карантинного чтения у него есть ряд очевидных преимуществ. Во-первых, его библиография практически бесконечна, если читать по роману или сборнику рассказов в год, вполне хватит на всю жизнь. Во-вторых, сюжеты в произведениях Вудхауса принципиальной роли не играют и имеют тенденцию стираться из памяти, так что, прочитав все книги, можно смело начинать второй круг, совершенно не потеряв в удовольствии от чтения. В-третьих, открывая очередную историю можно быть уверенным, что должная динамика будет обеспечена, приблизительно триста раз ситуация будет близка к катастрофической, но в итоге все закончится хорошо. Не знаю, как вам, а мне сейчас всего этого очень не хватает.

Понять, нравится ли вам Вудхаус, можно приблизительно на десятой странице: его фирменная манера описывать тривиальнейшие вещи изысканным штилем, подходить к событиям издалека и щеголять словарным запасом либо покажется вам смешной (местами до икоты), либо не покажется. Во втором случае бросайте, лучше не станет; в первом – вы влипли, потому что вас ждет та самая почти бесконечная библиография.

Вудхаус больше всего известен циклом про бестолкового Бертрама Вустера и его гениального камердинера Дживса, причем, как это часто бывает, не столько самими рассказами и романами, сколько экранизацией. Сериал действительно хорош, снисходительный взгляд Стивена Фрая выражает приблизительно триста оттенков неодобрения, а молодой Хью Лори мастерски демонстрирует подобающее сходство с ударенным лопатой палтусом. (А еще там часто показывают Аббатство Даунтон. Не сериал, конечно, а само здание – очевидно, в Англии осталось не так много дворянских гнезд, пригодных для съемки сериалов.)

Маленький (всего четыре романа) цикл про Псмита не так раскручен, но этот самый Псмит, кажется, всерьез вознамерился стать одним из моих самых любимых героев эвер. Потому что он примерно так же гениален, как Дживс, но не связан необходимостью нянчиться с господином, чья инициативность намного превосходит разумение, в первую очередь, его собственное. Псмит ищет приключений и находит их, его безупречные схемы на самом деле работают безупречно, он носит монокль, называет всех «товарищами» и любую беседу превращает в монолог. У Вудхауса вообще отличный язык (его очень приятно читать по-английски, хотя классические переводы тоже на уровне), а у Псмита он даже еще немного лучше (он называет это последствиями дорогостоящего образования).

«Положитесь на Псмита», наверное, лучшее, что я на данный момент читала у Вудхауса. Здесь примерно восемь из десяти имеющихся героев пытаются украсть бриллиантовое колье хозяйки замка, в котором они гостят: украсть у хозяйки, украсть у того, кто украл, найти, кто украл, чтобы потом украсть у него еще раз и передать кому-то еще, кто тоже хотел украсть, но не успел. И почти все это – из самых благородных побуждений, не имеющих никакого отношения к баснословной стоимости колье. Почти. Также в наличии миллиарды удачных и неудачных совпадений, странно ведущие себя секретари и два с половиной модных канадских поэта. Чудесным летом в замке типа аббатства Даунтон. Самое то, когда уже месяц сидишь в однушке в Бибиреве. Пойду еще почитаю, не работать же.

LiveLib, кстати, отлично поддержал юмористический тон: если вам понравилось, не пропустите.