К вопросу об экранизации классики. «Идиота» Владимира Бортко (до чего же все-таки хорошо название этого романа: как ни скажешь, кого-нибудь да обругаешь между делом) в свое время, как мне помнится, очень хвалили – за внимание к деталям, бережное отношение и за все то, за что обычно принято хвалить такие экранизации. Вроде как посмотрел – и книгу читать не нужно.
Бортко довел внимание к деталям до апогея и, кажется, изобрел какой-то новый жанр видеокниги, дотошно перенеся на экран весь роман – и это не то чтобы плохо, но совершенно избыточно. И вот десять серий хорошие актеры в красивых костюмах вполне даже убедительно наговаривают бесконечные диалоги, не пропуская ни слова, ни мысли – каким бы отступлением от сюжета она ни была. Евгений Миронов улыбается так блаженно, что хочется его немедленно обнять (а потом задушить); Владимир Машков очень машково вращает глазами, намекая на брутальность и глубокие внутренние переживания. Снято все, конечно же, в сепии, чтобы зритель почувствовал атмосферу старины. Только не оставляет ощущение, что именно такие экранизации, посмотренные вместо чтения, и заставляют считать школьнопрограммную литературу скучной.
Диалоги у Достоевского – с бесконечными уточнениями и повторениями, постоянными сменами темы, заверениями в любви ко всем присутствующим поименно – действительно переполнены страстями. Да, чаще всего это означает крайнюю степень эмоциональной неуравновешенности героев (ну то есть истерики они), но они искренне и глубоко переживают все происходящее: подбирают слова, чтобы не обидеть (или обидеть побольнее), поэтому запинаются и повторяются, маниакально одержимы какой-то идеей, поэтому все разговоры переводят на нее. В этих пространных, написанных, вроде, очень простым языком, разговорах звучит, переливается через страницы такое нервирующее, заразительное беспокойство, что хочется, начитавшись их, пойти и немедленно всех простить и обнять (а потом задушить, и еще раз простить). Но они требуют не читки, а гибели всерьез, а произнесенные просто «с выражением» становятся насквозь фальшивыми, дистиллированными, то есть очищенными от всякой жизни.
Самая опасная мысль для режиссера, берущегося экранизировать классику: «это очень известная и хорошая книга, нужно просто снять, как написано». Капитан подсказывает, что «снято» и «написано» – два совершенно разных слова. Лучше всего получается, когда режиссер снимает так, как он прочитал, показывает героев своими глазами. Именно поэтому никогда не надоедает снимать и смотреть новые экранизации: режиссеры читают в разное время с разным бэкграундом, иногда и на разных языках. Бортко прочитал внимательно.
На фоне этого дикий, принципиально неадекватный «Даун Хаус», где князь Мышкин ходит в детском чепчике, Рогожин – в красной шелковой косоворотке, а в финале на обед подают ногу Настасьи Филипповны, кажется бóльшим уважением к оригиналу, потому что режиссер хоть как-то переосмыслил написанное – хотя бы довел идиотизм до идиотизма (и уместился, между прочим, в полтора часа).
#БеспорядочнаяЭкранизация
Бортко довел внимание к деталям до апогея и, кажется, изобрел какой-то новый жанр видеокниги, дотошно перенеся на экран весь роман – и это не то чтобы плохо, но совершенно избыточно. И вот десять серий хорошие актеры в красивых костюмах вполне даже убедительно наговаривают бесконечные диалоги, не пропуская ни слова, ни мысли – каким бы отступлением от сюжета она ни была. Евгений Миронов улыбается так блаженно, что хочется его немедленно обнять (а потом задушить); Владимир Машков очень машково вращает глазами, намекая на брутальность и глубокие внутренние переживания. Снято все, конечно же, в сепии, чтобы зритель почувствовал атмосферу старины. Только не оставляет ощущение, что именно такие экранизации, посмотренные вместо чтения, и заставляют считать школьнопрограммную литературу скучной.
Диалоги у Достоевского – с бесконечными уточнениями и повторениями, постоянными сменами темы, заверениями в любви ко всем присутствующим поименно – действительно переполнены страстями. Да, чаще всего это означает крайнюю степень эмоциональной неуравновешенности героев (ну то есть истерики они), но они искренне и глубоко переживают все происходящее: подбирают слова, чтобы не обидеть (или обидеть побольнее), поэтому запинаются и повторяются, маниакально одержимы какой-то идеей, поэтому все разговоры переводят на нее. В этих пространных, написанных, вроде, очень простым языком, разговорах звучит, переливается через страницы такое нервирующее, заразительное беспокойство, что хочется, начитавшись их, пойти и немедленно всех простить и обнять (а потом задушить, и еще раз простить). Но они требуют не читки, а гибели всерьез, а произнесенные просто «с выражением» становятся насквозь фальшивыми, дистиллированными, то есть очищенными от всякой жизни.
Самая опасная мысль для режиссера, берущегося экранизировать классику: «это очень известная и хорошая книга, нужно просто снять, как написано». Капитан подсказывает, что «снято» и «написано» – два совершенно разных слова. Лучше всего получается, когда режиссер снимает так, как он прочитал, показывает героев своими глазами. Именно поэтому никогда не надоедает снимать и смотреть новые экранизации: режиссеры читают в разное время с разным бэкграундом, иногда и на разных языках. Бортко прочитал внимательно.
На фоне этого дикий, принципиально неадекватный «Даун Хаус», где князь Мышкин ходит в детском чепчике, Рогожин – в красной шелковой косоворотке, а в финале на обед подают ногу Настасьи Филипповны, кажется бóльшим уважением к оригиналу, потому что режиссер хоть как-то переосмыслил написанное – хотя бы довел идиотизм до идиотизма (и уместился, между прочим, в полтора часа).
#БеспорядочнаяЭкранизация
Сегодня, извините, будет многобуков, но и повод солидный – второй роман Гузели Яхиной, которая взорвала эфир своей дебютной открывающей глаза Зулейхой.
«Дети мои», Гузель Яхина
Второй роман Яхиной категорически отказывается классифицироваться – и это не комплимент. В нем важен исторический контекст: 20-30-е годы, мутный и жуткий период становления Советской власти, когда выворачивались наизнанку революционные идеалы. Важно место действия – немецкая колония в Поволжье, основанная еще в екатерининские времена и сохранившая привычный для себя, но не очень привычный для России уклад. Фокус при этом сделан на «маленьком» герое, чтобы одновременно подчеркнуть, как незначительна отдельная жизнь на фоне большой истории, не желающей принимать во внимание истории частные, и как она ценна, как сохраняется в ней свет в самые темные времена. Вот только в интерпретации Яхиной эти темы не дополняют друг друга, а вступают в противоречие, которое она оказывается не в силах разрешить.
Роман сложно назвать историческим: он слишком замкнут на главном герое, а герой этот не только подчеркнуто незначителен, но и имеет специфический взгляд на происходящее. В первой же главе нам сообщают, что шульмейстер Якоб Иванович Бах боготворит немецкий язык. Он знает множество народных сказок, цитирует Шиллера и Гете, воображает себя романтическим героем: можно сказать, что литература если и не заменяет, то успешно затмевает ему реальность. Яхина демонстрирует это, включая режим магического реализма – и жизнь Якоба Ивановича становится сначала все более литературной, а затем все более чудесной (чтобы не сказать чудесатой).
Начинается все с того, что владелец богатого хутора на другом берегу Волги приглашает Баха давать частные уроки дочери Кларе. Его фамилия, Гримм, как бы предупреждает читателя: сейчас начнется сказка. Так и происходит: ревнивый отец настаивает на соблюдении дурацких условий обучения, девушку охраняет ведьмоподобдная старуха, ткущая бесконечную нить, дороги на хуторе ведут себя, как попало, а светлый пролесок оборачивается непролазной чащей, в которой каждая ветка норовит побольнее ткнуть несчастного шульмейстера. По мере того, как реальность становится страшнее: туже закручиваются советские гайки, в процветающую колонию приходят жестокие продразверстки, а вместе с ними голод – реализм становится все более магическим, вплоть до того, что в какой-то момент сказки, которые пишет в местную газету Бах, начинают сбываться.
Литературный эскапизм разрастается до такой степени, что начинает подменять реальность – вроде бы суперскилл, но с двумя большими «но». Во-первых, это сильно мешает той самой истории, которую хочет живописать Яхина. А она, судя по всему, хочет, потому что приглашает в роман Иосифа Виссарионовича, который ничего не добавляет по существу (мы же и так знали, что он – первопричина творящегося зла), но сильно добавляет к недоумению. В соответствии с логикой повествования, Сталин здесь тоже не совсем настоящий: он учится (почти безуспешно) играть на бильярде, вяло подумывает, кого бы ему в следующий раз «расстрэлять», и, приезжая с инспекцией в Поволжье, вырастает до неба – чтобы было жутче.
Во-вторых, удивительный дар Баха вступает в жесточайшее противоречие с заявленной скромностью героя: тихая жизнь «малых сих» как-то не предполагает способности изменять реальность. Эту сложность Яхина понимает и ставит дар выше героя: даже понимая, что самые нелепые и жуткие события из его сказок сбудутся, он не может перестать писать. Подобных парадоксов в жизни Баха достаточно: он обожает родной язык, но не может разговаривать – сначала заикается, а потом и вовсе немеет. Можно сказать, что его любовь скрыта в самых надежных глубинах души (где-то очень глубоко); но очень уж хочется – и Яхина, кстати, сама намекает на это в описании отношений Баха и Клары – назвать это импотенцией. Любовь Якоба Ивановича что к людям, что к языку, на первый взгляд великодушная и щедрая, на поверку оказывается отвратительно эгоистичной, опасной и разрушительной.
«Дети мои», Гузель Яхина
Второй роман Яхиной категорически отказывается классифицироваться – и это не комплимент. В нем важен исторический контекст: 20-30-е годы, мутный и жуткий период становления Советской власти, когда выворачивались наизнанку революционные идеалы. Важно место действия – немецкая колония в Поволжье, основанная еще в екатерининские времена и сохранившая привычный для себя, но не очень привычный для России уклад. Фокус при этом сделан на «маленьком» герое, чтобы одновременно подчеркнуть, как незначительна отдельная жизнь на фоне большой истории, не желающей принимать во внимание истории частные, и как она ценна, как сохраняется в ней свет в самые темные времена. Вот только в интерпретации Яхиной эти темы не дополняют друг друга, а вступают в противоречие, которое она оказывается не в силах разрешить.
Роман сложно назвать историческим: он слишком замкнут на главном герое, а герой этот не только подчеркнуто незначителен, но и имеет специфический взгляд на происходящее. В первой же главе нам сообщают, что шульмейстер Якоб Иванович Бах боготворит немецкий язык. Он знает множество народных сказок, цитирует Шиллера и Гете, воображает себя романтическим героем: можно сказать, что литература если и не заменяет, то успешно затмевает ему реальность. Яхина демонстрирует это, включая режим магического реализма – и жизнь Якоба Ивановича становится сначала все более литературной, а затем все более чудесной (чтобы не сказать чудесатой).
Начинается все с того, что владелец богатого хутора на другом берегу Волги приглашает Баха давать частные уроки дочери Кларе. Его фамилия, Гримм, как бы предупреждает читателя: сейчас начнется сказка. Так и происходит: ревнивый отец настаивает на соблюдении дурацких условий обучения, девушку охраняет ведьмоподобдная старуха, ткущая бесконечную нить, дороги на хуторе ведут себя, как попало, а светлый пролесок оборачивается непролазной чащей, в которой каждая ветка норовит побольнее ткнуть несчастного шульмейстера. По мере того, как реальность становится страшнее: туже закручиваются советские гайки, в процветающую колонию приходят жестокие продразверстки, а вместе с ними голод – реализм становится все более магическим, вплоть до того, что в какой-то момент сказки, которые пишет в местную газету Бах, начинают сбываться.
Литературный эскапизм разрастается до такой степени, что начинает подменять реальность – вроде бы суперскилл, но с двумя большими «но». Во-первых, это сильно мешает той самой истории, которую хочет живописать Яхина. А она, судя по всему, хочет, потому что приглашает в роман Иосифа Виссарионовича, который ничего не добавляет по существу (мы же и так знали, что он – первопричина творящегося зла), но сильно добавляет к недоумению. В соответствии с логикой повествования, Сталин здесь тоже не совсем настоящий: он учится (почти безуспешно) играть на бильярде, вяло подумывает, кого бы ему в следующий раз «расстрэлять», и, приезжая с инспекцией в Поволжье, вырастает до неба – чтобы было жутче.
Во-вторых, удивительный дар Баха вступает в жесточайшее противоречие с заявленной скромностью героя: тихая жизнь «малых сих» как-то не предполагает способности изменять реальность. Эту сложность Яхина понимает и ставит дар выше героя: даже понимая, что самые нелепые и жуткие события из его сказок сбудутся, он не может перестать писать. Подобных парадоксов в жизни Баха достаточно: он обожает родной язык, но не может разговаривать – сначала заикается, а потом и вовсе немеет. Можно сказать, что его любовь скрыта в самых надежных глубинах души (где-то очень глубоко); но очень уж хочется – и Яхина, кстати, сама намекает на это в описании отношений Баха и Клары – назвать это импотенцией. Любовь Якоба Ивановича что к людям, что к языку, на первый взгляд великодушная и щедрая, на поверку оказывается отвратительно эгоистичной, опасной и разрушительной.
Где-то здесь начинает казаться, что все эти чудеса, вроде бы придуманные, чтобы компенсировать реальную жуть, на самом деле призваны хоть как-то приукрасить совершенно не симпатичного героя – не маленького, а мелочного. И потому они избыточны, как избыточен и неестественно красивый, переполненный эпитетами и метафорами язык, в котором ни одно дерево не обходится без описательного прилагательного. В плотном, перегруженном намеками и аллюзиями повествовании не остается места ни истории, которой, чтобы показать себя, нужна хоть какая-то перспектива, ни маленькой жизни, которую Яхина хотела воспевать. Маленький немецкий человек из классической русской литературы оказывается неспособным вместить в себя разнообразие авторского замысла и окончательно тонет, как в ледяной Волге, в магическом реализме (одинаково чуждом, если уж на то пошло, и немецкой, и русской традициям).
#БеспорядочнаяРецензия
#БеспорядочнаяРецензия
Пока писала про яхинских детей, в голову пришла внезапная, отказавшаяся влезать в основной текст, аналогия – с «Пианистом» Романа Полански. Герой фильма, тоже немного аутичный и замкнутый, очень похожим образом зациклен на предмете своего обожания – музыке. Показанные в фильме ужасы варшавского гетто выворачивают наизнанку зрителя, но проходят как будто параллельно жизни героя: он спрятан в своей музыке, как в коконе, и изо всех сил старается выжить – не для того, чтобы жить, а для того, чтобы играть.
Кажется, что задумка Яхиной была примерно в этом же: показать защитную функцию дара, помогающего переживать самое страшное и направляющего жизнь героя. Подвох в том, что там, где Полански мог легко разводить два мира: за счет противопоставления изображения (жуткого) и звучащей в голове героя музыки (прекрасной), Яхиной приходится все выражать словами. Возможно, именно поэтому их в романе очень много – слишком много. К тому же, мы все «видим» глазами героя, поэтому отделить настоящую реальность от выдуманной становится еще сложнее.
Но главное здесь все-таки то, что пианист Полански, считая себя скромным и незначительным, умел делиться своим даром с окружающими – приоткрывать дверь в тот параллельный мир, где правит Шопен и слыхом не слыхивали про Гитлера и концлагеря. Скромный литератор Яхиной, наоборот, втайне мечтает о великом, но оказывается неспособным совладать со своим талантом и делает еще более невыносимым, то, что и без него было далеко не лучезарным.
Может быть, все было задумано именно так, и читатель должен испытывать относительно Якоба Ивановича серьезные сомнения. Но все-таки кажется, что Яхина просто не шмогла. А вот родился бы Бах совсем без рук, был бы сейчас великим пианистом.
#впорядкебреда
Кажется, что задумка Яхиной была примерно в этом же: показать защитную функцию дара, помогающего переживать самое страшное и направляющего жизнь героя. Подвох в том, что там, где Полански мог легко разводить два мира: за счет противопоставления изображения (жуткого) и звучащей в голове героя музыки (прекрасной), Яхиной приходится все выражать словами. Возможно, именно поэтому их в романе очень много – слишком много. К тому же, мы все «видим» глазами героя, поэтому отделить настоящую реальность от выдуманной становится еще сложнее.
Но главное здесь все-таки то, что пианист Полански, считая себя скромным и незначительным, умел делиться своим даром с окружающими – приоткрывать дверь в тот параллельный мир, где правит Шопен и слыхом не слыхивали про Гитлера и концлагеря. Скромный литератор Яхиной, наоборот, втайне мечтает о великом, но оказывается неспособным совладать со своим талантом и делает еще более невыносимым, то, что и без него было далеко не лучезарным.
Может быть, все было задумано именно так, и читатель должен испытывать относительно Якоба Ивановича серьезные сомнения. Но все-таки кажется, что Яхина просто не шмогла. А вот родился бы Бах совсем без рук, был бы сейчас великим пианистом.
#впорядкебреда
В пред- и постновогоднее время хочется покупать всем подарки, смотреть добрые фильмы и читать добрые книги. Я вместо этого работала (пред-), спала (пост-), смотрела российские премьеры (и выжила!) и читала всякую ерунду. Так вышло. Про ерунду обязательно напишу при случае, а пока, чтобы начать год, расскажу немного о том, как я люблю книги, и до какого абсурда это может доходить.
«Как» в данном случае нужно читать не «как сильно», а «каким образом», потому что есть стандартная схема. Я читаю книгу, она мне нравится, и, чтобы продлить эффект, я начинаю искать, не экранизировал ли ее кто-нибудь случайно. Если экранизировал, можно посмотреть плюс-минус все доступные фильмы. На это уходит какое-то время, за которое мне, скорее всего, попадается еще какая-нибудь хорошая книга, и история повторяется.
Это был контекст, теперь – каминг-аут. Моя любимая книга – «Евгений Онегин». Неловко, конечно, признаваться, что я так недалеко ушла от обязательного чтения за восьмой класс, но это на самом деле так. Я перечитываю его раз в год, лечу им головную боль, вспоминаю, когда становится особенно тошно. Все наизусть не знаю, врать не буду, но какие-то обрывки и обломки в памяти всплывают. Естественно, я слушала несколько постановок оперы, радуясь, что опера нынче молодеет и не нужно ждать сольной партии за выслугу лет. А то попадалась мне в каком-то театре фотография Татьяны в возрасте хорошо за семьдесят, и выглядела она не очень даже для няни. Само собой, я видела английскую экранизацию, которая мне даже нравится – вероятнее всего, закадровой историей о Райфе Файнсе, который настолько влюбился в роман, что снял этот фильм несмотря и вопреки. Хотя даже любовь не помогла ему постичь, до какой степени простому русскому зрителю доставляет простая русская девушка Лив Тайлер, распевающая под пианинку песню Дунаевского «Ой, цветет калина» (жалко, что не клюква). Больше смотреть особенно нечего, и, в общем, понятно, почему: весь смак, конечно, не в сюжете. Вполне подробный (и даже весьма коварный) пересказ можно уместить на страницу.
Я уже расстроилась от отсутствия новых впечатлений, но внезапно вспомнила, что в мире существуют аудиокниги. Полезла искать, с надеждой, что настолько махровую классику будет читать кто-нибудь очень крутой – и нашла Стивена Фрая. И поняла, что новые впечатления обеспечены (а может быть, я даже стану лучше понимать Райфа Файнса).
Слушать хорошо знакомый текст на английском ужасно странно: поначалу меня периодически разбирал нервный смех – я отказывалась верить, что это все всерьез. Но Фрай, ничего не зная о моих сомнениях, невозмутимо продолжал читать, характерно подгнусавливая и очаровательно проговаривая до последней буквы странные имена и отчества. Вообще читал он явно серьезнее, чем я слушала, так что в какой-то момент мне пришлось проникнуться и сосредоточиться – и впечатления не замедлили появиться. Нельзя сказать, что в таком формате роман заиграл совсем уж новыми красками, но это так непривычно, что хочешь-не хочешь приходится посмотреть немного под другим углом, представить как это воспринимают англоязычные слушатели/читатели, которым оригинал недоступен. Письмо Онегина, например, Фрай читает великолепно: без всякой аффектации, с той грустью, которую сам Онегин в своем (ужасающем) тексте выразить не сумел – вот бы Татьяне послушать.
«Как» в данном случае нужно читать не «как сильно», а «каким образом», потому что есть стандартная схема. Я читаю книгу, она мне нравится, и, чтобы продлить эффект, я начинаю искать, не экранизировал ли ее кто-нибудь случайно. Если экранизировал, можно посмотреть плюс-минус все доступные фильмы. На это уходит какое-то время, за которое мне, скорее всего, попадается еще какая-нибудь хорошая книга, и история повторяется.
Это был контекст, теперь – каминг-аут. Моя любимая книга – «Евгений Онегин». Неловко, конечно, признаваться, что я так недалеко ушла от обязательного чтения за восьмой класс, но это на самом деле так. Я перечитываю его раз в год, лечу им головную боль, вспоминаю, когда становится особенно тошно. Все наизусть не знаю, врать не буду, но какие-то обрывки и обломки в памяти всплывают. Естественно, я слушала несколько постановок оперы, радуясь, что опера нынче молодеет и не нужно ждать сольной партии за выслугу лет. А то попадалась мне в каком-то театре фотография Татьяны в возрасте хорошо за семьдесят, и выглядела она не очень даже для няни. Само собой, я видела английскую экранизацию, которая мне даже нравится – вероятнее всего, закадровой историей о Райфе Файнсе, который настолько влюбился в роман, что снял этот фильм несмотря и вопреки. Хотя даже любовь не помогла ему постичь, до какой степени простому русскому зрителю доставляет простая русская девушка Лив Тайлер, распевающая под пианинку песню Дунаевского «Ой, цветет калина» (жалко, что не клюква). Больше смотреть особенно нечего, и, в общем, понятно, почему: весь смак, конечно, не в сюжете. Вполне подробный (и даже весьма коварный) пересказ можно уместить на страницу.
Я уже расстроилась от отсутствия новых впечатлений, но внезапно вспомнила, что в мире существуют аудиокниги. Полезла искать, с надеждой, что настолько махровую классику будет читать кто-нибудь очень крутой – и нашла Стивена Фрая. И поняла, что новые впечатления обеспечены (а может быть, я даже стану лучше понимать Райфа Файнса).
Слушать хорошо знакомый текст на английском ужасно странно: поначалу меня периодически разбирал нервный смех – я отказывалась верить, что это все всерьез. Но Фрай, ничего не зная о моих сомнениях, невозмутимо продолжал читать, характерно подгнусавливая и очаровательно проговаривая до последней буквы странные имена и отчества. Вообще читал он явно серьезнее, чем я слушала, так что в какой-то момент мне пришлось проникнуться и сосредоточиться – и впечатления не замедлили появиться. Нельзя сказать, что в таком формате роман заиграл совсем уж новыми красками, но это так непривычно, что хочешь-не хочешь приходится посмотреть немного под другим углом, представить как это воспринимают англоязычные слушатели/читатели, которым оригинал недоступен. Письмо Онегина, например, Фрай читает великолепно: без всякой аффектации, с той грустью, которую сам Онегин в своем (ужасающем) тексте выразить не сумел – вот бы Татьяне послушать.
Пикабу
Евгений Онегин Вольный краткий пересказ произведения для школьников 9 класса
Евгений Онегин Вольный краткий пересказ произведения для школьников 9 класса Онегин приехал из Петербурга в деревню за дядиным наследством. Онегин: я приехал. Местные дворяне: и что нам теперь, изволи
Но интереснее всего соотносить то, что слышишь на английском с тем, что помнишь на русском, и понимать, насколько близко это к оригиналу, хотя казалось, конечно же, что нельзя просто так взять и перевести самого Пушкина на какой-то там английский. Просто, наверное, нельзя, а вообще можно. И даже до такой степени хорошо, что в некоторых фразах рифма подсказывает продолжение, прям на английском прям с листа. Из неожиданного вспоминается только одно, зато такое, что я ушам не поверила. И как раз к вопросу о том, как это должны воспринимать иностранцы.
Недуг, которого причину
Давно бы отыскать пора,
Подобный английскому сплину,
Короче: русская хандра
Им овладела понемногу.
В переводе превратился в:
We still, alas, cannot forestall it
This dreadful ailment's heavy toll;
The spleen is what the English call it,
We call it simply Russian soul.
Вот вы знали, что русская душа подобна английскому сплину? А теперь будете знать.
Не хандрите в новом году, не охладевайте к жизни, будьте лучше самих себя не тогда, а сейчас!
Недуг, которого причину
Давно бы отыскать пора,
Подобный английскому сплину,
Короче: русская хандра
Им овладела понемногу.
В переводе превратился в:
We still, alas, cannot forestall it
This dreadful ailment's heavy toll;
The spleen is what the English call it,
We call it simply Russian soul.
Вот вы знали, что русская душа подобна английскому сплину? А теперь будете знать.
Не хандрите в новом году, не охладевайте к жизни, будьте лучше самих себя не тогда, а сейчас!
«Город и город», Чайна Мьевиль
Не могу избавиться от мысли, что человеку с именем Чайна Мьевиль на роду написано сочинять удивительные истории. Он и сочиняет, причем славится именно как творец мозговыносящих миров, подчас более интересных, чем формальный сюжет. С «Городом и городом» все примерно так и есть.
По форме это детектив с претензией на нуарность, но убийство неизвестной девушки в неблагополучном районе города Бещеля занимает далеко не так сильно, как странное местное мироустройство. Город Бещель и город Уль-Кома расположены в одном и том же пространстве и разделены только странной договоренностью своих жителей не замечать этого, «не-видеть». Они ходят по одним и тем же улицам, живут в соседних домах, но принципиально, под страхом неведомого, и от того еще более ужасного, наказания игнорируют соседей. При этом более развитая Уль-Кома живет богаче и активно взаимодействует с внешним миром, а закрытый Бещель увяз в чем-то отдаленно напоминающем постсоветский застой.
Эту информацию читателю поначалу приходится собирать по крупицам, потому что полицейский инспектор Тьядор Борлу, от лица которого ведется повествование, полностью погружен в расследование и не собирается вдаваться в подробности того, что ему, как местному жителю, кажется очевидным. Но в какой-то момент причудливое сосуществование двух городов обрастает историей и мифологией, превращается из занимательного сеттинга в основную движущую силу сюжета, в причину, повод и практически способ убийства. И это вполне оправданно, потому что убитые девушки в романах встречаются заметно чаще, чем интересное и хорошо прописанное фантастическое основание мира.
Мьевиль настаивает, что не имел в виду ничего конкретного и читатели вправе самостоятельно проводить любые параллели с реальностью или воспринимать все исключительно как вымысел. И вроде хочется сказать, что он лукавит и немедленно начать придумывать какие-нибудь подходящие государства с большим расслоением и политикой двойных стандартов, добив железным аргументом в виде разделенного стеной Берлина. Но следуя за перемещениями инспектора Борлу по одному, а затем и второму городу, все больше уверяешься, что контекст здесь действительно не так важен. Куда интереснее изучать, до какой степени в этом раздвоенном мире сознание определяет бытие. Загадочные, неизвестно когда и кем заключенные договоренности заставляют людей говорить на разных языках и проходить таможенный контроль, чтобы оказаться в соседнем квартале, а через несколько поколений привычка не-видеть становится такой же естественной, как привычка чистить зубы по утрам.
Изначально вроде бы надуманные различия бесконечно самовоспроизводятся, пока не становятся не просто непреодолимыми, но жизненно необходимыми. И кажется, что любые изменения в привычном порядке будут означать крушение мира. А может быть, действительно будут, потому что фиг разберешь, как связаны между собой те самые бытие и сознание, но уж точно не так линейно просто, как хотелось бы думать. И потому что самые прочные стены все равно те, что у нас в голове.
#БеспорядочнаяРецензия
Не могу избавиться от мысли, что человеку с именем Чайна Мьевиль на роду написано сочинять удивительные истории. Он и сочиняет, причем славится именно как творец мозговыносящих миров, подчас более интересных, чем формальный сюжет. С «Городом и городом» все примерно так и есть.
По форме это детектив с претензией на нуарность, но убийство неизвестной девушки в неблагополучном районе города Бещеля занимает далеко не так сильно, как странное местное мироустройство. Город Бещель и город Уль-Кома расположены в одном и том же пространстве и разделены только странной договоренностью своих жителей не замечать этого, «не-видеть». Они ходят по одним и тем же улицам, живут в соседних домах, но принципиально, под страхом неведомого, и от того еще более ужасного, наказания игнорируют соседей. При этом более развитая Уль-Кома живет богаче и активно взаимодействует с внешним миром, а закрытый Бещель увяз в чем-то отдаленно напоминающем постсоветский застой.
Эту информацию читателю поначалу приходится собирать по крупицам, потому что полицейский инспектор Тьядор Борлу, от лица которого ведется повествование, полностью погружен в расследование и не собирается вдаваться в подробности того, что ему, как местному жителю, кажется очевидным. Но в какой-то момент причудливое сосуществование двух городов обрастает историей и мифологией, превращается из занимательного сеттинга в основную движущую силу сюжета, в причину, повод и практически способ убийства. И это вполне оправданно, потому что убитые девушки в романах встречаются заметно чаще, чем интересное и хорошо прописанное фантастическое основание мира.
Мьевиль настаивает, что не имел в виду ничего конкретного и читатели вправе самостоятельно проводить любые параллели с реальностью или воспринимать все исключительно как вымысел. И вроде хочется сказать, что он лукавит и немедленно начать придумывать какие-нибудь подходящие государства с большим расслоением и политикой двойных стандартов, добив железным аргументом в виде разделенного стеной Берлина. Но следуя за перемещениями инспектора Борлу по одному, а затем и второму городу, все больше уверяешься, что контекст здесь действительно не так важен. Куда интереснее изучать, до какой степени в этом раздвоенном мире сознание определяет бытие. Загадочные, неизвестно когда и кем заключенные договоренности заставляют людей говорить на разных языках и проходить таможенный контроль, чтобы оказаться в соседнем квартале, а через несколько поколений привычка не-видеть становится такой же естественной, как привычка чистить зубы по утрам.
Изначально вроде бы надуманные различия бесконечно самовоспроизводятся, пока не становятся не просто непреодолимыми, но жизненно необходимыми. И кажется, что любые изменения в привычном порядке будут означать крушение мира. А может быть, действительно будут, потому что фиг разберешь, как связаны между собой те самые бытие и сознание, но уж точно не так линейно просто, как хотелось бы думать. И потому что самые прочные стены все равно те, что у нас в голове.
#БеспорядочнаяРецензия
«Погребенный великан», Кадзуо Исигуро
Как, наверное, у всякого эмигранта, у Кадзуо Исигуро очень причудливые отношения с культурой страны, которая стала ему родной. В каком-то смысле, он самый английский из всех современных английских писателей и пишет о таких архетипично британских вещах, что их впору назвать стереотипными. Но его – может быть как раз немного «посторонний» – взгляд на эти архетипы, уплощенные от множества повторений, делает их совершенно по-новому объемными и актуальными. Это как если бы купленный на Арбате самовар неожиданно превратился в новейшую кофемашину, только еще со вкусом расписанную под хохлому. Герой его самого известного романа «Остаток дня» такой канонический дворецкий, что неподражаемому Дживсу впору подвинуться, а Бэримору – захлебнуться от зависти своей овсянкой. И вот в истории этого анекдотического персонажа неожиданно трагически переплетаются верность долгу, верность слову, обыкновенный фашизм и (не)счастье маленького человека на фоне большой истории. И неверная память, которая так любит переписывать реальность и запутывать вспоминающего.
В «Погребенном великане» Исигуро продолжает тему памяти – наверное, одну из ключевых во всей вообще современной литературе. И обложку для нее опять выбирает лубочную – сказку о наследии короля Артура и быльем поросшем противостоянии между бриттами и саксами. Впрочем, это все потом, а в начале двое стариков, Аксель и Беатриса, отправляются в соседнюю деревню, чтобы повидать сына, которого они давно не видели, потому что… Была, наверное, какая-то причина для столь долгой разлуки, но они не могут ее вспомнить, они уже замечали, что люди в их деревне многое забывают, и сами они не помнят хорошенько даже то, что происходило всего пару месяцев назад.
Это действительно сказка: потихоньку передвигаясь навстречу своей цели, Аксель и Беатриса очень канонически встречают странных персонажей, которые назначают им странные испытания, задают проверочные вопросы загадочной сущности. И во всем их мире прервалась связь времен, потому что почти никто почти ничего не помнит, а те немногие, кто помнят, говорят еще бо́льшими загадками, чем все остальные. Здесь найдется место и отважному рыцарю, и ужасному дракону, вот только в конце все окажется немного не тем, чем казалось, и путешествие за потерянной памятью обернется печальным рассказом о благости забвения. Ведь забыть можно даже то, что не получается простить.
Все уровни этой истории одновременно и автономны, и очень здорово дополняют друг друга. Сказочный сюжет интересен сам по себе и выкручивается причудливыми петлями, в которых перепутываются легенды и история такая древняя, что она тоже уже стала легендой. В трогательных отношениях Акселя и Беатрисы, которую муж после долгих лет брака называет исключительно Принцессой, назойливой мухой жужжит неприятный вопрос: неужели мы совсем не знаем людей, которых любим, неужели мы любим их именно потому, что чего-то не знаем. Древняя вражда бриттов и саксов отзывается болью нескончаемых соседских конфликтов, когда уже и не вспомнить, из-за чего возникли разногласия, но взаимное недоверие передается из поколения в поколение, чтобы в какой-то момент стать национальной идентичностью. Забвение дает шанс на счастливую и спокойную жизнь – чего бы лучше. Вот только выбор между памятью и забвением – это выбор между болью, которую приходится терпеть, и опиумным обезболивающим, которое туманит разум. И это выбор, который все равно приходится сделать.
📖
«Мы с тобой <думали> только о собственных дорогих нам воспоминаниях. Но кто знает, какая застарелая ненависть воспрянет теперь по всей стране? Кто знает, что станется, когда острые языки зарифмуют давние обиды со свежей жаждой земли и власти?»
#БеспорядочнаяРецензия
Как, наверное, у всякого эмигранта, у Кадзуо Исигуро очень причудливые отношения с культурой страны, которая стала ему родной. В каком-то смысле, он самый английский из всех современных английских писателей и пишет о таких архетипично британских вещах, что их впору назвать стереотипными. Но его – может быть как раз немного «посторонний» – взгляд на эти архетипы, уплощенные от множества повторений, делает их совершенно по-новому объемными и актуальными. Это как если бы купленный на Арбате самовар неожиданно превратился в новейшую кофемашину, только еще со вкусом расписанную под хохлому. Герой его самого известного романа «Остаток дня» такой канонический дворецкий, что неподражаемому Дживсу впору подвинуться, а Бэримору – захлебнуться от зависти своей овсянкой. И вот в истории этого анекдотического персонажа неожиданно трагически переплетаются верность долгу, верность слову, обыкновенный фашизм и (не)счастье маленького человека на фоне большой истории. И неверная память, которая так любит переписывать реальность и запутывать вспоминающего.
В «Погребенном великане» Исигуро продолжает тему памяти – наверное, одну из ключевых во всей вообще современной литературе. И обложку для нее опять выбирает лубочную – сказку о наследии короля Артура и быльем поросшем противостоянии между бриттами и саксами. Впрочем, это все потом, а в начале двое стариков, Аксель и Беатриса, отправляются в соседнюю деревню, чтобы повидать сына, которого они давно не видели, потому что… Была, наверное, какая-то причина для столь долгой разлуки, но они не могут ее вспомнить, они уже замечали, что люди в их деревне многое забывают, и сами они не помнят хорошенько даже то, что происходило всего пару месяцев назад.
Это действительно сказка: потихоньку передвигаясь навстречу своей цели, Аксель и Беатриса очень канонически встречают странных персонажей, которые назначают им странные испытания, задают проверочные вопросы загадочной сущности. И во всем их мире прервалась связь времен, потому что почти никто почти ничего не помнит, а те немногие, кто помнят, говорят еще бо́льшими загадками, чем все остальные. Здесь найдется место и отважному рыцарю, и ужасному дракону, вот только в конце все окажется немного не тем, чем казалось, и путешествие за потерянной памятью обернется печальным рассказом о благости забвения. Ведь забыть можно даже то, что не получается простить.
Все уровни этой истории одновременно и автономны, и очень здорово дополняют друг друга. Сказочный сюжет интересен сам по себе и выкручивается причудливыми петлями, в которых перепутываются легенды и история такая древняя, что она тоже уже стала легендой. В трогательных отношениях Акселя и Беатрисы, которую муж после долгих лет брака называет исключительно Принцессой, назойливой мухой жужжит неприятный вопрос: неужели мы совсем не знаем людей, которых любим, неужели мы любим их именно потому, что чего-то не знаем. Древняя вражда бриттов и саксов отзывается болью нескончаемых соседских конфликтов, когда уже и не вспомнить, из-за чего возникли разногласия, но взаимное недоверие передается из поколения в поколение, чтобы в какой-то момент стать национальной идентичностью. Забвение дает шанс на счастливую и спокойную жизнь – чего бы лучше. Вот только выбор между памятью и забвением – это выбор между болью, которую приходится терпеть, и опиумным обезболивающим, которое туманит разум. И это выбор, который все равно приходится сделать.
📖
«Мы с тобой <думали> только о собственных дорогих нам воспоминаниях. Но кто знает, какая застарелая ненависть воспрянет теперь по всей стране? Кто знает, что станется, когда острые языки зарифмуют давние обиды со свежей жаждой земли и власти?»
#БеспорядочнаяРецензия
Актуалочка 🤒
Всем, кто болеет – выздоровления!
📖 «Петровы в гриппе и вокруг него», Алексей Сальников
Петрова чувствовала себя так, словно не спала эту ночь, а таскала тяжести, ей даже снилось, что она таскает чугунные чушки, похожие на хлеб в магазине, только раза в два длиннее. При этом ни разу за ночь она не встала, чтобы заварить себе «Антигриппин» или хотя бы выпить парацетамола, потому что просто не могла подняться. Единожды ей приснилось, что она таки набралась решимости, добралась до комнаты и даже открыла аптечку, но в аптечке все время попадались не те таблетки, так что поиск нужного лекарства превратился в гриппозный кошмар, в бесконечное перебирание таблеток, которое и преобразилось потом в таскание чугуна. Петрова вспомнила, что на каждом длинном чугунном кирпиче были выдавлены буквы, которые, по логике нагретого мозга, должны были изображать название какого-нибудь лекарства, они и изображали, но это всегда был то левомицетин, то нечитаемая белиберда. Петров рассказывал, что его другу, когда друг грипповал, снилось, что он на уроке геометрии чертит почему-то треугольники. Самому же Петрову, как он говорил, снилось, что он держит на указательном пальце что-то очень мелкое и пытается разглядеть, и в то же время видит, что стоит на огромном поле, плоском до самого горизонта, а вместо неба над ним – огромное лицо, не лицо даже, а один огромный глазище, или даже не так, не глаз даже, а чернота, которая угадывается как чернота зрачка наклоненного над ним глаза.
Всем, кто болеет – выздоровления!
📖 «Петровы в гриппе и вокруг него», Алексей Сальников
Петрова чувствовала себя так, словно не спала эту ночь, а таскала тяжести, ей даже снилось, что она таскает чугунные чушки, похожие на хлеб в магазине, только раза в два длиннее. При этом ни разу за ночь она не встала, чтобы заварить себе «Антигриппин» или хотя бы выпить парацетамола, потому что просто не могла подняться. Единожды ей приснилось, что она таки набралась решимости, добралась до комнаты и даже открыла аптечку, но в аптечке все время попадались не те таблетки, так что поиск нужного лекарства превратился в гриппозный кошмар, в бесконечное перебирание таблеток, которое и преобразилось потом в таскание чугуна. Петрова вспомнила, что на каждом длинном чугунном кирпиче были выдавлены буквы, которые, по логике нагретого мозга, должны были изображать название какого-нибудь лекарства, они и изображали, но это всегда был то левомицетин, то нечитаемая белиберда. Петров рассказывал, что его другу, когда друг грипповал, снилось, что он на уроке геометрии чертит почему-то треугольники. Самому же Петрову, как он говорил, снилось, что он держит на указательном пальце что-то очень мелкое и пытается разглядеть, и в то же время видит, что стоит на огромном поле, плоском до самого горизонта, а вместо неба над ним – огромное лицо, не лицо даже, а один огромный глазище, или даже не так, не глаз даже, а чернота, которая угадывается как чернота зрачка наклоненного над ним глаза.
«Уайнсбург, Огайо», Шервуд Андерсон
Нет на свете ужаснее места, чем маленький американский городок – микроскопическая модель мира, в которой все страсти, созидательные и разрушительные, концентрируются на слишком тесном для них пространстве, не могут найти себе достойного применения и скрываются под личиной унылой благопристойности. Сколько таких городков описали американские писатели, от Кинга, убедившего весь мир, что лучше держаться подальше от штата Мэн, до Фолкнера, который выдумал себе целый округ на душном, увязшем в традициях и гордости Юге. Шервуд Андерсон был первым гением места в американской литературе – в каком-то смысле именно из его «Уайнсбурга» выросла добрая половина куда более известных романов XX века.
Формально это сборник рассказов о совершенно разных людях, объединенных только местом проживания – причем по большей части именно проживания, а не жизни. Город Уайнсбург безотраден, в него приезжают, только если бегут от прошлого, и остаются, только если не придумают, куда еще сбежать. Его обитатели знают друг о друге буквально всё – кроме самого важного, живут на виду у всех, но в полной и подчас мучительной изоляции. Эта разобщенность, неспособность не столько даже к общению, сколько к пониманию, даже самых близких людей становится сквозной темой сборника, даже заставляет в какой-то момент задуматься: точно ли это не роман, собранный из разнородных, но очень созвучных историй.
На эту же мысль наводит и сквозной герой, встречающийся, хоть упоминанием, хоть тенью, пробегающей на заднем плане, в каждом из рассказов. Начинающий журналист Джордж Уиллард репортерствует в крошечной местной газете, носится по всему городу в поиске мелких новостей и изо всех сил старается написать роман или хотя бы рассказ. Он единственный искренне интересуется всем, что происходит в Уайнсбурге, он хотел бы знать истории всех его жителей – без какой-то особенной причины, просто потому, что ему интересны люди, составляющие, волей судьбы, его ближний круг. Замкнутые, мрачноватые уайнсбуржцы отвечают ему взаимностью: если они и не поверяют ему свои тайны, то уверены, что только он смог бы их понять. Он понимает. Выслушивает, хотя не расспрашивает, поражается многообразию ха-рактеров и жизней. Наверное, когда-нибудь, когда он тоже уедет из Уайнсбурга, он сможет написать об этих людях отличный роман, или хотя бы сборник рассказов.
Это, конечно, не точно, и вряд ли в «Уайнсбурге» много автобиографичного, хоть Шервуд Андерсон и вырос в крошечном Клайде в том же Огайо. Точно то, что взгляд Уилларда, внимательный, но без навязчивости или неуместного любопытства, помогает за каждым из маленьких жителей этого маленького городка разглядеть целую вселенную – с пугающими безднами, но и с прекрасными вершинами. Под банальными оболочками обнаруживаются души поэтов и романтиков, плоские и скучные герои превращаются в фигуры значительные и трагические, вызывающие одновременно и сочувствие, и восхищение. А вся эта коллекция непроглядно темных историй оставляет после себя поразительно светлое впечатление.
📖
«Ими овладевал какой-то корявый и звероподобный поэтический раж. По дороге домой они становились ногами на сиденья повозки и кричали звездам. Иной раз дрались, долго и самозабвенно, а иной — разражались пением.»
#БеспорядочнаяРецензия
Нет на свете ужаснее места, чем маленький американский городок – микроскопическая модель мира, в которой все страсти, созидательные и разрушительные, концентрируются на слишком тесном для них пространстве, не могут найти себе достойного применения и скрываются под личиной унылой благопристойности. Сколько таких городков описали американские писатели, от Кинга, убедившего весь мир, что лучше держаться подальше от штата Мэн, до Фолкнера, который выдумал себе целый округ на душном, увязшем в традициях и гордости Юге. Шервуд Андерсон был первым гением места в американской литературе – в каком-то смысле именно из его «Уайнсбурга» выросла добрая половина куда более известных романов XX века.
Формально это сборник рассказов о совершенно разных людях, объединенных только местом проживания – причем по большей части именно проживания, а не жизни. Город Уайнсбург безотраден, в него приезжают, только если бегут от прошлого, и остаются, только если не придумают, куда еще сбежать. Его обитатели знают друг о друге буквально всё – кроме самого важного, живут на виду у всех, но в полной и подчас мучительной изоляции. Эта разобщенность, неспособность не столько даже к общению, сколько к пониманию, даже самых близких людей становится сквозной темой сборника, даже заставляет в какой-то момент задуматься: точно ли это не роман, собранный из разнородных, но очень созвучных историй.
На эту же мысль наводит и сквозной герой, встречающийся, хоть упоминанием, хоть тенью, пробегающей на заднем плане, в каждом из рассказов. Начинающий журналист Джордж Уиллард репортерствует в крошечной местной газете, носится по всему городу в поиске мелких новостей и изо всех сил старается написать роман или хотя бы рассказ. Он единственный искренне интересуется всем, что происходит в Уайнсбурге, он хотел бы знать истории всех его жителей – без какой-то особенной причины, просто потому, что ему интересны люди, составляющие, волей судьбы, его ближний круг. Замкнутые, мрачноватые уайнсбуржцы отвечают ему взаимностью: если они и не поверяют ему свои тайны, то уверены, что только он смог бы их понять. Он понимает. Выслушивает, хотя не расспрашивает, поражается многообразию ха-рактеров и жизней. Наверное, когда-нибудь, когда он тоже уедет из Уайнсбурга, он сможет написать об этих людях отличный роман, или хотя бы сборник рассказов.
Это, конечно, не точно, и вряд ли в «Уайнсбурге» много автобиографичного, хоть Шервуд Андерсон и вырос в крошечном Клайде в том же Огайо. Точно то, что взгляд Уилларда, внимательный, но без навязчивости или неуместного любопытства, помогает за каждым из маленьких жителей этого маленького городка разглядеть целую вселенную – с пугающими безднами, но и с прекрасными вершинами. Под банальными оболочками обнаруживаются души поэтов и романтиков, плоские и скучные герои превращаются в фигуры значительные и трагические, вызывающие одновременно и сочувствие, и восхищение. А вся эта коллекция непроглядно темных историй оставляет после себя поразительно светлое впечатление.
📖
«Ими овладевал какой-то корявый и звероподобный поэтический раж. По дороге домой они становились ногами на сиденья повозки и кричали звездам. Иной раз дрались, долго и самозабвенно, а иной — разражались пением.»
#БеспорядочнаяРецензия
Я дочитала «Моби Дика»! И не то чтобы мне очень хотелось вам что-то рассказать по этому поводу – просто это достижение, которым хочется поделиться. Этот роман очень похож на погоню за белым китом, потому что я отлично помню, почему начала его читать, но не имею ни малейшего представления о том, что помешало мне его бросить.
Начала, потому что про него очень часто бывают вопросы в чгк-ах и квизах. Этот чертов кит, как воплощение навязчивой идеи, бессмысленной мании, разрушающей твою жизнь и жизни окружающих, всплывает в огромном множестве более и менее известных произведений, особенно англоязычных. Отличный узнаваемый образ для того, чтобы его постмодернистски обыграть. Правда, очень быстро выяснилось, что для понимания аллюзий и ответа на вопросы вполне достаточно знать вот это про манию и разрушительность. Читать монументальнейший роман из 135 глав вовсе не обязательно (я по пути научилась разбирать римские цифры, ага).
На этой мысли я поймала себя где-то на трети книги, посреди океана, в эпицентре авторской классификации китов и рекомендаций по их разделке и хранению. И передо мной встала неразрешимая дилемма (может, вам тоже знакомая): читать дальше нет ни сил, ни желания, бросить жалко, потому что прочитано уже изрядно. Особенно обидно, что если почитать еще немного в надежде, что стане получше, бросать еще жальче. Подлость такая.
Я бросила. Я же сильная и решительная и не трачу свое время на то, что мне неинтересно. Потом, засобиравшись в Дублин, наткнулась на книгу Рэя Брэдбери «Зеленый тени, белый кит», где он рассказывает о том, как приехал в Ирландию на съемки экранизации «Моби Дика», к которой ему предложили написать сценарий. А Брэдбери как раз из тех писателей, которые умеют описать ежевечерний поход в паб или случайную встречу в автобусе, как будто это удивительное приключение, у него обычная жизнь, не переставая быть обычной, переполняется чудесами, за которые он не устает ее благодарить. Если к этому добавить прекрасных гостеприимных ирландцев, у которых всегда в запасе есть пинта пива и какая-нибудь более или менее неправдоподобная история, получается совсем уж благодатно.
И как-то вышло, что часть этого очарования перенеслась и на трижды проклятого кита – ведь он же стал формальным поводом для той поездки. Да и Брэдбери жаловался, что дочитать этот роман никак не мог, принимался много раз, а закончил чуть ли не за ночь, когда режиссер, очень в стиле безумного капитана Ахава, практически приставил пистолет к его виску. В общем, в следующий раз я открывала «Моби Дика» с какой-то новой надеждой, с весьма логичной мыслью, что если Брэдбери смог, смогу и я – я же сильная и решительная. Зеленые тени быстро исчезли, а белый кит по-прежнему не желал даже показываться на горизонте. Зато все произошло именно так, как я и ожидала: когда прочитаешь еще немного, бросать еще жальче.
Шли годы (и это даже не фигура речи!), коварный Моби Дик продолжал дрейфовать в тропических водах Тихого океана и выжидать, пока капитан Ахав (и я вместе с ним) обезумеет настолько, чтобы броситься за ним вплавь. И мы бросились, потому что белый кит – это же idée fixe, нельзя просто так взять и перестать его догонять. И догнать нельзя. И понять, и, особенно, простить. Можно только с бесконечным и совершенно бесцельным упорством оттачивать свой гарпун, и зачем-то становиться все сильнее и решительнее с каждой главой. Собственно все. Ни финала, ни катарсиса, только немного жалости – к паре персонажей и к себе. Я. Дочитала. «Моби Дика».
Начала, потому что про него очень часто бывают вопросы в чгк-ах и квизах. Этот чертов кит, как воплощение навязчивой идеи, бессмысленной мании, разрушающей твою жизнь и жизни окружающих, всплывает в огромном множестве более и менее известных произведений, особенно англоязычных. Отличный узнаваемый образ для того, чтобы его постмодернистски обыграть. Правда, очень быстро выяснилось, что для понимания аллюзий и ответа на вопросы вполне достаточно знать вот это про манию и разрушительность. Читать монументальнейший роман из 135 глав вовсе не обязательно (я по пути научилась разбирать римские цифры, ага).
На этой мысли я поймала себя где-то на трети книги, посреди океана, в эпицентре авторской классификации китов и рекомендаций по их разделке и хранению. И передо мной встала неразрешимая дилемма (может, вам тоже знакомая): читать дальше нет ни сил, ни желания, бросить жалко, потому что прочитано уже изрядно. Особенно обидно, что если почитать еще немного в надежде, что стане получше, бросать еще жальче. Подлость такая.
Я бросила. Я же сильная и решительная и не трачу свое время на то, что мне неинтересно. Потом, засобиравшись в Дублин, наткнулась на книгу Рэя Брэдбери «Зеленый тени, белый кит», где он рассказывает о том, как приехал в Ирландию на съемки экранизации «Моби Дика», к которой ему предложили написать сценарий. А Брэдбери как раз из тех писателей, которые умеют описать ежевечерний поход в паб или случайную встречу в автобусе, как будто это удивительное приключение, у него обычная жизнь, не переставая быть обычной, переполняется чудесами, за которые он не устает ее благодарить. Если к этому добавить прекрасных гостеприимных ирландцев, у которых всегда в запасе есть пинта пива и какая-нибудь более или менее неправдоподобная история, получается совсем уж благодатно.
И как-то вышло, что часть этого очарования перенеслась и на трижды проклятого кита – ведь он же стал формальным поводом для той поездки. Да и Брэдбери жаловался, что дочитать этот роман никак не мог, принимался много раз, а закончил чуть ли не за ночь, когда режиссер, очень в стиле безумного капитана Ахава, практически приставил пистолет к его виску. В общем, в следующий раз я открывала «Моби Дика» с какой-то новой надеждой, с весьма логичной мыслью, что если Брэдбери смог, смогу и я – я же сильная и решительная. Зеленые тени быстро исчезли, а белый кит по-прежнему не желал даже показываться на горизонте. Зато все произошло именно так, как я и ожидала: когда прочитаешь еще немного, бросать еще жальче.
Шли годы (и это даже не фигура речи!), коварный Моби Дик продолжал дрейфовать в тропических водах Тихого океана и выжидать, пока капитан Ахав (и я вместе с ним) обезумеет настолько, чтобы броситься за ним вплавь. И мы бросились, потому что белый кит – это же idée fixe, нельзя просто так взять и перестать его догонять. И догнать нельзя. И понять, и, особенно, простить. Можно только с бесконечным и совершенно бесцельным упорством оттачивать свой гарпун, и зачем-то становиться все сильнее и решительнее с каждой главой. Собственно все. Ни финала, ни катарсиса, только немного жалости – к паре персонажей и к себе. Я. Дочитала. «Моби Дика».
«Бумажные города», Джон Грин
Если я правильно разбираюсь в том, в чем я не разбираюсь вообще, жанр этой книги называется young adult – литература про и для старших школьников в англосаксонском понимании этого слова. Тут обычно бывает про поиски себя, осознание и принятие (или непринятие) странностей мира, принятие (или непринятие) определяющих решений и – обязательно! – про то, как Джим любит Мэри, которая любит Стива, который любит Люси (или вовсе даже наоборот Фреда). И все страдают так, как будто от неразделенности их личной любви мир обязательно рухнет, и – еще больше – от того, что мир упорно продолжает стоять. Можно бесконечно шутить по этому поводу, но, во-первых, через такого рода страдания проходили, в той или иной степени, многие, а во-вторых, написать об этом серьезно, но не рассопливливаясь в банальности – задача нетривиальная.
У Грина почти получилось. В «Бумажных городах» есть достаточно бойкий сюжет о сбежавшей из дома девушке, которая сбегала уже столько раз, что ни у родителей, ни у местной полиции нет особого желания ее разыскивать. Ее исчезновение волнует только соседа Квентина, который и рассказывает эту историю. В Марго Рот Шпигельман (называть обязательно полным именем) он влюблен с детства, поэтому с готовностью бросается разгадывать (с)мутные подсказки, которые она оставила. А в процессе, как водится, узнает больше не только о Марго, но и о себе.
Подростковый бунт у Грина все-таки слишком стеснен рамками той самой взрослой ответственной жизни, от которой так упорно бежит Марго. В остальных героях есть какая-то дидактическая правильность, которая читается как наставление для юных читателей о том, что можно быть разумным, но при этом не быть унылым. Вот только, даже если принять, что основным двигателем сюжета выступает не неуемная фантазия Марго, а настойчивое упорство Квентина, все равно выходит, что без ее идиотского квеста эта история не могла бы произойти, и именно воображение и отвага, а вовсе не рассудительность, помогают узнавать новое и двигаться вперед.
Здесь есть и восторженная влюбленность и, даже больше, настоящая дружба – из разряда тех, когда друзья плюются, ругаются, называют тебя придурком, но все равно бросают дела и бросаются помогать, понимая, что тебе это действительно важно. Но самой интересной, как ни крути, оказывается загадка местонахождения Марго – вынесенные в название «бумажные города», которые шаг за шагом превращаются из высокомерной идеи о предсказуемости одноэтажной Америки в конкретные точки на карте. А параллельно, так же шаг за шагом, романтическая героиня с удивительными взглядами оборачивается растерянной девчонкой с жуткой кашей в голове.
Вот это разрушение детских идеалов, которые еще вчера казались незыблемыми, наверное, основная черта историй о подростках. Грин старается показать, что взрослая ответственная жизнь имеет свои преимущества, но звучит все-таки немного ностальгично, как будто эта погоня за любимой девушкой, еще даже не состоявшись, уже стала трогательным воспоминанием юности, заведомо обреченным, очаровательным в своей обреченности. Как будто бумажные города – просто еще одно название песчаных замков, хрупких, непригодных для жизни, а то и вовсе не существующих.
#БеспорядочнаяРецензия
Если я правильно разбираюсь в том, в чем я не разбираюсь вообще, жанр этой книги называется young adult – литература про и для старших школьников в англосаксонском понимании этого слова. Тут обычно бывает про поиски себя, осознание и принятие (или непринятие) странностей мира, принятие (или непринятие) определяющих решений и – обязательно! – про то, как Джим любит Мэри, которая любит Стива, который любит Люси (или вовсе даже наоборот Фреда). И все страдают так, как будто от неразделенности их личной любви мир обязательно рухнет, и – еще больше – от того, что мир упорно продолжает стоять. Можно бесконечно шутить по этому поводу, но, во-первых, через такого рода страдания проходили, в той или иной степени, многие, а во-вторых, написать об этом серьезно, но не рассопливливаясь в банальности – задача нетривиальная.
У Грина почти получилось. В «Бумажных городах» есть достаточно бойкий сюжет о сбежавшей из дома девушке, которая сбегала уже столько раз, что ни у родителей, ни у местной полиции нет особого желания ее разыскивать. Ее исчезновение волнует только соседа Квентина, который и рассказывает эту историю. В Марго Рот Шпигельман (называть обязательно полным именем) он влюблен с детства, поэтому с готовностью бросается разгадывать (с)мутные подсказки, которые она оставила. А в процессе, как водится, узнает больше не только о Марго, но и о себе.
Подростковый бунт у Грина все-таки слишком стеснен рамками той самой взрослой ответственной жизни, от которой так упорно бежит Марго. В остальных героях есть какая-то дидактическая правильность, которая читается как наставление для юных читателей о том, что можно быть разумным, но при этом не быть унылым. Вот только, даже если принять, что основным двигателем сюжета выступает не неуемная фантазия Марго, а настойчивое упорство Квентина, все равно выходит, что без ее идиотского квеста эта история не могла бы произойти, и именно воображение и отвага, а вовсе не рассудительность, помогают узнавать новое и двигаться вперед.
Здесь есть и восторженная влюбленность и, даже больше, настоящая дружба – из разряда тех, когда друзья плюются, ругаются, называют тебя придурком, но все равно бросают дела и бросаются помогать, понимая, что тебе это действительно важно. Но самой интересной, как ни крути, оказывается загадка местонахождения Марго – вынесенные в название «бумажные города», которые шаг за шагом превращаются из высокомерной идеи о предсказуемости одноэтажной Америки в конкретные точки на карте. А параллельно, так же шаг за шагом, романтическая героиня с удивительными взглядами оборачивается растерянной девчонкой с жуткой кашей в голове.
Вот это разрушение детских идеалов, которые еще вчера казались незыблемыми, наверное, основная черта историй о подростках. Грин старается показать, что взрослая ответственная жизнь имеет свои преимущества, но звучит все-таки немного ностальгично, как будто эта погоня за любимой девушкой, еще даже не состоявшись, уже стала трогательным воспоминанием юности, заведомо обреченным, очаровательным в своей обреченности. Как будто бумажные города – просто еще одно название песчаных замков, хрупких, непригодных для жизни, а то и вовсе не существующих.
#БеспорядочнаяРецензия
«Океан в конце дороги», Нил Гейман
Унесенные призраками. Так бы я назвала рецензию, если бы мне нужно было ее как-то называть, потому что кадры из мультфильмов Миядзаки неотвязно крутились в голове практически все время чтения. Ассоциации эти вызваны не только, а может и не столько сюжетом, но скорее настроением геймановского романа – воспоминанием героя о необыкновенной истории, приключившейся, когда ему было семь лет. Вернувшись в родной город на похороны, вероятнее всего, отца, он проезжает по памятным местам: где раньше стоял их дом и где жила подруга его детства, Летти Хемпсток, утверждавшая, что пруд за их домом – океан, хранящий память обо всем сущем.
Воспоминания путаются, туманятся, размываются, спокойное и разумное, как с поминок, вступление кубарем скатывается в пропасть пугающих фантазий, населенную сущностями, слишком древними и слишком странными. За поворотом знакомой проселочной дороги открываются двери в параллельную реальность (какой же Гейман без дверей и параллельных реальностей), колышущиеся на ветру тряпки оборачиваются чудищем, которое хочет захватить власть над миром, и главное – не нарушать оговоренных правил (не отпускать руку, не есть со стола, не пить из копытца), но как раз это еще никому и не удавалось.
Сущности множатся, параллельные миры не то что пересекаются – переплетаются, новая няня, хотя и с весьма привлекательными формами, подозрительно похожа на то самое бесформенное чудище – и ты ничего не можешь сделать с этим, потому что тебе всего семь, а родители, конечно же, не замечают ничего необычного. Детские кошмары на самом деле пугают, причем не только те, что населены миядзаковскими демонами, но и те, которые созданы безразличием родителей. И черт его разберет: то ли только чистые сердцем могут видеть темную изнанку мира, одновременно страшную и восхитительную, то ли все это – лишь фантазии, попытка если не осмыслить, то придумать хоть какое-то объяснение странным, а то и вовсе мерзким поступкам взрослых.
Гейман бессовестно морочит голову – но в первую очередь, вероятно, самому себе: это не автобиография, конечно, но что-то личное упорно мерещится. И потому особенно трогательное – откровенность человека, пытающегося найти в конце дороги волшебный океан, но давно уже находящего только садовый прудик. Все «реальности» окончательно перепутываются, типично сказочный эскапизм парадоксально напоминает о невозможности убежать от себя, от чувства вины и неудобных воспоминаний. А еще это прекрасно написано и прекрасно – видно, что с большой любовью – переведено.
📖
«Ребенок, не каждый, конечно, думает, что он бог, и ни за что не успокоится, если остальные смотрят на мир как-то иначе».
#БеспорядочнаяРецензия
Унесенные призраками. Так бы я назвала рецензию, если бы мне нужно было ее как-то называть, потому что кадры из мультфильмов Миядзаки неотвязно крутились в голове практически все время чтения. Ассоциации эти вызваны не только, а может и не столько сюжетом, но скорее настроением геймановского романа – воспоминанием героя о необыкновенной истории, приключившейся, когда ему было семь лет. Вернувшись в родной город на похороны, вероятнее всего, отца, он проезжает по памятным местам: где раньше стоял их дом и где жила подруга его детства, Летти Хемпсток, утверждавшая, что пруд за их домом – океан, хранящий память обо всем сущем.
Воспоминания путаются, туманятся, размываются, спокойное и разумное, как с поминок, вступление кубарем скатывается в пропасть пугающих фантазий, населенную сущностями, слишком древними и слишком странными. За поворотом знакомой проселочной дороги открываются двери в параллельную реальность (какой же Гейман без дверей и параллельных реальностей), колышущиеся на ветру тряпки оборачиваются чудищем, которое хочет захватить власть над миром, и главное – не нарушать оговоренных правил (не отпускать руку, не есть со стола, не пить из копытца), но как раз это еще никому и не удавалось.
Сущности множатся, параллельные миры не то что пересекаются – переплетаются, новая няня, хотя и с весьма привлекательными формами, подозрительно похожа на то самое бесформенное чудище – и ты ничего не можешь сделать с этим, потому что тебе всего семь, а родители, конечно же, не замечают ничего необычного. Детские кошмары на самом деле пугают, причем не только те, что населены миядзаковскими демонами, но и те, которые созданы безразличием родителей. И черт его разберет: то ли только чистые сердцем могут видеть темную изнанку мира, одновременно страшную и восхитительную, то ли все это – лишь фантазии, попытка если не осмыслить, то придумать хоть какое-то объяснение странным, а то и вовсе мерзким поступкам взрослых.
Гейман бессовестно морочит голову – но в первую очередь, вероятно, самому себе: это не автобиография, конечно, но что-то личное упорно мерещится. И потому особенно трогательное – откровенность человека, пытающегося найти в конце дороги волшебный океан, но давно уже находящего только садовый прудик. Все «реальности» окончательно перепутываются, типично сказочный эскапизм парадоксально напоминает о невозможности убежать от себя, от чувства вины и неудобных воспоминаний. А еще это прекрасно написано и прекрасно – видно, что с большой любовью – переведено.
📖
«Ребенок, не каждый, конечно, думает, что он бог, и ни за что не успокоится, если остальные смотрят на мир как-то иначе».
#БеспорядочнаяРецензия
«Положитесь на Псмита», П. Г. Вудхаус
Несколько книг, может быть, куда более достойных, уже которую неделю ждут, что я побежу (или победю?) лень и напишу о них что-нибудь хорошее, хоть пару связных предложений, хоть три критических слова, а я вцепилась мертвой хваткой в Вудхауса и хочу не просто читать его целыми днями вместо работы, но и рассказывать всем желающим и не желающим меня слушать, о том, как он прекрасен. С точки зрения отпускного или вот, прости господи, карантинного чтения у него есть ряд очевидных преимуществ. Во-первых, его библиография практически бесконечна, если читать по роману или сборнику рассказов в год, вполне хватит на всю жизнь. Во-вторых, сюжеты в произведениях Вудхауса принципиальной роли не играют и имеют тенденцию стираться из памяти, так что, прочитав все книги, можно смело начинать второй круг, совершенно не потеряв в удовольствии от чтения. В-третьих, открывая очередную историю можно быть уверенным, что должная динамика будет обеспечена, приблизительно триста раз ситуация будет близка к катастрофической, но в итоге все закончится хорошо. Не знаю, как вам, а мне сейчас всего этого очень не хватает.
Понять, нравится ли вам Вудхаус, можно приблизительно на десятой странице: его фирменная манера описывать тривиальнейшие вещи изысканным штилем, подходить к событиям издалека и щеголять словарным запасом либо покажется вам смешной (местами до икоты), либо не покажется. Во втором случае бросайте, лучше не станет; в первом – вы влипли, потому что вас ждет та самая почти бесконечная библиография.
Вудхаус больше всего известен циклом про бестолкового Бертрама Вустера и его гениального камердинера Дживса, причем, как это часто бывает, не столько самими рассказами и романами, сколько экранизацией. Сериал действительно хорош, снисходительный взгляд Стивена Фрая выражает приблизительно триста оттенков неодобрения, а молодой Хью Лори мастерски демонстрирует подобающее сходство с ударенным лопатой палтусом. (А еще там часто показывают Аббатство Даунтон. Не сериал, конечно, а само здание – очевидно, в Англии осталось не так много дворянских гнезд, пригодных для съемки сериалов.)
Маленький (всего четыре романа) цикл про Псмита не так раскручен, но этот самый Псмит, кажется, всерьез вознамерился стать одним из моих самых любимых героев эвер. Потому что он примерно так же гениален, как Дживс, но не связан необходимостью нянчиться с господином, чья инициативность намного превосходит разумение, в первую очередь, его собственное. Псмит ищет приключений и находит их, его безупречные схемы на самом деле работают безупречно, он носит монокль, называет всех «товарищами» и любую беседу превращает в монолог. У Вудхауса вообще отличный язык (его очень приятно читать по-английски, хотя классические переводы тоже на уровне), а у Псмита он даже еще немного лучше (он называет это последствиями дорогостоящего образования).
«Положитесь на Псмита», наверное, лучшее, что я на данный момент читала у Вудхауса. Здесь примерно восемь из десяти имеющихся героев пытаются украсть бриллиантовое колье хозяйки замка, в котором они гостят: украсть у хозяйки, украсть у того, кто украл, найти, кто украл, чтобы потом украсть у него еще раз и передать кому-то еще, кто тоже хотел украсть, но не успел. И почти все это – из самых благородных побуждений, не имеющих никакого отношения к баснословной стоимости колье. Почти. Также в наличии миллиарды удачных и неудачных совпадений, странно ведущие себя секретари и два с половиной модных канадских поэта. Чудесным летом в замке типа аббатства Даунтон. Самое то, когда уже месяц сидишь в однушке в Бибиреве. Пойду еще почитаю, не работать же.
Несколько книг, может быть, куда более достойных, уже которую неделю ждут, что я побежу (или победю?) лень и напишу о них что-нибудь хорошее, хоть пару связных предложений, хоть три критических слова, а я вцепилась мертвой хваткой в Вудхауса и хочу не просто читать его целыми днями вместо работы, но и рассказывать всем желающим и не желающим меня слушать, о том, как он прекрасен. С точки зрения отпускного или вот, прости господи, карантинного чтения у него есть ряд очевидных преимуществ. Во-первых, его библиография практически бесконечна, если читать по роману или сборнику рассказов в год, вполне хватит на всю жизнь. Во-вторых, сюжеты в произведениях Вудхауса принципиальной роли не играют и имеют тенденцию стираться из памяти, так что, прочитав все книги, можно смело начинать второй круг, совершенно не потеряв в удовольствии от чтения. В-третьих, открывая очередную историю можно быть уверенным, что должная динамика будет обеспечена, приблизительно триста раз ситуация будет близка к катастрофической, но в итоге все закончится хорошо. Не знаю, как вам, а мне сейчас всего этого очень не хватает.
Понять, нравится ли вам Вудхаус, можно приблизительно на десятой странице: его фирменная манера описывать тривиальнейшие вещи изысканным штилем, подходить к событиям издалека и щеголять словарным запасом либо покажется вам смешной (местами до икоты), либо не покажется. Во втором случае бросайте, лучше не станет; в первом – вы влипли, потому что вас ждет та самая почти бесконечная библиография.
Вудхаус больше всего известен циклом про бестолкового Бертрама Вустера и его гениального камердинера Дживса, причем, как это часто бывает, не столько самими рассказами и романами, сколько экранизацией. Сериал действительно хорош, снисходительный взгляд Стивена Фрая выражает приблизительно триста оттенков неодобрения, а молодой Хью Лори мастерски демонстрирует подобающее сходство с ударенным лопатой палтусом. (А еще там часто показывают Аббатство Даунтон. Не сериал, конечно, а само здание – очевидно, в Англии осталось не так много дворянских гнезд, пригодных для съемки сериалов.)
Маленький (всего четыре романа) цикл про Псмита не так раскручен, но этот самый Псмит, кажется, всерьез вознамерился стать одним из моих самых любимых героев эвер. Потому что он примерно так же гениален, как Дживс, но не связан необходимостью нянчиться с господином, чья инициативность намного превосходит разумение, в первую очередь, его собственное. Псмит ищет приключений и находит их, его безупречные схемы на самом деле работают безупречно, он носит монокль, называет всех «товарищами» и любую беседу превращает в монолог. У Вудхауса вообще отличный язык (его очень приятно читать по-английски, хотя классические переводы тоже на уровне), а у Псмита он даже еще немного лучше (он называет это последствиями дорогостоящего образования).
«Положитесь на Псмита», наверное, лучшее, что я на данный момент читала у Вудхауса. Здесь примерно восемь из десяти имеющихся героев пытаются украсть бриллиантовое колье хозяйки замка, в котором они гостят: украсть у хозяйки, украсть у того, кто украл, найти, кто украл, чтобы потом украсть у него еще раз и передать кому-то еще, кто тоже хотел украсть, но не успел. И почти все это – из самых благородных побуждений, не имеющих никакого отношения к баснословной стоимости колье. Почти. Также в наличии миллиарды удачных и неудачных совпадений, странно ведущие себя секретари и два с половиной модных канадских поэта. Чудесным летом в замке типа аббатства Даунтон. Самое то, когда уже месяц сидишь в однушке в Бибиреве. Пойду еще почитаю, не работать же.
«Обладать», Антония Байетт
Бывает такое, что практически с первой главы понимаешь, что книга тебе понравится; впереди еще много страниц, нельзя угадать не только, чем все закончится, но даже с чего все начнется, а ты уже чувствуешь, что это оно, будущее любимое, на полку поставить недалеко, чтобы не перекапывать весь шкаф, когда полезешь перечитывать. У меня примерно так было с романом Байетт. Он весьма объемен, слоист и не прозрачен, и это такое читательское удовольствие для читающих читателей, филологический, если можно так сказать, детектив.
Все начинается со случайно найденного между страниц книги письма, которое викторианский поэт Рандольф Генри Падуб написал неизвестной даме. Поиски адресата приводят к еще одному поэту, Кристабель Ла Мот, с которой, по всем сведениям, Падуб даже не был знаком. Исследователь творчества Падуба, не желая раньше времени привлекать внимания к своей находке, все-таки вынужден обратиться за помощью к исследовательнице творчества ла Мот – научная специализация такая специализированная. Так посмотреть: больше подходит для введения к диссертации, чем для завязки романа, но Байетт выстраивает вокруг этого весьма детективную историю, включающую подкуп, шантаж, преследование и даже тайное вскрытие могил. А все потому, что желание обладать – знанием, тайной, разгадкой тайны, человеком – может быть, самое сильное из всех человеческих устремлений.
Эта книга филологична в высшей степени: Байетт придумала двух совершенно разных поэтов, написала для каждого солидный корпус текстов, вызывающих желание залезть в Википедию и проверить, точно ли их никогда не существовало. Виртуозно стилизованы письма и дневники героев, разделенные столетием бесконечные разговоры о природе и сущности творчества. Времена и события напластовываются, повторяются и отражаются, герои девятнадцатого и двадцатого веков наступают друг другу на пятки, кружа по одним и тем же местам, оставляют тайники и сувениры. Вымышленные литературоведы, чтобы разобраться в себе, изучают преломление вымышленной реальности в произведениях вымышленных поэтов. Роман в романе в романе, и кое-что из этого еще в стихах – шкатулка с тремя двойными доньями и потайным зеркалом, постмодерн внутри постмодерна, который сам себя препарирует – весьма дотошно и не без иронии. Голова идет кругом, пожалуйста, только не останавливайтесь.
Разбираться в хитросплетениях и пересечениях сюжетов, собирать историю из оброненных фраз и как будто бы несвязанных событий ужасно интересно: Байетт превращает читателя в полноправного участника этого «расследования». Даже не полноправного, а наделенного особенными, расширенными правами, единственного, кто может приблизиться к разгадкам всех тайн – к тому «обладанию», которого вожделеют герои.
Ведь так хочется узнать о предмете своего интереса всё до мельчайших деталей, причем не важно, любимый это человек, любимый писатель или любимая работа. Кажется, если собрать по крупицам всю информацию – до последнего слова, вещи, буквы, ниточки, пылинки – узнать всю подноготную, залезть под кожу, можно получить абсолютную власть над предметом обожания. Понимать мотивы, предсказывать поступки – да что там, раскрыть тайны мироздания, постичь природу творчества. Вот только картинка, которая складывается из этих любовно собранных крупиц, букв и пылинок будет так же похожа на реальность, как паззл из пяти тысяч кусочков похож на фреску Микеланджело, послужившую оригиналом. Самое важное всегда ускользает, особенно если вглядываться слишком пристально и искать чересчур старательно. И потому желание обладать, может быть, самое бессмысленное из всех человеческих устремлений.
📖
«Когда она читала эти стихи, её не оставляло смутное впечатление, что она подслушивает чужую беседу, учтивую, и в то же время дышащую страстью.»
#БеспорядочнаяРецензия
Бывает такое, что практически с первой главы понимаешь, что книга тебе понравится; впереди еще много страниц, нельзя угадать не только, чем все закончится, но даже с чего все начнется, а ты уже чувствуешь, что это оно, будущее любимое, на полку поставить недалеко, чтобы не перекапывать весь шкаф, когда полезешь перечитывать. У меня примерно так было с романом Байетт. Он весьма объемен, слоист и не прозрачен, и это такое читательское удовольствие для читающих читателей, филологический, если можно так сказать, детектив.
Все начинается со случайно найденного между страниц книги письма, которое викторианский поэт Рандольф Генри Падуб написал неизвестной даме. Поиски адресата приводят к еще одному поэту, Кристабель Ла Мот, с которой, по всем сведениям, Падуб даже не был знаком. Исследователь творчества Падуба, не желая раньше времени привлекать внимания к своей находке, все-таки вынужден обратиться за помощью к исследовательнице творчества ла Мот – научная специализация такая специализированная. Так посмотреть: больше подходит для введения к диссертации, чем для завязки романа, но Байетт выстраивает вокруг этого весьма детективную историю, включающую подкуп, шантаж, преследование и даже тайное вскрытие могил. А все потому, что желание обладать – знанием, тайной, разгадкой тайны, человеком – может быть, самое сильное из всех человеческих устремлений.
Эта книга филологична в высшей степени: Байетт придумала двух совершенно разных поэтов, написала для каждого солидный корпус текстов, вызывающих желание залезть в Википедию и проверить, точно ли их никогда не существовало. Виртуозно стилизованы письма и дневники героев, разделенные столетием бесконечные разговоры о природе и сущности творчества. Времена и события напластовываются, повторяются и отражаются, герои девятнадцатого и двадцатого веков наступают друг другу на пятки, кружа по одним и тем же местам, оставляют тайники и сувениры. Вымышленные литературоведы, чтобы разобраться в себе, изучают преломление вымышленной реальности в произведениях вымышленных поэтов. Роман в романе в романе, и кое-что из этого еще в стихах – шкатулка с тремя двойными доньями и потайным зеркалом, постмодерн внутри постмодерна, который сам себя препарирует – весьма дотошно и не без иронии. Голова идет кругом, пожалуйста, только не останавливайтесь.
Разбираться в хитросплетениях и пересечениях сюжетов, собирать историю из оброненных фраз и как будто бы несвязанных событий ужасно интересно: Байетт превращает читателя в полноправного участника этого «расследования». Даже не полноправного, а наделенного особенными, расширенными правами, единственного, кто может приблизиться к разгадкам всех тайн – к тому «обладанию», которого вожделеют герои.
Ведь так хочется узнать о предмете своего интереса всё до мельчайших деталей, причем не важно, любимый это человек, любимый писатель или любимая работа. Кажется, если собрать по крупицам всю информацию – до последнего слова, вещи, буквы, ниточки, пылинки – узнать всю подноготную, залезть под кожу, можно получить абсолютную власть над предметом обожания. Понимать мотивы, предсказывать поступки – да что там, раскрыть тайны мироздания, постичь природу творчества. Вот только картинка, которая складывается из этих любовно собранных крупиц, букв и пылинок будет так же похожа на реальность, как паззл из пяти тысяч кусочков похож на фреску Микеланджело, послужившую оригиналом. Самое важное всегда ускользает, особенно если вглядываться слишком пристально и искать чересчур старательно. И потому желание обладать, может быть, самое бессмысленное из всех человеческих устремлений.
📖
«Когда она читала эти стихи, её не оставляло смутное впечатление, что она подслушивает чужую беседу, учтивую, и в то же время дышащую страстью.»
#БеспорядочнаяРецензия
«Циники», Анатолий Мариенгоф
Мариенгоф, конечно, в первую очередь поэт. Это чувствуется в выверенной цветистости образов, в ритмичности языка, в неожиданной точности очень странных сравнений. И больше всего – в том, до какой степени больно читать этот крошечный роман о любви и революции. Текст дробится микроскопическими главками, рассыпается нарочито упрощенными диалогами и хроникальными отбивками об ужасающем голоде в Поволжье, а потом разливается прекрасными лиричными описаниями: «С крыш прозрачными потоками стекает желтое солнце. Мне кажется, что я слышу его журчание в водосточных трубах». Мне тоже кажется, я тоже слышу, поэтому следующая за этим газетная цитата о родителях, которые убили своего ребенка вызывает почти физическое отвращение. О дивный новый мир, и в нем живут такие люди.
По Мариенгофу, первой жертвой революции становится мораль – исчезают границы дозволенного и недозволенного, разрушаются нравственные ориентиры. Но ведь на дворе уже не XIX век, чтобы всерьез волноваться о таких мелочах, так что нужно просто попробовать с максимальным комфортом устроиться в предложенных обстоятельствах. Цинично? Ну да. Эффективно? Вполне, хотя это не точно. Сытость и хоть сколько-нибудь налаженный быт важнее чувств-с, материальное торжествует над нематериальным – очень, вообще говоря, по-марксистски.
Вот только это ни черта не работает. Сидишь, как те обезьяны, закрыв руками глаза, уши и рот, а зло все равно так и лезет из всех щелей, и норовит вынуть якобы отсутствующую душу. И цинизм нисколько не защищает, а наоборот лишает последней опоры, убивая доброту, сострадание, любовь, любые проявления искренности. Изображающие циников и декадентов склонны забывать, что презирая все вокруг, очень сложно не начать презирать заодно и самого себя, а вот от этого налаженный быт вообще не помогает. Примерно об этом Мариенгоф и пишет, очень красиво, но очень жестоко. Он безжалостен к своим героям, так что их история трагична в самом классическом смысле слова – потому, что безвыходна.
📖
«Мы тоже поселились по соседству. Мы смотрим в щелочку чужого забора. Подслушиваем одним ухом. Но мы несравненно хуже. Когда соседи делали глупости – мы потирали руки; когда у них назревала трагедия – мы хихикали; когда они принялись за дело – нам стало скучно.»
Очень, кстати, интересное наблюдение: для пира во время чумы чума является обязательным условием.
#БеспорядочнаяРецензия
Мариенгоф, конечно, в первую очередь поэт. Это чувствуется в выверенной цветистости образов, в ритмичности языка, в неожиданной точности очень странных сравнений. И больше всего – в том, до какой степени больно читать этот крошечный роман о любви и революции. Текст дробится микроскопическими главками, рассыпается нарочито упрощенными диалогами и хроникальными отбивками об ужасающем голоде в Поволжье, а потом разливается прекрасными лиричными описаниями: «С крыш прозрачными потоками стекает желтое солнце. Мне кажется, что я слышу его журчание в водосточных трубах». Мне тоже кажется, я тоже слышу, поэтому следующая за этим газетная цитата о родителях, которые убили своего ребенка вызывает почти физическое отвращение. О дивный новый мир, и в нем живут такие люди.
По Мариенгофу, первой жертвой революции становится мораль – исчезают границы дозволенного и недозволенного, разрушаются нравственные ориентиры. Но ведь на дворе уже не XIX век, чтобы всерьез волноваться о таких мелочах, так что нужно просто попробовать с максимальным комфортом устроиться в предложенных обстоятельствах. Цинично? Ну да. Эффективно? Вполне, хотя это не точно. Сытость и хоть сколько-нибудь налаженный быт важнее чувств-с, материальное торжествует над нематериальным – очень, вообще говоря, по-марксистски.
Вот только это ни черта не работает. Сидишь, как те обезьяны, закрыв руками глаза, уши и рот, а зло все равно так и лезет из всех щелей, и норовит вынуть якобы отсутствующую душу. И цинизм нисколько не защищает, а наоборот лишает последней опоры, убивая доброту, сострадание, любовь, любые проявления искренности. Изображающие циников и декадентов склонны забывать, что презирая все вокруг, очень сложно не начать презирать заодно и самого себя, а вот от этого налаженный быт вообще не помогает. Примерно об этом Мариенгоф и пишет, очень красиво, но очень жестоко. Он безжалостен к своим героям, так что их история трагична в самом классическом смысле слова – потому, что безвыходна.
📖
«Мы тоже поселились по соседству. Мы смотрим в щелочку чужого забора. Подслушиваем одним ухом. Но мы несравненно хуже. Когда соседи делали глупости – мы потирали руки; когда у них назревала трагедия – мы хихикали; когда они принялись за дело – нам стало скучно.»
Очень, кстати, интересное наблюдение: для пира во время чумы чума является обязательным условием.
#БеспорядочнаяРецензия
«Опосредованно», Алексей Сальников
Сальников, конечно, в первую очередь поэт. Это чувствуется в выверенной цветистости образов, в ритмичности языка, в неожиданной точности очень странных сравнений. И больше всего – в том, что именно стихи в реальности «Опосредованно» оказываются сильнодействующим наркотиком. Не все, правда: некоторые благонадежные произведения вполне можно даже изучать в школе; но вот те, что называются «стишками» обладают галлюциногенным эффектом: наполняют жизнь красками, открывают новые измерения – и, само собой, вызывают привыкание.
Главная героиня Лена в юности как раз обнаруживает в себе опасный талант к сочинительству таких стишков. Тут (у меня) в голове начинает звучать душераздирающий саундтрек из «Реквиема по мечте», в воображении рисуются мрачные притоны, где наркоманы с глазами кроликов дрожащими руками переписывают Блока – классический путь саморазрушения. Но Сальников не по этой части. По большому счету, в его вселенной рифмованные слова опасны только потому, что за их распространение можно загреметь в тюрьму. Зависимость, конечно, тоже присутствует, но она выглядит вполне извинительной. Вероятно потому, что все много читающие знают, что чтение и в нашей вселенной наркотик, и зависимость бывает тяжелой, отнимает массу времени и денег и постоянно отправляет на поиски чего-нибудь пожестче, потому что обычное уже не вставляет. Так что эта завязка, кажется, нужна в основном для того, чтобы хорошо смотреться в аннотации. (Может быть еще для того, чтобы деликатно подвесить в воздухе вопрос о том, что еще и на каких основаниях могло бы законодательно запретить отечественное правительство, но есть вероятность, что это я добавила от себя.)
В общем, хардкорный криминальный триллер с Мандельштамом и музами ждать не стоит. Сальников – лирик, поэт, причем поэт быта: его живо и искренне интересует обыденность, в самых тривиальных ее проявлениях. Непарадная сторона реальности, обычная совершенно жизнь, наполненная смыслом без всякого смысла, сама по себе. Что-то вроде поленовского «Московского дворика»: немного покосившийся плетень, дорожка кривоватая с лужей, невнятное разнотравье, пасущиеся гуси – и благодать. То ли солнцем все так просвечено, то ли на зелени глаз отдыхает, то ли композиция хорошая – разбираться не особенно и хочется, просто есть в этом какая-то гармония, даже в кривоватости и луже.
У Сальникова вместо светотени слова, которые он заплетает виртуозно, вроде и не сложно, но так, что хочется переперечитывать. И какие-то новые измерения действительно открываются, хоть и в прозе. И даже в том, что в жизни все или почти все идет наперекосяк, видится особенное очарование. Из калейдоскопического множества мелких неурядиц и незначительных радостей, успехов и огорчений, встреч и потерь складывается, если приглядеться, на удивление счастливая жизнь, как из названий глав складывается стихотворение – опосредованно.
📖
«Текст настолько расходился с когда-либо читанным Леной до этого, что она, открыв рот для долгого слезного зевка, которые раз за разом приходили к ней во время предисловия, не сразу вспомнила сомкнуть челюсти.»
#БеспорядочнаяРецензия
Сальников, конечно, в первую очередь поэт. Это чувствуется в выверенной цветистости образов, в ритмичности языка, в неожиданной точности очень странных сравнений. И больше всего – в том, что именно стихи в реальности «Опосредованно» оказываются сильнодействующим наркотиком. Не все, правда: некоторые благонадежные произведения вполне можно даже изучать в школе; но вот те, что называются «стишками» обладают галлюциногенным эффектом: наполняют жизнь красками, открывают новые измерения – и, само собой, вызывают привыкание.
Главная героиня Лена в юности как раз обнаруживает в себе опасный талант к сочинительству таких стишков. Тут (у меня) в голове начинает звучать душераздирающий саундтрек из «Реквиема по мечте», в воображении рисуются мрачные притоны, где наркоманы с глазами кроликов дрожащими руками переписывают Блока – классический путь саморазрушения. Но Сальников не по этой части. По большому счету, в его вселенной рифмованные слова опасны только потому, что за их распространение можно загреметь в тюрьму. Зависимость, конечно, тоже присутствует, но она выглядит вполне извинительной. Вероятно потому, что все много читающие знают, что чтение и в нашей вселенной наркотик, и зависимость бывает тяжелой, отнимает массу времени и денег и постоянно отправляет на поиски чего-нибудь пожестче, потому что обычное уже не вставляет. Так что эта завязка, кажется, нужна в основном для того, чтобы хорошо смотреться в аннотации. (Может быть еще для того, чтобы деликатно подвесить в воздухе вопрос о том, что еще и на каких основаниях могло бы законодательно запретить отечественное правительство, но есть вероятность, что это я добавила от себя.)
В общем, хардкорный криминальный триллер с Мандельштамом и музами ждать не стоит. Сальников – лирик, поэт, причем поэт быта: его живо и искренне интересует обыденность, в самых тривиальных ее проявлениях. Непарадная сторона реальности, обычная совершенно жизнь, наполненная смыслом без всякого смысла, сама по себе. Что-то вроде поленовского «Московского дворика»: немного покосившийся плетень, дорожка кривоватая с лужей, невнятное разнотравье, пасущиеся гуси – и благодать. То ли солнцем все так просвечено, то ли на зелени глаз отдыхает, то ли композиция хорошая – разбираться не особенно и хочется, просто есть в этом какая-то гармония, даже в кривоватости и луже.
У Сальникова вместо светотени слова, которые он заплетает виртуозно, вроде и не сложно, но так, что хочется переперечитывать. И какие-то новые измерения действительно открываются, хоть и в прозе. И даже в том, что в жизни все или почти все идет наперекосяк, видится особенное очарование. Из калейдоскопического множества мелких неурядиц и незначительных радостей, успехов и огорчений, встреч и потерь складывается, если приглядеться, на удивление счастливая жизнь, как из названий глав складывается стихотворение – опосредованно.
📖
«Текст настолько расходился с когда-либо читанным Леной до этого, что она, открыв рот для долгого слезного зевка, которые раз за разом приходили к ней во время предисловия, не сразу вспомнила сомкнуть челюсти.»
#БеспорядочнаяРецензия
«Нормальные люди», Салли Руни
Бестселлер – это самовоспроизводящаяся система. Потому что бестселлер – это книга, которая хорошо продается, а хорошо продается то, на чем наклеен яркий стикер со словом «бестселлер». Интернет переполнен «Нормальными людьми»… хотя нет, это утверждение слишком сомнительно даже для настолько камерного телеграм-канала. Интернет переполнен Салли Руни, и все ее читают, кажется, в основном потому, что кто-то сказал, что это Сэлинджер миллениалов. А ведь даже не факт, что этот человек читал Руни. Или Сэлинджера. Но это и не важно. Все читают Руни, и я читаю тоже – я тоже часть системы. (Хотя я вообще-то убеждена, что Руни здорового человека должны звать Уэйн.)
Сэлинджер, вероятно, потому, что Руни очень молода (ей всего 29) и пишет про молодых. Только пока Сэлинджер сидел в окопе, Руни сидела в Фейсбуке, и это прям заметно. Сейчас же актуально анализировать всякое произведение не само по себе, а непременно в привязке к личности автора – ну вот, пожалуйста. Благополучная жизнь порождает благополучные переживания, и это вообще ни разу не плохо, а даже напротив очень прекрасно. Герои Руни мучаются, откровенно говоря, на ровном месте, но тут я с ними как раз заодно: мне тоже кажется, что мои переживания охренительно важны, и я всегда искренне удивляюсь, когда остальным они кажутся мелковатыми. Для меня это, знаете ли, вся жизнь. Вот это мироощущение – зацикленность на самом себе, которая одновременно и помогает, и мешает жить – Руни не только уловила, но и адекватно описала. Адекватно в прямом смысле слова – с соответствующим уровнем надрыва (умеренным) и выразительности (минимальным). Причем это именно фича, а не баг, потому что даже в интервью она выражается цветистее. Черт знает, выйдет ли из этого литература на века, но сериал, например, уже скоренько сняли, вполне приличный, так что пока самовоспроизведение работает отлично.
Главные герои, Марианна и Коннел, учатся в школе, поступают в университет, заканчивают университет, ищут свое место в жизни, ищут себя и любят друг друга. Физически, что им, в целом, понятно, и духовно, что понять сложнее. Прямо как в статусе из соцсетей. «Нормальные люди» как раз и пытаются это «все сложно» расшифровать, и лично мне (раз уж мы всё обо мне) тут интересно вот что. С одной стороны, герои Руни узнаваемо современны, суперсовременны. Учитывая, как стремительно меняется жизнь, это срез не поколения даже, а какой-то его сиюминутной разновидности. И это как минимум любопытно, если не с литературной, то с социологической точки зрения.
С другой, когда я вижу рассуждения «хотите лучше понимать миллениалов, почитайте…», мне хочется ответить «ну камон» (прям так в экран и ответить, да). Герои Руни находятся на грани взросления, которая в последнее время действительно отодвинулась (см. выше про благополучные времена). Они хотят и боятся свободы, хотят и боятся ответственности. Они уже усвоили, как важно говорить о своих чувствах, но говорить не научились, стесняются, причем и окружающих, и самих себя. Они могли бы понимать друг друга с полуслова, но отказываются понимать самые обычные, полные, слова. Они твердят, как безразличны им чужие мнения, и внимательно ловят отголоски этих мнений, из которых как будто бы состоит желанная «нормальность», про которую никто ничего не знает, хотя все делают вид. Так вот все эти грабли были обильно понакладены вдоль всей мировой литературы, и все поколения, от Z до A, наверное, по ним исправно маршировали, в меняющихся декорациях. То есть исследование как бы показало, что миллениалы не просто тоже люди, но те же люди. Не знаю как вам, а мне эта мысль кажется приятной и успокоительной.
«Счастье – это когда тебя понимают», – согласились миллениалы. И добавили: «Если ты не прикладываешь сознательных усилий к тому, чтобы быть несчастным».
#БеспорядочнаяРецензия в этот раз очень беспорядочна
Бестселлер – это самовоспроизводящаяся система. Потому что бестселлер – это книга, которая хорошо продается, а хорошо продается то, на чем наклеен яркий стикер со словом «бестселлер». Интернет переполнен «Нормальными людьми»… хотя нет, это утверждение слишком сомнительно даже для настолько камерного телеграм-канала. Интернет переполнен Салли Руни, и все ее читают, кажется, в основном потому, что кто-то сказал, что это Сэлинджер миллениалов. А ведь даже не факт, что этот человек читал Руни. Или Сэлинджера. Но это и не важно. Все читают Руни, и я читаю тоже – я тоже часть системы. (Хотя я вообще-то убеждена, что Руни здорового человека должны звать Уэйн.)
Сэлинджер, вероятно, потому, что Руни очень молода (ей всего 29) и пишет про молодых. Только пока Сэлинджер сидел в окопе, Руни сидела в Фейсбуке, и это прям заметно. Сейчас же актуально анализировать всякое произведение не само по себе, а непременно в привязке к личности автора – ну вот, пожалуйста. Благополучная жизнь порождает благополучные переживания, и это вообще ни разу не плохо, а даже напротив очень прекрасно. Герои Руни мучаются, откровенно говоря, на ровном месте, но тут я с ними как раз заодно: мне тоже кажется, что мои переживания охренительно важны, и я всегда искренне удивляюсь, когда остальным они кажутся мелковатыми. Для меня это, знаете ли, вся жизнь. Вот это мироощущение – зацикленность на самом себе, которая одновременно и помогает, и мешает жить – Руни не только уловила, но и адекватно описала. Адекватно в прямом смысле слова – с соответствующим уровнем надрыва (умеренным) и выразительности (минимальным). Причем это именно фича, а не баг, потому что даже в интервью она выражается цветистее. Черт знает, выйдет ли из этого литература на века, но сериал, например, уже скоренько сняли, вполне приличный, так что пока самовоспроизведение работает отлично.
Главные герои, Марианна и Коннел, учатся в школе, поступают в университет, заканчивают университет, ищут свое место в жизни, ищут себя и любят друг друга. Физически, что им, в целом, понятно, и духовно, что понять сложнее. Прямо как в статусе из соцсетей. «Нормальные люди» как раз и пытаются это «все сложно» расшифровать, и лично мне (раз уж мы всё обо мне) тут интересно вот что. С одной стороны, герои Руни узнаваемо современны, суперсовременны. Учитывая, как стремительно меняется жизнь, это срез не поколения даже, а какой-то его сиюминутной разновидности. И это как минимум любопытно, если не с литературной, то с социологической точки зрения.
С другой, когда я вижу рассуждения «хотите лучше понимать миллениалов, почитайте…», мне хочется ответить «ну камон» (прям так в экран и ответить, да). Герои Руни находятся на грани взросления, которая в последнее время действительно отодвинулась (см. выше про благополучные времена). Они хотят и боятся свободы, хотят и боятся ответственности. Они уже усвоили, как важно говорить о своих чувствах, но говорить не научились, стесняются, причем и окружающих, и самих себя. Они могли бы понимать друг друга с полуслова, но отказываются понимать самые обычные, полные, слова. Они твердят, как безразличны им чужие мнения, и внимательно ловят отголоски этих мнений, из которых как будто бы состоит желанная «нормальность», про которую никто ничего не знает, хотя все делают вид. Так вот все эти грабли были обильно понакладены вдоль всей мировой литературы, и все поколения, от Z до A, наверное, по ним исправно маршировали, в меняющихся декорациях. То есть исследование как бы показало, что миллениалы не просто тоже люди, но те же люди. Не знаю как вам, а мне эта мысль кажется приятной и успокоительной.
«Счастье – это когда тебя понимают», – согласились миллениалы. И добавили: «Если ты не прикладываешь сознательных усилий к тому, чтобы быть несчастным».
#БеспорядочнаяРецензия в этот раз очень беспорядочна
А давайте сделаем вид, что самая актуальная новость - это лето? ☀
«Посредник», Лесли Поулс Хартли
Вы, возможно, даже не знаете такой книги (я узнала совершенно случайно), а это тем временем классика английской литературы, причем до такой степени классическая, что именно этим романом вдохновлялся Иен Макьюэн, когда писал свое не в пример более знаменитое «Искупление». Первая фраза «Посредника» и вовсе считается одной из самых известных во всей англоязычной литературе: «Прошлое — это другая страна: там все иначе».
Иначе – потому что действие разворачивается в 1900 году, на рубеже веков, когда всё бурлило ожиданием неминуемого счастья, грядущих необычайных перемен и дивного нового мира. Лео Колстон, герой романа, вспоминает это время пятьдесят лет спустя, пережив две Мировые войны, жестоко разочаровавшись и в своих радужных ожиданиях, и в себе самом.
Иначе – потому что память выкидывает фортели, стирает важное, подкидывая вместо этого разрозненные детали, из которых никак не собрать целую картину. А Лео еще и специально старался забыть лето, когда его жизнь полностью изменилась. Найденный на чердаке дневник оживляет воспоминания: приглашение школьного приятеля погостить в его прекрасном доме; его старшая сестра, очень красивая девушка, которая очаровала Лео и превратила в своего пажа; молодой фермер из соседней деревни, который попросил передать ей письмо. Тем летом было необычайно жарко, и все мысли Лео были поглощены температурным рекордом, который должен был – обязан был! в ознаменование нового удивительного века – состояться не сегодня так завтра. Его нисколько не интересовало, о чем могли переписываться эти двое и почему нельзя передать письма обычной почтой – у взрослых всегда найдутся какие-то странные и скучные дела.
Удержаться от сравнения с «Искуплением» действительно очень сложно: конфликт у Макьюэна тоже выстроен вокруг, ребенка, который неправильно понимает отношения взрослых и фактически рушит их жизни некстати открытой «истиной». Сходно и то, что речь идет о девушке из обеспеченной семьи и мужчине более низкого происхождения – в те времена, когда это было все еще важно. Но едва ли не больше всего эти истории объединяет время действия – аномально жаркое лето, когда невозможно ничего делать, мысли плавятся в голове, а вместе с ними как будто плавятся, теряют значение и привычные правила. Истончаются границы сословий, забываются данные себе и другим обещания, и начинает казаться, что всё возможно – но ощущение длится ровно до тех пор, пока не спадет жара и все не вернутся к привычной жизни.
Хартли был одним из первых, кто сознательно использовал лето как метафору краткосрочности и хрупкости счастья, его неизбежной конечности. С окончанием лета закончилось не только детство героя – начинал угасать и старый мир, good old England, с крикетом, белыми костюмами, девятыми виконтами и школьниками, препирающимися по-французски и на вы. Сдается, что именно эта ностальгия по потерянной стране и сделала роман таким популярным на родине. Однако вполне справедливо, хоть так бывает и нечасто, что «подражатель» в итоге оказался успешнее: Макьюэн развил задумку Хартли, и его история вышла интереснее, динамичнее, драматичнее, она написана более свободно и с точки зрения языка. Герой Хартли оказывается в странной ловушке: он вроде бы вспоминает себя двенадцатилетнего и говорит от первого лица, но звучит слишком уж отстраненно, в его рассказе нет ни наивности ребенка, ни рефлексии взрослого. Слишком быстро становится понятно, что произойдет дальше, а обобщения оставлены слишком напоследок. Хартли не предлагает читателю даже такого – честно говоря, не бесспорного – искупления, которое выдумал Макьюэн. Лео просто возвращается в тот же городок, чтобы удостовериться, что настоящая жизнь осталась в прошлом, янтарно законсервированная в его – и общей национальной – памяти, где все иначе.
#БеспорядочнаяРецензия
«Посредник», Лесли Поулс Хартли
Вы, возможно, даже не знаете такой книги (я узнала совершенно случайно), а это тем временем классика английской литературы, причем до такой степени классическая, что именно этим романом вдохновлялся Иен Макьюэн, когда писал свое не в пример более знаменитое «Искупление». Первая фраза «Посредника» и вовсе считается одной из самых известных во всей англоязычной литературе: «Прошлое — это другая страна: там все иначе».
Иначе – потому что действие разворачивается в 1900 году, на рубеже веков, когда всё бурлило ожиданием неминуемого счастья, грядущих необычайных перемен и дивного нового мира. Лео Колстон, герой романа, вспоминает это время пятьдесят лет спустя, пережив две Мировые войны, жестоко разочаровавшись и в своих радужных ожиданиях, и в себе самом.
Иначе – потому что память выкидывает фортели, стирает важное, подкидывая вместо этого разрозненные детали, из которых никак не собрать целую картину. А Лео еще и специально старался забыть лето, когда его жизнь полностью изменилась. Найденный на чердаке дневник оживляет воспоминания: приглашение школьного приятеля погостить в его прекрасном доме; его старшая сестра, очень красивая девушка, которая очаровала Лео и превратила в своего пажа; молодой фермер из соседней деревни, который попросил передать ей письмо. Тем летом было необычайно жарко, и все мысли Лео были поглощены температурным рекордом, который должен был – обязан был! в ознаменование нового удивительного века – состояться не сегодня так завтра. Его нисколько не интересовало, о чем могли переписываться эти двое и почему нельзя передать письма обычной почтой – у взрослых всегда найдутся какие-то странные и скучные дела.
Удержаться от сравнения с «Искуплением» действительно очень сложно: конфликт у Макьюэна тоже выстроен вокруг, ребенка, который неправильно понимает отношения взрослых и фактически рушит их жизни некстати открытой «истиной». Сходно и то, что речь идет о девушке из обеспеченной семьи и мужчине более низкого происхождения – в те времена, когда это было все еще важно. Но едва ли не больше всего эти истории объединяет время действия – аномально жаркое лето, когда невозможно ничего делать, мысли плавятся в голове, а вместе с ними как будто плавятся, теряют значение и привычные правила. Истончаются границы сословий, забываются данные себе и другим обещания, и начинает казаться, что всё возможно – но ощущение длится ровно до тех пор, пока не спадет жара и все не вернутся к привычной жизни.
Хартли был одним из первых, кто сознательно использовал лето как метафору краткосрочности и хрупкости счастья, его неизбежной конечности. С окончанием лета закончилось не только детство героя – начинал угасать и старый мир, good old England, с крикетом, белыми костюмами, девятыми виконтами и школьниками, препирающимися по-французски и на вы. Сдается, что именно эта ностальгия по потерянной стране и сделала роман таким популярным на родине. Однако вполне справедливо, хоть так бывает и нечасто, что «подражатель» в итоге оказался успешнее: Макьюэн развил задумку Хартли, и его история вышла интереснее, динамичнее, драматичнее, она написана более свободно и с точки зрения языка. Герой Хартли оказывается в странной ловушке: он вроде бы вспоминает себя двенадцатилетнего и говорит от первого лица, но звучит слишком уж отстраненно, в его рассказе нет ни наивности ребенка, ни рефлексии взрослого. Слишком быстро становится понятно, что произойдет дальше, а обобщения оставлены слишком напоследок. Хартли не предлагает читателю даже такого – честно говоря, не бесспорного – искупления, которое выдумал Макьюэн. Лео просто возвращается в тот же городок, чтобы удостовериться, что настоящая жизнь осталась в прошлом, янтарно законсервированная в его – и общей национальной – памяти, где все иначе.
#БеспорядочнаяРецензия
Сегодня на повестке дня уникальный жанр: не очень известные экранизации не очень известных произведений не очень известного автора. Заманчиво, не правда ли? Две по цене одной. Я попала в эту странную секту именно через экранизацию, а потом как-то все закрутилось, одно за другое – даже друга просила книжку из Лондона привезти. Мой вам совет: не читайте ничего никогда, а то потом окажетесь непонятно где, еще не дай бог рассказывать об этом начнете. И не смотрите, на всякий случай.
Ладно, по порядку. Автора зовут Ник Хорнби, английский журналист, сценарист, дважды номинант «Оскара», писатель и объект моей нежной любви. Его героев объединяет принципиальное нежелание взрослеть, только застряли они не в питерпеновском детстве, а в возрасте лет двадцати, когда уже все можно, но еще допустимо быть придурковатым, тратить все свободное время на увлечения и считать все имеющееся время свободным. У самого Хорнби таких увлечений два: футбол и музыка, каждым из них он дорожит, расставаться не собирается, а потому и к героям относится с пониманием и симпатией. Мне у него особенно нравятся две темы. Первая: то, что у тебя голова круглосуточно занята ерундой, не означает, что ты не можешь быть приличным человеком. Вторая: это не ерунда! Хотя бы потому, что у тебя столько с этим связано.
Я вполне могла бы столь же нежно любить Хорнби за одну только «Футбольную горячку» – подробный и честный, как история болезни, рассказ, как он стал фанатом лондонского «Арсенала». Там очень точно описано, почему увлекаться футболом совершенно ненормально и почему это упоительно прекрасно. Must read, если нужно понять болельщика, не обязательно футбольного. Но сейчас не об этом.
Первый книгофильм, о котором давно уже чесались руки рассказать, – «Мой мальчик», самая известная, наверное, книга Хорнби, причем известная как раз благодаря экранизации с еще молодым Хью Грантом и совсем маленьким Николасом Холтом. Тридцатипятилетний Уилл Фримен, живет в свое удовольствие, ни в чем и ни в ком не нуждается, приятно и бессмысленно проводит время. Примерно до тех пор, пока на его пороге не появляется двенадцатилетний Маркус, который как раз очень нуждается – в ком-нибудь, кто отвлек бы его перманентно депрессующую маму от мыслей о самоубийстве. Маркус считает, что Уилл отлично подходит для этой роли, Уилл считает иначе, но у него явно не хватает энергии противостоять чему бы то ни было в жизни (просто представьте вечно растерянное лицо Хью Гранта). Как водится, обоим мальчикам придется свои непреложные убеждения пересмотреть.
При переносе на экран мелодрама превратилась в комедию, но это тот нечастый случай, когда изменения в сюжете пошли на пользу: в истории оставили самое важное и изящно убрали то, что отвлекало на себя неоправданно много внимания. Получилось смешное кино о том, что людям, для того, чтобы быть людьми, нужны близкие; что этим близким нужно прощать некоторые странности и глупости – хотя бы потому, что они прощают нам наши; что не так плохо иногда вести себя по-детски (даже если тебе тридцать пять) и не так страшно иногда брать на себя ответственность (даже если тебе двенадцать).
Ладно, по порядку. Автора зовут Ник Хорнби, английский журналист, сценарист, дважды номинант «Оскара», писатель и объект моей нежной любви. Его героев объединяет принципиальное нежелание взрослеть, только застряли они не в питерпеновском детстве, а в возрасте лет двадцати, когда уже все можно, но еще допустимо быть придурковатым, тратить все свободное время на увлечения и считать все имеющееся время свободным. У самого Хорнби таких увлечений два: футбол и музыка, каждым из них он дорожит, расставаться не собирается, а потому и к героям относится с пониманием и симпатией. Мне у него особенно нравятся две темы. Первая: то, что у тебя голова круглосуточно занята ерундой, не означает, что ты не можешь быть приличным человеком. Вторая: это не ерунда! Хотя бы потому, что у тебя столько с этим связано.
Я вполне могла бы столь же нежно любить Хорнби за одну только «Футбольную горячку» – подробный и честный, как история болезни, рассказ, как он стал фанатом лондонского «Арсенала». Там очень точно описано, почему увлекаться футболом совершенно ненормально и почему это упоительно прекрасно. Must read, если нужно понять болельщика, не обязательно футбольного. Но сейчас не об этом.
Первый книгофильм, о котором давно уже чесались руки рассказать, – «Мой мальчик», самая известная, наверное, книга Хорнби, причем известная как раз благодаря экранизации с еще молодым Хью Грантом и совсем маленьким Николасом Холтом. Тридцатипятилетний Уилл Фримен, живет в свое удовольствие, ни в чем и ни в ком не нуждается, приятно и бессмысленно проводит время. Примерно до тех пор, пока на его пороге не появляется двенадцатилетний Маркус, который как раз очень нуждается – в ком-нибудь, кто отвлек бы его перманентно депрессующую маму от мыслей о самоубийстве. Маркус считает, что Уилл отлично подходит для этой роли, Уилл считает иначе, но у него явно не хватает энергии противостоять чему бы то ни было в жизни (просто представьте вечно растерянное лицо Хью Гранта). Как водится, обоим мальчикам придется свои непреложные убеждения пересмотреть.
При переносе на экран мелодрама превратилась в комедию, но это тот нечастый случай, когда изменения в сюжете пошли на пользу: в истории оставили самое важное и изящно убрали то, что отвлекало на себя неоправданно много внимания. Получилось смешное кино о том, что людям, для того, чтобы быть людьми, нужны близкие; что этим близким нужно прощать некоторые странности и глупости – хотя бы потому, что они прощают нам наши; что не так плохо иногда вести себя по-детски (даже если тебе тридцать пять) и не так страшно иногда брать на себя ответственность (даже если тебе двенадцать).