«Обладать», Антония Байетт
Бывает такое, что практически с первой главы понимаешь, что книга тебе понравится; впереди еще много страниц, нельзя угадать не только, чем все закончится, но даже с чего все начнется, а ты уже чувствуешь, что это оно, будущее любимое, на полку поставить недалеко, чтобы не перекапывать весь шкаф, когда полезешь перечитывать. У меня примерно так было с романом Байетт. Он весьма объемен, слоист и не прозрачен, и это такое читательское удовольствие для читающих читателей, филологический, если можно так сказать, детектив.
Все начинается со случайно найденного между страниц книги письма, которое викторианский поэт Рандольф Генри Падуб написал неизвестной даме. Поиски адресата приводят к еще одному поэту, Кристабель Ла Мот, с которой, по всем сведениям, Падуб даже не был знаком. Исследователь творчества Падуба, не желая раньше времени привлекать внимания к своей находке, все-таки вынужден обратиться за помощью к исследовательнице творчества ла Мот – научная специализация такая специализированная. Так посмотреть: больше подходит для введения к диссертации, чем для завязки романа, но Байетт выстраивает вокруг этого весьма детективную историю, включающую подкуп, шантаж, преследование и даже тайное вскрытие могил. А все потому, что желание обладать – знанием, тайной, разгадкой тайны, человеком – может быть, самое сильное из всех человеческих устремлений.
Эта книга филологична в высшей степени: Байетт придумала двух совершенно разных поэтов, написала для каждого солидный корпус текстов, вызывающих желание залезть в Википедию и проверить, точно ли их никогда не существовало. Виртуозно стилизованы письма и дневники героев, разделенные столетием бесконечные разговоры о природе и сущности творчества. Времена и события напластовываются, повторяются и отражаются, герои девятнадцатого и двадцатого веков наступают друг другу на пятки, кружа по одним и тем же местам, оставляют тайники и сувениры. Вымышленные литературоведы, чтобы разобраться в себе, изучают преломление вымышленной реальности в произведениях вымышленных поэтов. Роман в романе в романе, и кое-что из этого еще в стихах – шкатулка с тремя двойными доньями и потайным зеркалом, постмодерн внутри постмодерна, который сам себя препарирует – весьма дотошно и не без иронии. Голова идет кругом, пожалуйста, только не останавливайтесь.
Разбираться в хитросплетениях и пересечениях сюжетов, собирать историю из оброненных фраз и как будто бы несвязанных событий ужасно интересно: Байетт превращает читателя в полноправного участника этого «расследования». Даже не полноправного, а наделенного особенными, расширенными правами, единственного, кто может приблизиться к разгадкам всех тайн – к тому «обладанию», которого вожделеют герои.
Ведь так хочется узнать о предмете своего интереса всё до мельчайших деталей, причем не важно, любимый это человек, любимый писатель или любимая работа. Кажется, если собрать по крупицам всю информацию – до последнего слова, вещи, буквы, ниточки, пылинки – узнать всю подноготную, залезть под кожу, можно получить абсолютную власть над предметом обожания. Понимать мотивы, предсказывать поступки – да что там, раскрыть тайны мироздания, постичь природу творчества. Вот только картинка, которая складывается из этих любовно собранных крупиц, букв и пылинок будет так же похожа на реальность, как паззл из пяти тысяч кусочков похож на фреску Микеланджело, послужившую оригиналом. Самое важное всегда ускользает, особенно если вглядываться слишком пристально и искать чересчур старательно. И потому желание обладать, может быть, самое бессмысленное из всех человеческих устремлений.
📖
«Когда она читала эти стихи, её не оставляло смутное впечатление, что она подслушивает чужую беседу, учтивую, и в то же время дышащую страстью.»
#БеспорядочнаяРецензия
Бывает такое, что практически с первой главы понимаешь, что книга тебе понравится; впереди еще много страниц, нельзя угадать не только, чем все закончится, но даже с чего все начнется, а ты уже чувствуешь, что это оно, будущее любимое, на полку поставить недалеко, чтобы не перекапывать весь шкаф, когда полезешь перечитывать. У меня примерно так было с романом Байетт. Он весьма объемен, слоист и не прозрачен, и это такое читательское удовольствие для читающих читателей, филологический, если можно так сказать, детектив.
Все начинается со случайно найденного между страниц книги письма, которое викторианский поэт Рандольф Генри Падуб написал неизвестной даме. Поиски адресата приводят к еще одному поэту, Кристабель Ла Мот, с которой, по всем сведениям, Падуб даже не был знаком. Исследователь творчества Падуба, не желая раньше времени привлекать внимания к своей находке, все-таки вынужден обратиться за помощью к исследовательнице творчества ла Мот – научная специализация такая специализированная. Так посмотреть: больше подходит для введения к диссертации, чем для завязки романа, но Байетт выстраивает вокруг этого весьма детективную историю, включающую подкуп, шантаж, преследование и даже тайное вскрытие могил. А все потому, что желание обладать – знанием, тайной, разгадкой тайны, человеком – может быть, самое сильное из всех человеческих устремлений.
Эта книга филологична в высшей степени: Байетт придумала двух совершенно разных поэтов, написала для каждого солидный корпус текстов, вызывающих желание залезть в Википедию и проверить, точно ли их никогда не существовало. Виртуозно стилизованы письма и дневники героев, разделенные столетием бесконечные разговоры о природе и сущности творчества. Времена и события напластовываются, повторяются и отражаются, герои девятнадцатого и двадцатого веков наступают друг другу на пятки, кружа по одним и тем же местам, оставляют тайники и сувениры. Вымышленные литературоведы, чтобы разобраться в себе, изучают преломление вымышленной реальности в произведениях вымышленных поэтов. Роман в романе в романе, и кое-что из этого еще в стихах – шкатулка с тремя двойными доньями и потайным зеркалом, постмодерн внутри постмодерна, который сам себя препарирует – весьма дотошно и не без иронии. Голова идет кругом, пожалуйста, только не останавливайтесь.
Разбираться в хитросплетениях и пересечениях сюжетов, собирать историю из оброненных фраз и как будто бы несвязанных событий ужасно интересно: Байетт превращает читателя в полноправного участника этого «расследования». Даже не полноправного, а наделенного особенными, расширенными правами, единственного, кто может приблизиться к разгадкам всех тайн – к тому «обладанию», которого вожделеют герои.
Ведь так хочется узнать о предмете своего интереса всё до мельчайших деталей, причем не важно, любимый это человек, любимый писатель или любимая работа. Кажется, если собрать по крупицам всю информацию – до последнего слова, вещи, буквы, ниточки, пылинки – узнать всю подноготную, залезть под кожу, можно получить абсолютную власть над предметом обожания. Понимать мотивы, предсказывать поступки – да что там, раскрыть тайны мироздания, постичь природу творчества. Вот только картинка, которая складывается из этих любовно собранных крупиц, букв и пылинок будет так же похожа на реальность, как паззл из пяти тысяч кусочков похож на фреску Микеланджело, послужившую оригиналом. Самое важное всегда ускользает, особенно если вглядываться слишком пристально и искать чересчур старательно. И потому желание обладать, может быть, самое бессмысленное из всех человеческих устремлений.
📖
«Когда она читала эти стихи, её не оставляло смутное впечатление, что она подслушивает чужую беседу, учтивую, и в то же время дышащую страстью.»
#БеспорядочнаяРецензия
«Циники», Анатолий Мариенгоф
Мариенгоф, конечно, в первую очередь поэт. Это чувствуется в выверенной цветистости образов, в ритмичности языка, в неожиданной точности очень странных сравнений. И больше всего – в том, до какой степени больно читать этот крошечный роман о любви и революции. Текст дробится микроскопическими главками, рассыпается нарочито упрощенными диалогами и хроникальными отбивками об ужасающем голоде в Поволжье, а потом разливается прекрасными лиричными описаниями: «С крыш прозрачными потоками стекает желтое солнце. Мне кажется, что я слышу его журчание в водосточных трубах». Мне тоже кажется, я тоже слышу, поэтому следующая за этим газетная цитата о родителях, которые убили своего ребенка вызывает почти физическое отвращение. О дивный новый мир, и в нем живут такие люди.
По Мариенгофу, первой жертвой революции становится мораль – исчезают границы дозволенного и недозволенного, разрушаются нравственные ориентиры. Но ведь на дворе уже не XIX век, чтобы всерьез волноваться о таких мелочах, так что нужно просто попробовать с максимальным комфортом устроиться в предложенных обстоятельствах. Цинично? Ну да. Эффективно? Вполне, хотя это не точно. Сытость и хоть сколько-нибудь налаженный быт важнее чувств-с, материальное торжествует над нематериальным – очень, вообще говоря, по-марксистски.
Вот только это ни черта не работает. Сидишь, как те обезьяны, закрыв руками глаза, уши и рот, а зло все равно так и лезет из всех щелей, и норовит вынуть якобы отсутствующую душу. И цинизм нисколько не защищает, а наоборот лишает последней опоры, убивая доброту, сострадание, любовь, любые проявления искренности. Изображающие циников и декадентов склонны забывать, что презирая все вокруг, очень сложно не начать презирать заодно и самого себя, а вот от этого налаженный быт вообще не помогает. Примерно об этом Мариенгоф и пишет, очень красиво, но очень жестоко. Он безжалостен к своим героям, так что их история трагична в самом классическом смысле слова – потому, что безвыходна.
📖
«Мы тоже поселились по соседству. Мы смотрим в щелочку чужого забора. Подслушиваем одним ухом. Но мы несравненно хуже. Когда соседи делали глупости – мы потирали руки; когда у них назревала трагедия – мы хихикали; когда они принялись за дело – нам стало скучно.»
Очень, кстати, интересное наблюдение: для пира во время чумы чума является обязательным условием.
#БеспорядочнаяРецензия
Мариенгоф, конечно, в первую очередь поэт. Это чувствуется в выверенной цветистости образов, в ритмичности языка, в неожиданной точности очень странных сравнений. И больше всего – в том, до какой степени больно читать этот крошечный роман о любви и революции. Текст дробится микроскопическими главками, рассыпается нарочито упрощенными диалогами и хроникальными отбивками об ужасающем голоде в Поволжье, а потом разливается прекрасными лиричными описаниями: «С крыш прозрачными потоками стекает желтое солнце. Мне кажется, что я слышу его журчание в водосточных трубах». Мне тоже кажется, я тоже слышу, поэтому следующая за этим газетная цитата о родителях, которые убили своего ребенка вызывает почти физическое отвращение. О дивный новый мир, и в нем живут такие люди.
По Мариенгофу, первой жертвой революции становится мораль – исчезают границы дозволенного и недозволенного, разрушаются нравственные ориентиры. Но ведь на дворе уже не XIX век, чтобы всерьез волноваться о таких мелочах, так что нужно просто попробовать с максимальным комфортом устроиться в предложенных обстоятельствах. Цинично? Ну да. Эффективно? Вполне, хотя это не точно. Сытость и хоть сколько-нибудь налаженный быт важнее чувств-с, материальное торжествует над нематериальным – очень, вообще говоря, по-марксистски.
Вот только это ни черта не работает. Сидишь, как те обезьяны, закрыв руками глаза, уши и рот, а зло все равно так и лезет из всех щелей, и норовит вынуть якобы отсутствующую душу. И цинизм нисколько не защищает, а наоборот лишает последней опоры, убивая доброту, сострадание, любовь, любые проявления искренности. Изображающие циников и декадентов склонны забывать, что презирая все вокруг, очень сложно не начать презирать заодно и самого себя, а вот от этого налаженный быт вообще не помогает. Примерно об этом Мариенгоф и пишет, очень красиво, но очень жестоко. Он безжалостен к своим героям, так что их история трагична в самом классическом смысле слова – потому, что безвыходна.
📖
«Мы тоже поселились по соседству. Мы смотрим в щелочку чужого забора. Подслушиваем одним ухом. Но мы несравненно хуже. Когда соседи делали глупости – мы потирали руки; когда у них назревала трагедия – мы хихикали; когда они принялись за дело – нам стало скучно.»
Очень, кстати, интересное наблюдение: для пира во время чумы чума является обязательным условием.
#БеспорядочнаяРецензия
«Опосредованно», Алексей Сальников
Сальников, конечно, в первую очередь поэт. Это чувствуется в выверенной цветистости образов, в ритмичности языка, в неожиданной точности очень странных сравнений. И больше всего – в том, что именно стихи в реальности «Опосредованно» оказываются сильнодействующим наркотиком. Не все, правда: некоторые благонадежные произведения вполне можно даже изучать в школе; но вот те, что называются «стишками» обладают галлюциногенным эффектом: наполняют жизнь красками, открывают новые измерения – и, само собой, вызывают привыкание.
Главная героиня Лена в юности как раз обнаруживает в себе опасный талант к сочинительству таких стишков. Тут (у меня) в голове начинает звучать душераздирающий саундтрек из «Реквиема по мечте», в воображении рисуются мрачные притоны, где наркоманы с глазами кроликов дрожащими руками переписывают Блока – классический путь саморазрушения. Но Сальников не по этой части. По большому счету, в его вселенной рифмованные слова опасны только потому, что за их распространение можно загреметь в тюрьму. Зависимость, конечно, тоже присутствует, но она выглядит вполне извинительной. Вероятно потому, что все много читающие знают, что чтение и в нашей вселенной наркотик, и зависимость бывает тяжелой, отнимает массу времени и денег и постоянно отправляет на поиски чего-нибудь пожестче, потому что обычное уже не вставляет. Так что эта завязка, кажется, нужна в основном для того, чтобы хорошо смотреться в аннотации. (Может быть еще для того, чтобы деликатно подвесить в воздухе вопрос о том, что еще и на каких основаниях могло бы законодательно запретить отечественное правительство, но есть вероятность, что это я добавила от себя.)
В общем, хардкорный криминальный триллер с Мандельштамом и музами ждать не стоит. Сальников – лирик, поэт, причем поэт быта: его живо и искренне интересует обыденность, в самых тривиальных ее проявлениях. Непарадная сторона реальности, обычная совершенно жизнь, наполненная смыслом без всякого смысла, сама по себе. Что-то вроде поленовского «Московского дворика»: немного покосившийся плетень, дорожка кривоватая с лужей, невнятное разнотравье, пасущиеся гуси – и благодать. То ли солнцем все так просвечено, то ли на зелени глаз отдыхает, то ли композиция хорошая – разбираться не особенно и хочется, просто есть в этом какая-то гармония, даже в кривоватости и луже.
У Сальникова вместо светотени слова, которые он заплетает виртуозно, вроде и не сложно, но так, что хочется переперечитывать. И какие-то новые измерения действительно открываются, хоть и в прозе. И даже в том, что в жизни все или почти все идет наперекосяк, видится особенное очарование. Из калейдоскопического множества мелких неурядиц и незначительных радостей, успехов и огорчений, встреч и потерь складывается, если приглядеться, на удивление счастливая жизнь, как из названий глав складывается стихотворение – опосредованно.
📖
«Текст настолько расходился с когда-либо читанным Леной до этого, что она, открыв рот для долгого слезного зевка, которые раз за разом приходили к ней во время предисловия, не сразу вспомнила сомкнуть челюсти.»
#БеспорядочнаяРецензия
Сальников, конечно, в первую очередь поэт. Это чувствуется в выверенной цветистости образов, в ритмичности языка, в неожиданной точности очень странных сравнений. И больше всего – в том, что именно стихи в реальности «Опосредованно» оказываются сильнодействующим наркотиком. Не все, правда: некоторые благонадежные произведения вполне можно даже изучать в школе; но вот те, что называются «стишками» обладают галлюциногенным эффектом: наполняют жизнь красками, открывают новые измерения – и, само собой, вызывают привыкание.
Главная героиня Лена в юности как раз обнаруживает в себе опасный талант к сочинительству таких стишков. Тут (у меня) в голове начинает звучать душераздирающий саундтрек из «Реквиема по мечте», в воображении рисуются мрачные притоны, где наркоманы с глазами кроликов дрожащими руками переписывают Блока – классический путь саморазрушения. Но Сальников не по этой части. По большому счету, в его вселенной рифмованные слова опасны только потому, что за их распространение можно загреметь в тюрьму. Зависимость, конечно, тоже присутствует, но она выглядит вполне извинительной. Вероятно потому, что все много читающие знают, что чтение и в нашей вселенной наркотик, и зависимость бывает тяжелой, отнимает массу времени и денег и постоянно отправляет на поиски чего-нибудь пожестче, потому что обычное уже не вставляет. Так что эта завязка, кажется, нужна в основном для того, чтобы хорошо смотреться в аннотации. (Может быть еще для того, чтобы деликатно подвесить в воздухе вопрос о том, что еще и на каких основаниях могло бы законодательно запретить отечественное правительство, но есть вероятность, что это я добавила от себя.)
В общем, хардкорный криминальный триллер с Мандельштамом и музами ждать не стоит. Сальников – лирик, поэт, причем поэт быта: его живо и искренне интересует обыденность, в самых тривиальных ее проявлениях. Непарадная сторона реальности, обычная совершенно жизнь, наполненная смыслом без всякого смысла, сама по себе. Что-то вроде поленовского «Московского дворика»: немного покосившийся плетень, дорожка кривоватая с лужей, невнятное разнотравье, пасущиеся гуси – и благодать. То ли солнцем все так просвечено, то ли на зелени глаз отдыхает, то ли композиция хорошая – разбираться не особенно и хочется, просто есть в этом какая-то гармония, даже в кривоватости и луже.
У Сальникова вместо светотени слова, которые он заплетает виртуозно, вроде и не сложно, но так, что хочется переперечитывать. И какие-то новые измерения действительно открываются, хоть и в прозе. И даже в том, что в жизни все или почти все идет наперекосяк, видится особенное очарование. Из калейдоскопического множества мелких неурядиц и незначительных радостей, успехов и огорчений, встреч и потерь складывается, если приглядеться, на удивление счастливая жизнь, как из названий глав складывается стихотворение – опосредованно.
📖
«Текст настолько расходился с когда-либо читанным Леной до этого, что она, открыв рот для долгого слезного зевка, которые раз за разом приходили к ней во время предисловия, не сразу вспомнила сомкнуть челюсти.»
#БеспорядочнаяРецензия
«Нормальные люди», Салли Руни
Бестселлер – это самовоспроизводящаяся система. Потому что бестселлер – это книга, которая хорошо продается, а хорошо продается то, на чем наклеен яркий стикер со словом «бестселлер». Интернет переполнен «Нормальными людьми»… хотя нет, это утверждение слишком сомнительно даже для настолько камерного телеграм-канала. Интернет переполнен Салли Руни, и все ее читают, кажется, в основном потому, что кто-то сказал, что это Сэлинджер миллениалов. А ведь даже не факт, что этот человек читал Руни. Или Сэлинджера. Но это и не важно. Все читают Руни, и я читаю тоже – я тоже часть системы. (Хотя я вообще-то убеждена, что Руни здорового человека должны звать Уэйн.)
Сэлинджер, вероятно, потому, что Руни очень молода (ей всего 29) и пишет про молодых. Только пока Сэлинджер сидел в окопе, Руни сидела в Фейсбуке, и это прям заметно. Сейчас же актуально анализировать всякое произведение не само по себе, а непременно в привязке к личности автора – ну вот, пожалуйста. Благополучная жизнь порождает благополучные переживания, и это вообще ни разу не плохо, а даже напротив очень прекрасно. Герои Руни мучаются, откровенно говоря, на ровном месте, но тут я с ними как раз заодно: мне тоже кажется, что мои переживания охренительно важны, и я всегда искренне удивляюсь, когда остальным они кажутся мелковатыми. Для меня это, знаете ли, вся жизнь. Вот это мироощущение – зацикленность на самом себе, которая одновременно и помогает, и мешает жить – Руни не только уловила, но и адекватно описала. Адекватно в прямом смысле слова – с соответствующим уровнем надрыва (умеренным) и выразительности (минимальным). Причем это именно фича, а не баг, потому что даже в интервью она выражается цветистее. Черт знает, выйдет ли из этого литература на века, но сериал, например, уже скоренько сняли, вполне приличный, так что пока самовоспроизведение работает отлично.
Главные герои, Марианна и Коннел, учатся в школе, поступают в университет, заканчивают университет, ищут свое место в жизни, ищут себя и любят друг друга. Физически, что им, в целом, понятно, и духовно, что понять сложнее. Прямо как в статусе из соцсетей. «Нормальные люди» как раз и пытаются это «все сложно» расшифровать, и лично мне (раз уж мы всё обо мне) тут интересно вот что. С одной стороны, герои Руни узнаваемо современны, суперсовременны. Учитывая, как стремительно меняется жизнь, это срез не поколения даже, а какой-то его сиюминутной разновидности. И это как минимум любопытно, если не с литературной, то с социологической точки зрения.
С другой, когда я вижу рассуждения «хотите лучше понимать миллениалов, почитайте…», мне хочется ответить «ну камон» (прям так в экран и ответить, да). Герои Руни находятся на грани взросления, которая в последнее время действительно отодвинулась (см. выше про благополучные времена). Они хотят и боятся свободы, хотят и боятся ответственности. Они уже усвоили, как важно говорить о своих чувствах, но говорить не научились, стесняются, причем и окружающих, и самих себя. Они могли бы понимать друг друга с полуслова, но отказываются понимать самые обычные, полные, слова. Они твердят, как безразличны им чужие мнения, и внимательно ловят отголоски этих мнений, из которых как будто бы состоит желанная «нормальность», про которую никто ничего не знает, хотя все делают вид. Так вот все эти грабли были обильно понакладены вдоль всей мировой литературы, и все поколения, от Z до A, наверное, по ним исправно маршировали, в меняющихся декорациях. То есть исследование как бы показало, что миллениалы не просто тоже люди, но те же люди. Не знаю как вам, а мне эта мысль кажется приятной и успокоительной.
«Счастье – это когда тебя понимают», – согласились миллениалы. И добавили: «Если ты не прикладываешь сознательных усилий к тому, чтобы быть несчастным».
#БеспорядочнаяРецензия в этот раз очень беспорядочна
Бестселлер – это самовоспроизводящаяся система. Потому что бестселлер – это книга, которая хорошо продается, а хорошо продается то, на чем наклеен яркий стикер со словом «бестселлер». Интернет переполнен «Нормальными людьми»… хотя нет, это утверждение слишком сомнительно даже для настолько камерного телеграм-канала. Интернет переполнен Салли Руни, и все ее читают, кажется, в основном потому, что кто-то сказал, что это Сэлинджер миллениалов. А ведь даже не факт, что этот человек читал Руни. Или Сэлинджера. Но это и не важно. Все читают Руни, и я читаю тоже – я тоже часть системы. (Хотя я вообще-то убеждена, что Руни здорового человека должны звать Уэйн.)
Сэлинджер, вероятно, потому, что Руни очень молода (ей всего 29) и пишет про молодых. Только пока Сэлинджер сидел в окопе, Руни сидела в Фейсбуке, и это прям заметно. Сейчас же актуально анализировать всякое произведение не само по себе, а непременно в привязке к личности автора – ну вот, пожалуйста. Благополучная жизнь порождает благополучные переживания, и это вообще ни разу не плохо, а даже напротив очень прекрасно. Герои Руни мучаются, откровенно говоря, на ровном месте, но тут я с ними как раз заодно: мне тоже кажется, что мои переживания охренительно важны, и я всегда искренне удивляюсь, когда остальным они кажутся мелковатыми. Для меня это, знаете ли, вся жизнь. Вот это мироощущение – зацикленность на самом себе, которая одновременно и помогает, и мешает жить – Руни не только уловила, но и адекватно описала. Адекватно в прямом смысле слова – с соответствующим уровнем надрыва (умеренным) и выразительности (минимальным). Причем это именно фича, а не баг, потому что даже в интервью она выражается цветистее. Черт знает, выйдет ли из этого литература на века, но сериал, например, уже скоренько сняли, вполне приличный, так что пока самовоспроизведение работает отлично.
Главные герои, Марианна и Коннел, учатся в школе, поступают в университет, заканчивают университет, ищут свое место в жизни, ищут себя и любят друг друга. Физически, что им, в целом, понятно, и духовно, что понять сложнее. Прямо как в статусе из соцсетей. «Нормальные люди» как раз и пытаются это «все сложно» расшифровать, и лично мне (раз уж мы всё обо мне) тут интересно вот что. С одной стороны, герои Руни узнаваемо современны, суперсовременны. Учитывая, как стремительно меняется жизнь, это срез не поколения даже, а какой-то его сиюминутной разновидности. И это как минимум любопытно, если не с литературной, то с социологической точки зрения.
С другой, когда я вижу рассуждения «хотите лучше понимать миллениалов, почитайте…», мне хочется ответить «ну камон» (прям так в экран и ответить, да). Герои Руни находятся на грани взросления, которая в последнее время действительно отодвинулась (см. выше про благополучные времена). Они хотят и боятся свободы, хотят и боятся ответственности. Они уже усвоили, как важно говорить о своих чувствах, но говорить не научились, стесняются, причем и окружающих, и самих себя. Они могли бы понимать друг друга с полуслова, но отказываются понимать самые обычные, полные, слова. Они твердят, как безразличны им чужие мнения, и внимательно ловят отголоски этих мнений, из которых как будто бы состоит желанная «нормальность», про которую никто ничего не знает, хотя все делают вид. Так вот все эти грабли были обильно понакладены вдоль всей мировой литературы, и все поколения, от Z до A, наверное, по ним исправно маршировали, в меняющихся декорациях. То есть исследование как бы показало, что миллениалы не просто тоже люди, но те же люди. Не знаю как вам, а мне эта мысль кажется приятной и успокоительной.
«Счастье – это когда тебя понимают», – согласились миллениалы. И добавили: «Если ты не прикладываешь сознательных усилий к тому, чтобы быть несчастным».
#БеспорядочнаяРецензия в этот раз очень беспорядочна
А давайте сделаем вид, что самая актуальная новость - это лето? ☀
«Посредник», Лесли Поулс Хартли
Вы, возможно, даже не знаете такой книги (я узнала совершенно случайно), а это тем временем классика английской литературы, причем до такой степени классическая, что именно этим романом вдохновлялся Иен Макьюэн, когда писал свое не в пример более знаменитое «Искупление». Первая фраза «Посредника» и вовсе считается одной из самых известных во всей англоязычной литературе: «Прошлое — это другая страна: там все иначе».
Иначе – потому что действие разворачивается в 1900 году, на рубеже веков, когда всё бурлило ожиданием неминуемого счастья, грядущих необычайных перемен и дивного нового мира. Лео Колстон, герой романа, вспоминает это время пятьдесят лет спустя, пережив две Мировые войны, жестоко разочаровавшись и в своих радужных ожиданиях, и в себе самом.
Иначе – потому что память выкидывает фортели, стирает важное, подкидывая вместо этого разрозненные детали, из которых никак не собрать целую картину. А Лео еще и специально старался забыть лето, когда его жизнь полностью изменилась. Найденный на чердаке дневник оживляет воспоминания: приглашение школьного приятеля погостить в его прекрасном доме; его старшая сестра, очень красивая девушка, которая очаровала Лео и превратила в своего пажа; молодой фермер из соседней деревни, который попросил передать ей письмо. Тем летом было необычайно жарко, и все мысли Лео были поглощены температурным рекордом, который должен был – обязан был! в ознаменование нового удивительного века – состояться не сегодня так завтра. Его нисколько не интересовало, о чем могли переписываться эти двое и почему нельзя передать письма обычной почтой – у взрослых всегда найдутся какие-то странные и скучные дела.
Удержаться от сравнения с «Искуплением» действительно очень сложно: конфликт у Макьюэна тоже выстроен вокруг, ребенка, который неправильно понимает отношения взрослых и фактически рушит их жизни некстати открытой «истиной». Сходно и то, что речь идет о девушке из обеспеченной семьи и мужчине более низкого происхождения – в те времена, когда это было все еще важно. Но едва ли не больше всего эти истории объединяет время действия – аномально жаркое лето, когда невозможно ничего делать, мысли плавятся в голове, а вместе с ними как будто плавятся, теряют значение и привычные правила. Истончаются границы сословий, забываются данные себе и другим обещания, и начинает казаться, что всё возможно – но ощущение длится ровно до тех пор, пока не спадет жара и все не вернутся к привычной жизни.
Хартли был одним из первых, кто сознательно использовал лето как метафору краткосрочности и хрупкости счастья, его неизбежной конечности. С окончанием лета закончилось не только детство героя – начинал угасать и старый мир, good old England, с крикетом, белыми костюмами, девятыми виконтами и школьниками, препирающимися по-французски и на вы. Сдается, что именно эта ностальгия по потерянной стране и сделала роман таким популярным на родине. Однако вполне справедливо, хоть так бывает и нечасто, что «подражатель» в итоге оказался успешнее: Макьюэн развил задумку Хартли, и его история вышла интереснее, динамичнее, драматичнее, она написана более свободно и с точки зрения языка. Герой Хартли оказывается в странной ловушке: он вроде бы вспоминает себя двенадцатилетнего и говорит от первого лица, но звучит слишком уж отстраненно, в его рассказе нет ни наивности ребенка, ни рефлексии взрослого. Слишком быстро становится понятно, что произойдет дальше, а обобщения оставлены слишком напоследок. Хартли не предлагает читателю даже такого – честно говоря, не бесспорного – искупления, которое выдумал Макьюэн. Лео просто возвращается в тот же городок, чтобы удостовериться, что настоящая жизнь осталась в прошлом, янтарно законсервированная в его – и общей национальной – памяти, где все иначе.
#БеспорядочнаяРецензия
«Посредник», Лесли Поулс Хартли
Вы, возможно, даже не знаете такой книги (я узнала совершенно случайно), а это тем временем классика английской литературы, причем до такой степени классическая, что именно этим романом вдохновлялся Иен Макьюэн, когда писал свое не в пример более знаменитое «Искупление». Первая фраза «Посредника» и вовсе считается одной из самых известных во всей англоязычной литературе: «Прошлое — это другая страна: там все иначе».
Иначе – потому что действие разворачивается в 1900 году, на рубеже веков, когда всё бурлило ожиданием неминуемого счастья, грядущих необычайных перемен и дивного нового мира. Лео Колстон, герой романа, вспоминает это время пятьдесят лет спустя, пережив две Мировые войны, жестоко разочаровавшись и в своих радужных ожиданиях, и в себе самом.
Иначе – потому что память выкидывает фортели, стирает важное, подкидывая вместо этого разрозненные детали, из которых никак не собрать целую картину. А Лео еще и специально старался забыть лето, когда его жизнь полностью изменилась. Найденный на чердаке дневник оживляет воспоминания: приглашение школьного приятеля погостить в его прекрасном доме; его старшая сестра, очень красивая девушка, которая очаровала Лео и превратила в своего пажа; молодой фермер из соседней деревни, который попросил передать ей письмо. Тем летом было необычайно жарко, и все мысли Лео были поглощены температурным рекордом, который должен был – обязан был! в ознаменование нового удивительного века – состояться не сегодня так завтра. Его нисколько не интересовало, о чем могли переписываться эти двое и почему нельзя передать письма обычной почтой – у взрослых всегда найдутся какие-то странные и скучные дела.
Удержаться от сравнения с «Искуплением» действительно очень сложно: конфликт у Макьюэна тоже выстроен вокруг, ребенка, который неправильно понимает отношения взрослых и фактически рушит их жизни некстати открытой «истиной». Сходно и то, что речь идет о девушке из обеспеченной семьи и мужчине более низкого происхождения – в те времена, когда это было все еще важно. Но едва ли не больше всего эти истории объединяет время действия – аномально жаркое лето, когда невозможно ничего делать, мысли плавятся в голове, а вместе с ними как будто плавятся, теряют значение и привычные правила. Истончаются границы сословий, забываются данные себе и другим обещания, и начинает казаться, что всё возможно – но ощущение длится ровно до тех пор, пока не спадет жара и все не вернутся к привычной жизни.
Хартли был одним из первых, кто сознательно использовал лето как метафору краткосрочности и хрупкости счастья, его неизбежной конечности. С окончанием лета закончилось не только детство героя – начинал угасать и старый мир, good old England, с крикетом, белыми костюмами, девятыми виконтами и школьниками, препирающимися по-французски и на вы. Сдается, что именно эта ностальгия по потерянной стране и сделала роман таким популярным на родине. Однако вполне справедливо, хоть так бывает и нечасто, что «подражатель» в итоге оказался успешнее: Макьюэн развил задумку Хартли, и его история вышла интереснее, динамичнее, драматичнее, она написана более свободно и с точки зрения языка. Герой Хартли оказывается в странной ловушке: он вроде бы вспоминает себя двенадцатилетнего и говорит от первого лица, но звучит слишком уж отстраненно, в его рассказе нет ни наивности ребенка, ни рефлексии взрослого. Слишком быстро становится понятно, что произойдет дальше, а обобщения оставлены слишком напоследок. Хартли не предлагает читателю даже такого – честно говоря, не бесспорного – искупления, которое выдумал Макьюэн. Лео просто возвращается в тот же городок, чтобы удостовериться, что настоящая жизнь осталась в прошлом, янтарно законсервированная в его – и общей национальной – памяти, где все иначе.
#БеспорядочнаяРецензия
Сегодня на повестке дня уникальный жанр: не очень известные экранизации не очень известных произведений не очень известного автора. Заманчиво, не правда ли? Две по цене одной. Я попала в эту странную секту именно через экранизацию, а потом как-то все закрутилось, одно за другое – даже друга просила книжку из Лондона привезти. Мой вам совет: не читайте ничего никогда, а то потом окажетесь непонятно где, еще не дай бог рассказывать об этом начнете. И не смотрите, на всякий случай.
Ладно, по порядку. Автора зовут Ник Хорнби, английский журналист, сценарист, дважды номинант «Оскара», писатель и объект моей нежной любви. Его героев объединяет принципиальное нежелание взрослеть, только застряли они не в питерпеновском детстве, а в возрасте лет двадцати, когда уже все можно, но еще допустимо быть придурковатым, тратить все свободное время на увлечения и считать все имеющееся время свободным. У самого Хорнби таких увлечений два: футбол и музыка, каждым из них он дорожит, расставаться не собирается, а потому и к героям относится с пониманием и симпатией. Мне у него особенно нравятся две темы. Первая: то, что у тебя голова круглосуточно занята ерундой, не означает, что ты не можешь быть приличным человеком. Вторая: это не ерунда! Хотя бы потому, что у тебя столько с этим связано.
Я вполне могла бы столь же нежно любить Хорнби за одну только «Футбольную горячку» – подробный и честный, как история болезни, рассказ, как он стал фанатом лондонского «Арсенала». Там очень точно описано, почему увлекаться футболом совершенно ненормально и почему это упоительно прекрасно. Must read, если нужно понять болельщика, не обязательно футбольного. Но сейчас не об этом.
Первый книгофильм, о котором давно уже чесались руки рассказать, – «Мой мальчик», самая известная, наверное, книга Хорнби, причем известная как раз благодаря экранизации с еще молодым Хью Грантом и совсем маленьким Николасом Холтом. Тридцатипятилетний Уилл Фримен, живет в свое удовольствие, ни в чем и ни в ком не нуждается, приятно и бессмысленно проводит время. Примерно до тех пор, пока на его пороге не появляется двенадцатилетний Маркус, который как раз очень нуждается – в ком-нибудь, кто отвлек бы его перманентно депрессующую маму от мыслей о самоубийстве. Маркус считает, что Уилл отлично подходит для этой роли, Уилл считает иначе, но у него явно не хватает энергии противостоять чему бы то ни было в жизни (просто представьте вечно растерянное лицо Хью Гранта). Как водится, обоим мальчикам придется свои непреложные убеждения пересмотреть.
При переносе на экран мелодрама превратилась в комедию, но это тот нечастый случай, когда изменения в сюжете пошли на пользу: в истории оставили самое важное и изящно убрали то, что отвлекало на себя неоправданно много внимания. Получилось смешное кино о том, что людям, для того, чтобы быть людьми, нужны близкие; что этим близким нужно прощать некоторые странности и глупости – хотя бы потому, что они прощают нам наши; что не так плохо иногда вести себя по-детски (даже если тебе тридцать пять) и не так страшно иногда брать на себя ответственность (даже если тебе двенадцать).
Ладно, по порядку. Автора зовут Ник Хорнби, английский журналист, сценарист, дважды номинант «Оскара», писатель и объект моей нежной любви. Его героев объединяет принципиальное нежелание взрослеть, только застряли они не в питерпеновском детстве, а в возрасте лет двадцати, когда уже все можно, но еще допустимо быть придурковатым, тратить все свободное время на увлечения и считать все имеющееся время свободным. У самого Хорнби таких увлечений два: футбол и музыка, каждым из них он дорожит, расставаться не собирается, а потому и к героям относится с пониманием и симпатией. Мне у него особенно нравятся две темы. Первая: то, что у тебя голова круглосуточно занята ерундой, не означает, что ты не можешь быть приличным человеком. Вторая: это не ерунда! Хотя бы потому, что у тебя столько с этим связано.
Я вполне могла бы столь же нежно любить Хорнби за одну только «Футбольную горячку» – подробный и честный, как история болезни, рассказ, как он стал фанатом лондонского «Арсенала». Там очень точно описано, почему увлекаться футболом совершенно ненормально и почему это упоительно прекрасно. Must read, если нужно понять болельщика, не обязательно футбольного. Но сейчас не об этом.
Первый книгофильм, о котором давно уже чесались руки рассказать, – «Мой мальчик», самая известная, наверное, книга Хорнби, причем известная как раз благодаря экранизации с еще молодым Хью Грантом и совсем маленьким Николасом Холтом. Тридцатипятилетний Уилл Фримен, живет в свое удовольствие, ни в чем и ни в ком не нуждается, приятно и бессмысленно проводит время. Примерно до тех пор, пока на его пороге не появляется двенадцатилетний Маркус, который как раз очень нуждается – в ком-нибудь, кто отвлек бы его перманентно депрессующую маму от мыслей о самоубийстве. Маркус считает, что Уилл отлично подходит для этой роли, Уилл считает иначе, но у него явно не хватает энергии противостоять чему бы то ни было в жизни (просто представьте вечно растерянное лицо Хью Гранта). Как водится, обоим мальчикам придется свои непреложные убеждения пересмотреть.
При переносе на экран мелодрама превратилась в комедию, но это тот нечастый случай, когда изменения в сюжете пошли на пользу: в истории оставили самое важное и изящно убрали то, что отвлекало на себя неоправданно много внимания. Получилось смешное кино о том, что людям, для того, чтобы быть людьми, нужны близкие; что этим близким нужно прощать некоторые странности и глупости – хотя бы потому, что они прощают нам наши; что не так плохо иногда вести себя по-детски (даже если тебе тридцать пять) и не так страшно иногда брать на себя ответственность (даже если тебе двенадцать).
Второй книгофильм называется «Голая Джульетта», но нужно сразу предупредить, что там нет никого голого и вообще нет Джульетты. Это название альбома рок-музыканта Такера Кроу, который был популярен лет двадцать назад, а потом загадочно исчез. Дункану, оголтелому фанату Кроу, присылают запись этого нового неизвестного альбома. Дунакн впадает в эйфорию. Девушка Дункана Энни его радости не разделяет и оставляет на фанатском форуме подробный комментарий, после чего ей приходит письмо от самого бесследно пропавшего Кроу.
Дальше будет много разговоров о загубленной жизни (загубить которую можно множеством способов), и об упущенных возможностях, и о том, что никогда не поздно попробовать еще раз. И о том, что автор не может постичь истинного смысла своих произведений. И о том, что творчеству необходимо страдание (но это не точно). И о том, что рок-звезды – форменные мудаки, но их оголтелые фанаты могут быть еще большими мудаками. Там вообще много забавного. И трогательного. Это как раз классическое #книгалучше, и именно потому, что там всего побольше, пофактурнее и поразвернутее. Но фильм тоже неплох: вполне динамичный для такого количества разговоров, смешной и с симпатичными актерскими работами – из Итана Хоука, например, вышла отличная престарелая рок-звезда.
#БеспорядочнаяЭкранизация
Дальше будет много разговоров о загубленной жизни (загубить которую можно множеством способов), и об упущенных возможностях, и о том, что никогда не поздно попробовать еще раз. И о том, что автор не может постичь истинного смысла своих произведений. И о том, что творчеству необходимо страдание (но это не точно). И о том, что рок-звезды – форменные мудаки, но их оголтелые фанаты могут быть еще большими мудаками. Там вообще много забавного. И трогательного. Это как раз классическое #книгалучше, и именно потому, что там всего побольше, пофактурнее и поразвернутее. Но фильм тоже неплох: вполне динамичный для такого количества разговоров, смешной и с симпатичными актерскими работами – из Итана Хоука, например, вышла отличная престарелая рок-звезда.
#БеспорядочнаяЭкранизация
«Первому игроку приготовиться», Эрнест Клайн
А вот кстати, продолжая тему подростковых увлечений во взрослом возрасте. Эрнест Клайн обожает компьютерные игры и американскую поп-культуру 80-х, на которые пришлась его молодость, и ухитрился совместить эти обожания в одной книге. По версии Клайна, в 2040 году Америка переживает жесточайший энергетический кризис, страдает от перенаселения, безработицы и социального расслоения. Единственная отдушина – программа виртуальной реальности с говорящим названием «Оазис», доступная бесплатно каждому, у кого есть компьютер с выходом в Интернет. Там можно общаться, развлекаться, получать образование, там практически живет главный герой Уэйд (aka Парсифаль) – а вместе с ним почти все человечество.
Казалось бы, кому тут может быть дело до мхом заросших 80-х? А дело есть, потому что покойный создатель «Оазиса» Джеймс Холлидей вместо завещания оставил хитровыдуманный квест, победителю которого достанется многомиллиардная империя и – при таких исходных данных – практически власть над миром. Всем известно, что Холлидей фанател от поп-культуры 80-х, на которые пришлась его молодость, и подсказки нужно искать именно там, вот только квест настолько хитровыдуман, что за пять лет, прошедшие с момента его смерти, никто не приблизился к ответу даже на первый из его вопросов.
Этот сеттинг Клайн умудрился разжевать страниц на сорок и обильно наполнить деталями, которые больше никогда и никому не пригодятся. Скорее всего, это должна быть стилизация под нулевой уровень игры, с описанием миссии и правилами, но зачем читать столько правил, если играть все равно не тебе? Бежать нужно, там по ходу разберемся! А разбираться есть с чем – может, Клайн и не очень хороший стилист, но выдумщик изрядный, и огородов нагородил не на одну книгу, так что когда Парсифаль находит-таки первый ключ, дело стремительно идет на лад. Дальше будет много экшена, много отсылок к старому кино, много любви к аркадным автоматам и ламповым компьютерам, коварное и мелочное зло, распускающее виртуальные щупальца аж до реальности, и правда, которая неизбежно побеждает – потому что в ней сила. В общем, все, что нужно, чтобы с интересом провести за чтением несколько вечеров (или один, переходящий в ночь и утро, – тоже вполне вариант).
Спилберг снял по мотивам романа очень симпатичное кино (заменив, правда, большинство хитровыдумок движем и спецэффектами – вот кто знает, что бежать нужно!) и во главу угла вынес идею о том, что реальность важнее сколь угодно классных симуляций, потому что только она – ну, вы понимаете – реальна. Я бы после прочтения и просмотра добавила: человек, который искренне любит то, что делает, практически обречен на успех, потому что эта любовь заразительна. В этом причина популярности придуманного Холлидеем «Оазиса», в этом же причина популярности Клайна. Я в приступе вдохновения уже пересмотрела половину фильмографии активно склоняемого в романе Джона Хьюза и подумываю, не начать ли играть в компьютерные игры.
#БеспорядочнаяРецензия
А вот кстати, продолжая тему подростковых увлечений во взрослом возрасте. Эрнест Клайн обожает компьютерные игры и американскую поп-культуру 80-х, на которые пришлась его молодость, и ухитрился совместить эти обожания в одной книге. По версии Клайна, в 2040 году Америка переживает жесточайший энергетический кризис, страдает от перенаселения, безработицы и социального расслоения. Единственная отдушина – программа виртуальной реальности с говорящим названием «Оазис», доступная бесплатно каждому, у кого есть компьютер с выходом в Интернет. Там можно общаться, развлекаться, получать образование, там практически живет главный герой Уэйд (aka Парсифаль) – а вместе с ним почти все человечество.
Казалось бы, кому тут может быть дело до мхом заросших 80-х? А дело есть, потому что покойный создатель «Оазиса» Джеймс Холлидей вместо завещания оставил хитровыдуманный квест, победителю которого достанется многомиллиардная империя и – при таких исходных данных – практически власть над миром. Всем известно, что Холлидей фанател от поп-культуры 80-х, на которые пришлась его молодость, и подсказки нужно искать именно там, вот только квест настолько хитровыдуман, что за пять лет, прошедшие с момента его смерти, никто не приблизился к ответу даже на первый из его вопросов.
Этот сеттинг Клайн умудрился разжевать страниц на сорок и обильно наполнить деталями, которые больше никогда и никому не пригодятся. Скорее всего, это должна быть стилизация под нулевой уровень игры, с описанием миссии и правилами, но зачем читать столько правил, если играть все равно не тебе? Бежать нужно, там по ходу разберемся! А разбираться есть с чем – может, Клайн и не очень хороший стилист, но выдумщик изрядный, и огородов нагородил не на одну книгу, так что когда Парсифаль находит-таки первый ключ, дело стремительно идет на лад. Дальше будет много экшена, много отсылок к старому кино, много любви к аркадным автоматам и ламповым компьютерам, коварное и мелочное зло, распускающее виртуальные щупальца аж до реальности, и правда, которая неизбежно побеждает – потому что в ней сила. В общем, все, что нужно, чтобы с интересом провести за чтением несколько вечеров (или один, переходящий в ночь и утро, – тоже вполне вариант).
Спилберг снял по мотивам романа очень симпатичное кино (заменив, правда, большинство хитровыдумок движем и спецэффектами – вот кто знает, что бежать нужно!) и во главу угла вынес идею о том, что реальность важнее сколь угодно классных симуляций, потому что только она – ну, вы понимаете – реальна. Я бы после прочтения и просмотра добавила: человек, который искренне любит то, что делает, практически обречен на успех, потому что эта любовь заразительна. В этом причина популярности придуманного Холлидеем «Оазиса», в этом же причина популярности Клайна. Я в приступе вдохновения уже пересмотрела половину фильмографии активно склоняемого в романе Джона Хьюза и подумываю, не начать ли играть в компьютерные игры.
#БеспорядочнаяРецензия
«Волхв», Джон Фаулз
Не думала, что когда-нибудь скажу это, но возможны случаи, когда отсылок к Шекспиру слишком много. Когда герой на одной странице сравнивает себя с Фердинандом из «Бури», Яго и Мальволио, это может показаться некоторым излишеством даже самому Шекспиру. Фаулз в «Волхве» обыграл такое непомерное количество литературных и мифологических сюжетов, что моего уровня читательской подготовки не хватило, чтобы уберечься от временами накатывающей интеллектуальной тошноты.
Герой романа, Николас Эрфе, приезжает преподавать английский в школу на крохотном греческом острове и, прогуливаясь по окрестностям, обнаруживает загадочную виллу, в которой обитает загадочный и очень эксцентричный миллионер, мистер Коничс. Николас получает приглашение бывать на вилле по выходным, знакомится с ее немногочисленными, но тоже очень загадочными обитателями, и оказывается вовлеченным в какое-то странное действо: то ли в интерактивную театральную постановку, в которой у всех, кроме него, есть заранее прописанные роли, то ли в ради него задуманный психологический эксперимент.
Звучит заманчиво, но у Фаулза оказался неприятно тяжеловесный стиль, какое-то пудовое многословие, совершенно не соответствующее тому накалу страстей, который, по его словам, испытывает герой. Определяющее свойство Николаса – пресыщенность, усталость от жизни и от чувств (по классике, в возрасте двадцати шести лет), накладывает слишком сильный отпечаток на его рассказ о быстротечном греческом лете: оно кажется бесконечным. Как и рассуждения героев о божественном. Мистер Кончис открыто называет свои интерлюдии «игрой в бога», и много рассказывает о предопределенности, намеренной слепоте и принципиальной аморальности высших сил, буде таковые существуют.
В ходе эксперимента Николас проживает все стадии отношения человечества с богами: от языческого поклонения стихиям, через строгие средневековые запреты и рационалистические сомнения Нового времени, к современному пониманию свободной воли, которая позволяет самостоятельно определять не только границы дозволенного, но и меру своей ответственности. В предисловии Фаулз говорит, что фамилия Эрфе происходит от искаженного Earth, как бы намекая, что мыслить масштабами человечества было бы как раз весьма желательно. Но все аллюзии мистера Кончиса, его таинственная таинственность, заставляющая видеть подвох даже в самых простых вещах, искать отсутствующую черную кошку в черной комнате, в какой-то момент уже не столько интригуют, сколько раздражают.
Может быть, это тоже часть Замысла, и Фаулз хотел таким образом показать нашу общую усталость от божественного произвола. Но получилось какое-то извращенное (на мой вкус) развитие идеи Ницше о том, что Бог умер, и это мы его убили: Бог еще жив, пристрелите его кто-нибудь, и поживее.
#БеспорядочнаяРецензия
Не думала, что когда-нибудь скажу это, но возможны случаи, когда отсылок к Шекспиру слишком много. Когда герой на одной странице сравнивает себя с Фердинандом из «Бури», Яго и Мальволио, это может показаться некоторым излишеством даже самому Шекспиру. Фаулз в «Волхве» обыграл такое непомерное количество литературных и мифологических сюжетов, что моего уровня читательской подготовки не хватило, чтобы уберечься от временами накатывающей интеллектуальной тошноты.
Герой романа, Николас Эрфе, приезжает преподавать английский в школу на крохотном греческом острове и, прогуливаясь по окрестностям, обнаруживает загадочную виллу, в которой обитает загадочный и очень эксцентричный миллионер, мистер Коничс. Николас получает приглашение бывать на вилле по выходным, знакомится с ее немногочисленными, но тоже очень загадочными обитателями, и оказывается вовлеченным в какое-то странное действо: то ли в интерактивную театральную постановку, в которой у всех, кроме него, есть заранее прописанные роли, то ли в ради него задуманный психологический эксперимент.
Звучит заманчиво, но у Фаулза оказался неприятно тяжеловесный стиль, какое-то пудовое многословие, совершенно не соответствующее тому накалу страстей, который, по его словам, испытывает герой. Определяющее свойство Николаса – пресыщенность, усталость от жизни и от чувств (по классике, в возрасте двадцати шести лет), накладывает слишком сильный отпечаток на его рассказ о быстротечном греческом лете: оно кажется бесконечным. Как и рассуждения героев о божественном. Мистер Кончис открыто называет свои интерлюдии «игрой в бога», и много рассказывает о предопределенности, намеренной слепоте и принципиальной аморальности высших сил, буде таковые существуют.
В ходе эксперимента Николас проживает все стадии отношения человечества с богами: от языческого поклонения стихиям, через строгие средневековые запреты и рационалистические сомнения Нового времени, к современному пониманию свободной воли, которая позволяет самостоятельно определять не только границы дозволенного, но и меру своей ответственности. В предисловии Фаулз говорит, что фамилия Эрфе происходит от искаженного Earth, как бы намекая, что мыслить масштабами человечества было бы как раз весьма желательно. Но все аллюзии мистера Кончиса, его таинственная таинственность, заставляющая видеть подвох даже в самых простых вещах, искать отсутствующую черную кошку в черной комнате, в какой-то момент уже не столько интригуют, сколько раздражают.
Может быть, это тоже часть Замысла, и Фаулз хотел таким образом показать нашу общую усталость от божественного произвола. Но получилось какое-то извращенное (на мой вкус) развитие идеи Ницше о том, что Бог умер, и это мы его убили: Бог еще жив, пристрелите его кто-нибудь, и поживее.
#БеспорядочнаяРецензия
Чтобы спастись от Шекспира и экспериментов над людьми, я решила почитать что-нибудь принципиально попроще, и вытянула счастливый билет – книжки норвежской писательницы Марии Парр, «Вафельное сердце» и «Вратарь и море». Про двух друзей, Лену и Трилле, живущих в небольшом поселке со смешным названием Щепки-Матильды. В первой книге им по девять лет, во второй – по двенадцать. Потенциальным читателям должно быть примерно столько же, судя по маркировке «Для младшего и среднего школьного возраста». Я прочитала электронные версии, купила себе бумажные, чтобы дома лежали, с картинками, и надеюсь, что Парр еще что-нибудь напишет про эту парочку.
Парр называют новой Линдгрен, конечно же (женщина с севера, которая пишет про детей и для детей), но мне эти истории больше напомнили «Денискины рассказы» – такая коллекция шалостей и безобразий, только встроенная в более общий сквозной сюжет. Шалит и безобразничает в основном over-решительная Лена с вечно разбитыми коленками, рассудительный Трилле (безуспешно) пытается притушить ее пыл, при этом старается не отставать и очень переживает, что она, кажется, не считает его лучшим другом. Потому что фиг поймешь этих девчонок, а Лену особенно.
Они везде лазают и отовсюду падают, катают на санях курицу, тушат пожар навозом, устраивают Ноев ковчег на дядином катере, организуют санаторий для лошадей и пытаются оценить практическую полезность пап (в килограммах вареной капусты, которую можно им скормить). Это как будто не книга про прекрасные летние каникулы, а сами прекрасные летние каникулы: читаешь, и «голова звенит от переизбытка моря и солнца».
А на заднем плане, в том самом сквозном сюжете, идет жизнь. Не то чтобы совсем взрослая и серьезная – взрослые тут тоже немного чудят, и уж как минимум не мешают чудить детям – но не всегда безоблачная. Временами эта жизнь нагло вылезает вперед и становится первыми детскими трагедиями, первыми важными решениями, и приключения сменяются переживаниями, и для читателя, и для героя. Парр отлично пишет: по-детски обстоятельная серьезность рассказчика Трилле звучит очень смешно в хорошие дни, и без слезливости трогательно в плохие. Помимо моря, солнца и дурачеств, в этих маленьких книжках есть и неизбежность потерь, и умение переживать их – бытовая мудрость, очаровательная, по-моему, не только в младшем и среднем школьном возрасте.
📖
«Я прямо чувствовал, как, пока я гляжу сквозь ветки на нашу бухту, из меня выветривается лето. Поля вдруг стали не такими зелеными, а ветер – не таким теплым.»
Всем август.
Парр называют новой Линдгрен, конечно же (женщина с севера, которая пишет про детей и для детей), но мне эти истории больше напомнили «Денискины рассказы» – такая коллекция шалостей и безобразий, только встроенная в более общий сквозной сюжет. Шалит и безобразничает в основном over-решительная Лена с вечно разбитыми коленками, рассудительный Трилле (безуспешно) пытается притушить ее пыл, при этом старается не отставать и очень переживает, что она, кажется, не считает его лучшим другом. Потому что фиг поймешь этих девчонок, а Лену особенно.
Они везде лазают и отовсюду падают, катают на санях курицу, тушат пожар навозом, устраивают Ноев ковчег на дядином катере, организуют санаторий для лошадей и пытаются оценить практическую полезность пап (в килограммах вареной капусты, которую можно им скормить). Это как будто не книга про прекрасные летние каникулы, а сами прекрасные летние каникулы: читаешь, и «голова звенит от переизбытка моря и солнца».
А на заднем плане, в том самом сквозном сюжете, идет жизнь. Не то чтобы совсем взрослая и серьезная – взрослые тут тоже немного чудят, и уж как минимум не мешают чудить детям – но не всегда безоблачная. Временами эта жизнь нагло вылезает вперед и становится первыми детскими трагедиями, первыми важными решениями, и приключения сменяются переживаниями, и для читателя, и для героя. Парр отлично пишет: по-детски обстоятельная серьезность рассказчика Трилле звучит очень смешно в хорошие дни, и без слезливости трогательно в плохие. Помимо моря, солнца и дурачеств, в этих маленьких книжках есть и неизбежность потерь, и умение переживать их – бытовая мудрость, очаровательная, по-моему, не только в младшем и среднем школьном возрасте.
📖
«Я прямо чувствовал, как, пока я гляжу сквозь ветки на нашу бухту, из меня выветривается лето. Поля вдруг стали не такими зелеными, а ветер – не таким теплым.»
Всем август.
«Грязь кладбищенская», Мартин О’Кайнь
Очень сложно подступиться к «Грязи» и пробраться сквозь «Грязь»; еще сложнее толком рассказать о «Грязи». Буду пробираться неровными скачками. Сначала факты.
1. «Грязь кладбищенская» была написана на гэльском (aka ирландском) в 1949 году и переведена на английский в 2015, через тридцать с лишним лет после смерти автора. На другие языки переводили уже с английского. Националист О’Кайнь, уволенный с должности учителя за членство в ИРА и считавший, что с упадком гэльского умрет ирландская культура, мог перевод и не одобрить, на идеологическом уровне. Хорошая приманка: что может быть приятнее, чем перехитрить автора, который хотел перехитрить тебя.
2. Как-то едучи в трамвае, О’Кайнь услышал, как пассажиры обсуждали его творчество и назвали его «мужланом и джойсовким похабником». Ему понравилось, и он даже сделал отсылку к этому в своем главном романе.
3. В Дублине есть Институт передовых исследований, который изучает три направления: теоретическую физику, космическую физику и гэльский язык и культуру. Замечательное соседство, хорошие прикладные дисциплины. Наверное.
Теперь лирика. В какой-то параллельной реальности я бы хотела изучать ирландскую литературу как явление, даже если для этого нужно выучитькосмическую физику гэльский. Потому что ирландская литература – это что-то загадочное и парадоксальное. Вы можете думать, что не знаете ни одного ирландского писателя, или вспомнить Джойса, которого страшно в руки брать, не то что открывать и читать. Но ирландских писателей очень много, просто до XX века они благополучно притворялись английскими. Это Свифт, например, сосланный из Лондона за многочисленные памфлеты и практически запертый в соборе Святого Патрика, в те времена вовсе не красивом, а разваливающемся на части. Или Шеридан со своей «Школой злословия». Или Стокер, придумавший весь современный вампирский канон. Или томно эстетствующий Уайльд, или социалист Шоу, который на дух его не переносил. В XX веке появились нобелиаты: мистик и символист Йейтс и вечно ожидающий Годо Беккет, темные светила модернизма, пугающие, но культовые. Писатели, родившиеся на самом отшибе Европы, каким-то образом всегда умудрялись оказываться в авангарде, придумывая что-то необычное, нестандартное, иногда опережающее время, а иногда идущее перпендикулярно ему.
Возможно, причина в богатой и самобытной мифологии; возможно – в многовековой бедности, которую могли скрасить только сказители, по большей части весьма, кстати, ехидные; возможно – в очень хорошем виски. Наиболее вероятно – в причудливой комбинации этих факторов с чем-то ещеи с преобладанием виски. Один из героев О’Кайня, не слишком удачливый поэт, говорит, что «нет ни одного ирландскоговорящего, кого бы <божественное желание писать> не посещало хоть раз в его жизни». Самоирония detected. Так или иначе «Грязь» логично вытекает (не могу перестать тупо шутить про это название) из многовековой традиции: это сатира весьма мизантропического толка, местами очень смешная и сложная по форме, требующая внимательного чтения, особенно вначале.
Очень сложно подступиться к «Грязи» и пробраться сквозь «Грязь»; еще сложнее толком рассказать о «Грязи». Буду пробираться неровными скачками. Сначала факты.
1. «Грязь кладбищенская» была написана на гэльском (aka ирландском) в 1949 году и переведена на английский в 2015, через тридцать с лишним лет после смерти автора. На другие языки переводили уже с английского. Националист О’Кайнь, уволенный с должности учителя за членство в ИРА и считавший, что с упадком гэльского умрет ирландская культура, мог перевод и не одобрить, на идеологическом уровне. Хорошая приманка: что может быть приятнее, чем перехитрить автора, который хотел перехитрить тебя.
2. Как-то едучи в трамвае, О’Кайнь услышал, как пассажиры обсуждали его творчество и назвали его «мужланом и джойсовким похабником». Ему понравилось, и он даже сделал отсылку к этому в своем главном романе.
3. В Дублине есть Институт передовых исследований, который изучает три направления: теоретическую физику, космическую физику и гэльский язык и культуру. Замечательное соседство, хорошие прикладные дисциплины. Наверное.
Теперь лирика. В какой-то параллельной реальности я бы хотела изучать ирландскую литературу как явление, даже если для этого нужно выучить
Возможно, причина в богатой и самобытной мифологии; возможно – в многовековой бедности, которую могли скрасить только сказители, по большей части весьма, кстати, ехидные; возможно – в очень хорошем виски. Наиболее вероятно – в причудливой комбинации этих факторов с чем-то еще
Это диалог обитателей небольшого сельского кладбища, весьма беспокойных для покойников. Они говорят беспрестанно, часто не слыша и не слушая друг друга, об одном и том же одними и теми же словами. Именно любимые темы и характерная манера речи помогают различать отдельные голоса в бесконечном потоке жалоб и причитаний. Самое забавное и самое грустное – какая ерунда их заботит: поставленные на repeat разговоры о сенокосе, о вине, о псарне, о своей родне (особенно о родне!) делают местную разновидность вечности совершенно невыносимой. Еще куда ни шло провести жизнь в обсуждении соседских козней, политических разногласий, саморазвития, разбавленного пива и результатов футбольного матча, но провести так смерть – это, цитируя одну из героинь, ту мач, оныст.
И это, вообще говоря, интересно. Потому что в более классическом «прах еси и в прах обратишься» помимо напоминания о бренности бытия есть все-таки какая-то поэтика, одно слово «прах» чего стоит. Думать о себе как о грязи намного менее приятно, какими эпитетами ее ни украшай. Герои О'Кайня не плохи и не хороши – обычные люди с обычными людскими проблемами и желаниями. Провести с ними время – как к очень дальним родственникам съездить: только на второй вечер начинаешь разбираться, кто есть кто и о чем они говорят вообще. Полюбить их можно только сознательным усилием воли: решительно закрыть глаза на мелочность, сосредоточиться на том, что они люди, а не грязь, и постоянно напоминать об этом – и им, и себе. В книге есть ровно один герой, способный на это усилие, но с его появлением становится легче не только другим героям, но и читателю.
Получается такое упражнение на эмпатию: шаг первый – научиться видеть людей в бесформенной гомонящей толпе; шаг второй – научиться любить их, как есть. Это тяжело: требуется не найти жемчужину в грязи, а практически сделать ее из этой грязи. Будет ли от этого толк не очевидно. Но так есть шанс, что останется хотя бы жемчужина; альтернатива – множество занудливых соседей да непролазная грязь.
#БеспорядочнаяРецензия
И это, вообще говоря, интересно. Потому что в более классическом «прах еси и в прах обратишься» помимо напоминания о бренности бытия есть все-таки какая-то поэтика, одно слово «прах» чего стоит. Думать о себе как о грязи намного менее приятно, какими эпитетами ее ни украшай. Герои О'Кайня не плохи и не хороши – обычные люди с обычными людскими проблемами и желаниями. Провести с ними время – как к очень дальним родственникам съездить: только на второй вечер начинаешь разбираться, кто есть кто и о чем они говорят вообще. Полюбить их можно только сознательным усилием воли: решительно закрыть глаза на мелочность, сосредоточиться на том, что они люди, а не грязь, и постоянно напоминать об этом – и им, и себе. В книге есть ровно один герой, способный на это усилие, но с его появлением становится легче не только другим героям, но и читателю.
Получается такое упражнение на эмпатию: шаг первый – научиться видеть людей в бесформенной гомонящей толпе; шаг второй – научиться любить их, как есть. Это тяжело: требуется не найти жемчужину в грязи, а практически сделать ее из этой грязи. Будет ли от этого толк не очевидно. Но так есть шанс, что останется хотя бы жемчужина; альтернатива – множество занудливых соседей да непролазная грязь.
#БеспорядочнаяРецензия
В качестве компенсации за долгое молчание вот вам еще прекрасные солнечные ирландские кладбища.
Сегодня я в угаре нежных чувств и буду рассказывать странное – иногда можно себе позволить, как будто бы. Если вам только про книжки интересно, feel free to ignore. Сериал «Моцарт в джунглях» к книгам не имеет никакого отношения, зато имеет много отношения к музыке. Классической, как можно предположить по Моцарту. Причем он не пытается ее популяризовать, показать простой и доступной, там много странной оркестрантской кухни и какие-то неузнаваемые для меня всемирно известные музыканты в роли самих себя. Я долго пыталась понять, почему это вообще может понравиться кому-то, кроме профессиональных музыкантов, таких же, как герои сериала. Почему это мне-то понравилось вообще? Кажется, поняла, но начать опять придется откуда-то сбоку.
У Рахманинова есть Третий концерт для фортепиано с оркестром, весьма популярный для классического произведения. Он считается очень сложным технически и позволяет блеснуть мастерством. В этом году по странному стечению обстоятельств я слушала его два раза: в феврале, еще до начала… хочется написать «еще до начала 2020», и в августе. В феврале солировал совсем молодой мальчик, чуть ли не вчерашний выпускник Консерватории, фамилию которого я, конечно же, уже сто раз забыла. Это был дневной воскресный концерт, такое бюджетное мероприятие для приобщения к классике детей и пенсионеров. В августе – большое, насколько это возможно в нынешние времена, открытие сезона, с Мацуевым, который так соскучился по публике, что сыграл три биса и порывался, кажется, приступить к четвертому. Не имею ни малейшего представления, как у них обоих с техникой – подозреваю, что у Мацуева сильно лучше, просто потому что – но мальчик произвел на меня несравнимо более сильное впечатление. В нем было какое-то правильное беспокойство, очень подходящее этой музыке, передавшееся, судя по овации, которую ему устроили, залу, меня, по крайней мере, не оставлявшее еще пару дней. Так вот в «Моцарте в джунглях» есть эта же любовь к музыке и это же беспокойство.
Вообще, это смешной сериал, не комедийный в полном смысле слова, но с изрядной придурью. За придурь отвечает дирижер – молодой музыкальный гений, призванный спасать от затянувшегося унылого застоя Нью-йоркский филармонический оркестр. Его афишами обклеен весь город, а он ездит на раздолбанном велосипеде, не очень хорошо говорит по-английски и с маниакальным видом втолковывает всем, что нужно «играть с кровью» – звучит пугающе, хотя никто (в том числе и он сам) толком не понимает, что именно он имеет в виду. Его обожают и не выносят на дух, причем чаще всего один и те же люди. Он может говорить и думать только о себе, о музыке и о футболе; он фонтанирует безумными идеями, ругается с меценатами и по-дружески общается с призраками великих композиторов, особенно выделяя Моцарта. Он очарователен, и Гаэль Гарсия Берналь заслуженно получил свой Золотой глобус, но сериал все равно не о нем. а о музыке.
Здесь постоянно ищут новые формы и новое звучание, играют Баха на мотоциклетных двигателях и дописывают «Реквием» с помощью искусственного интеллекта, учатся играть Бетховена и дирижировать Генделя, пытаются договориться с капризными солистами (спойлер: с ними нельзя договориться, их можно только обожать). Музыка здесь не саундтрек, а важная часть сюжета, ответ на все вопросы и вечная неразрешимая загадка. Авторы сериала сумели передать эту запутанность, наполнить очень известную классику каким-то новым смыслом, а менее известную показать так, что хочется узнать о ней больше. За сюжетом из жизни оркестрантов – бурными вечеринками, более и менее серьезными романтическими увлечениями, разборками с профсоюзом, непрекращающимся поиском денег, безнадежно травмированными суставами – постоянно дышит что-то огромное и непостижимое, пугающее и прекрасное, иногда прорываясь в реальность особенно удачными концертами.
У Рахманинова есть Третий концерт для фортепиано с оркестром, весьма популярный для классического произведения. Он считается очень сложным технически и позволяет блеснуть мастерством. В этом году по странному стечению обстоятельств я слушала его два раза: в феврале, еще до начала… хочется написать «еще до начала 2020», и в августе. В феврале солировал совсем молодой мальчик, чуть ли не вчерашний выпускник Консерватории, фамилию которого я, конечно же, уже сто раз забыла. Это был дневной воскресный концерт, такое бюджетное мероприятие для приобщения к классике детей и пенсионеров. В августе – большое, насколько это возможно в нынешние времена, открытие сезона, с Мацуевым, который так соскучился по публике, что сыграл три биса и порывался, кажется, приступить к четвертому. Не имею ни малейшего представления, как у них обоих с техникой – подозреваю, что у Мацуева сильно лучше, просто потому что – но мальчик произвел на меня несравнимо более сильное впечатление. В нем было какое-то правильное беспокойство, очень подходящее этой музыке, передавшееся, судя по овации, которую ему устроили, залу, меня, по крайней мере, не оставлявшее еще пару дней. Так вот в «Моцарте в джунглях» есть эта же любовь к музыке и это же беспокойство.
Вообще, это смешной сериал, не комедийный в полном смысле слова, но с изрядной придурью. За придурь отвечает дирижер – молодой музыкальный гений, призванный спасать от затянувшегося унылого застоя Нью-йоркский филармонический оркестр. Его афишами обклеен весь город, а он ездит на раздолбанном велосипеде, не очень хорошо говорит по-английски и с маниакальным видом втолковывает всем, что нужно «играть с кровью» – звучит пугающе, хотя никто (в том числе и он сам) толком не понимает, что именно он имеет в виду. Его обожают и не выносят на дух, причем чаще всего один и те же люди. Он может говорить и думать только о себе, о музыке и о футболе; он фонтанирует безумными идеями, ругается с меценатами и по-дружески общается с призраками великих композиторов, особенно выделяя Моцарта. Он очарователен, и Гаэль Гарсия Берналь заслуженно получил свой Золотой глобус, но сериал все равно не о нем. а о музыке.
Здесь постоянно ищут новые формы и новое звучание, играют Баха на мотоциклетных двигателях и дописывают «Реквием» с помощью искусственного интеллекта, учатся играть Бетховена и дирижировать Генделя, пытаются договориться с капризными солистами (спойлер: с ними нельзя договориться, их можно только обожать). Музыка здесь не саундтрек, а важная часть сюжета, ответ на все вопросы и вечная неразрешимая загадка. Авторы сериала сумели передать эту запутанность, наполнить очень известную классику каким-то новым смыслом, а менее известную показать так, что хочется узнать о ней больше. За сюжетом из жизни оркестрантов – бурными вечеринками, более и менее серьезными романтическими увлечениями, разборками с профсоюзом, непрекращающимся поиском денег, безнадежно травмированными суставами – постоянно дышит что-то огромное и непостижимое, пугающее и прекрасное, иногда прорываясь в реальность особенно удачными концертами.
Если бы я уговаривала посмотреть «Моцарта в джунглях», я бы сейчас написала, что в третьем сезоне Моника Беллуччи играет оперную диву, которая пытается вдохнуть новую жизнь в свою затухающую карьеру. Это происходит в Венеции, и это во всех смыслах красиво. И настолько безумно, насколько в принципе возможно (см. выше про придурь и капризных солистов). Но я просто оставлю здесь одну из важных музыкальных тем сериала и уйду на полуслове, как в прощальной симфонии Гайдна.
https://www.youtube.com/watch?v=ZXeWiixwEz4
https://www.youtube.com/watch?v=ZXeWiixwEz4
«Стоунер», Джон Уильямс
Разговор об этом романе принято начинать с его непростой судьбы: он был написан в 1965 году, но популярным стал только в 90-е, после того как его обнаружила, полюбила и перевела на французский Анна Гавальда, снабдив комментарием «Стоунер – это я». Наверное, логично, что в сумасшедшие 60-е «Стоунер» пришелся не ко двору: он слишком уж традиционный; настигшая роман популярность тоже закономерна: он хорош. Обидно, что Уильямс до популярности не дожил, но в каком-то смысле «Стоунеру» это даже подходит.
Это роман о маленькой жизни, написанный именно так, как эта жизнь проходит: от неопределенности не очень счастливого детства сквозь большие надежды и неожиданно открывшиеся возможности юности к монотонности среднего возраста и постепенному (или не очень?) угасанию. Обыкновенная такая история. Лучшее в ней, как и в жизни, наверное, молодость, когда герой – простой, как картошка, деревенский парень – поступает в университет постигать премудрости современного сельского хозяйства и внезапно, как молнией ударенный, влюбляется в классическую и средневековую литературу. И бросает ради нее родителей, ферму, на которой так нужна его помощь, привычный уклад жизни. Примерно в этот момент каждый третий читающий человек тоже хочет воскликнуть: «Стоунер – это я!» и начать читать с удвоенной энергией.
Подвох в том, как знают все читающие люди, что большие надежды чаще всего растворяются без осадка, а обыкновенная история потому и обыкновенная, что финал известен задолго до начала. И тут интересно, как классическая традиция переплетается в «Стоунере» с современной. У знатных воспитателей Диккенса и Гончарова (раз уж я к ним прицепилась) крах ожиданий оказывается в каком-то смысле освежающе-отрезвляющим, если не для героя, успевшего вовремя осознать, что нужно с этим что-то делать, то хотя бы для читателя. По Уильямсу и его герою, хоть он оставался вроде бы в стороне, катком проехались две Мировые войны и Великая Депрессия, их мировосприятие более трагично, и из-за этого обыденность «Стоунера» временами выглядит совсем уж безысходной. И та самая молнией сверкнувшая литература, ставшая любимой работой, дает совсем не так много света, как хотелось бы. Вот это поистине печально.
«Стоунер» очень неравномерен: яркие эмоциональные эпизоды перемежаются в нем с апатичными, когда герой замыкается в себе и равнодушно проживает день за днем, год за годом. И это равнодушие получилось у Уильямса немного слишком равнодушным, в нем нет ни смирения, ни жестокости, ни даже сочувствия – просто как-то так вышло, что уж теперь. В этом есть, пожалуй, правда жизни, но совсем мало утешения – иронично в контексте романа, герой которого решил преподавать литературу, чтобы спрятаться от мира.
📖
Свою любовь к литературе, к языку, к таинственному выявлению движений ума и сердца через малозначащие на первый взгляд, странные, неожиданные сочетания букв и слов, через холодный черный шрифт, – любовь, которую он раньше скрывал, как нечто недозволенное и опасное, он стал выражать – вначале робко, потом храбрее, потом гордо.
#БеспорядочнаяРецензия
Разговор об этом романе принято начинать с его непростой судьбы: он был написан в 1965 году, но популярным стал только в 90-е, после того как его обнаружила, полюбила и перевела на французский Анна Гавальда, снабдив комментарием «Стоунер – это я». Наверное, логично, что в сумасшедшие 60-е «Стоунер» пришелся не ко двору: он слишком уж традиционный; настигшая роман популярность тоже закономерна: он хорош. Обидно, что Уильямс до популярности не дожил, но в каком-то смысле «Стоунеру» это даже подходит.
Это роман о маленькой жизни, написанный именно так, как эта жизнь проходит: от неопределенности не очень счастливого детства сквозь большие надежды и неожиданно открывшиеся возможности юности к монотонности среднего возраста и постепенному (или не очень?) угасанию. Обыкновенная такая история. Лучшее в ней, как и в жизни, наверное, молодость, когда герой – простой, как картошка, деревенский парень – поступает в университет постигать премудрости современного сельского хозяйства и внезапно, как молнией ударенный, влюбляется в классическую и средневековую литературу. И бросает ради нее родителей, ферму, на которой так нужна его помощь, привычный уклад жизни. Примерно в этот момент каждый третий читающий человек тоже хочет воскликнуть: «Стоунер – это я!» и начать читать с удвоенной энергией.
Подвох в том, как знают все читающие люди, что большие надежды чаще всего растворяются без осадка, а обыкновенная история потому и обыкновенная, что финал известен задолго до начала. И тут интересно, как классическая традиция переплетается в «Стоунере» с современной. У знатных воспитателей Диккенса и Гончарова (раз уж я к ним прицепилась) крах ожиданий оказывается в каком-то смысле освежающе-отрезвляющим, если не для героя, успевшего вовремя осознать, что нужно с этим что-то делать, то хотя бы для читателя. По Уильямсу и его герою, хоть он оставался вроде бы в стороне, катком проехались две Мировые войны и Великая Депрессия, их мировосприятие более трагично, и из-за этого обыденность «Стоунера» временами выглядит совсем уж безысходной. И та самая молнией сверкнувшая литература, ставшая любимой работой, дает совсем не так много света, как хотелось бы. Вот это поистине печально.
«Стоунер» очень неравномерен: яркие эмоциональные эпизоды перемежаются в нем с апатичными, когда герой замыкается в себе и равнодушно проживает день за днем, год за годом. И это равнодушие получилось у Уильямса немного слишком равнодушным, в нем нет ни смирения, ни жестокости, ни даже сочувствия – просто как-то так вышло, что уж теперь. В этом есть, пожалуй, правда жизни, но совсем мало утешения – иронично в контексте романа, герой которого решил преподавать литературу, чтобы спрятаться от мира.
📖
Свою любовь к литературе, к языку, к таинственному выявлению движений ума и сердца через малозначащие на первый взгляд, странные, неожиданные сочетания букв и слов, через холодный черный шрифт, – любовь, которую он раньше скрывал, как нечто недозволенное и опасное, он стал выражать – вначале робко, потом храбрее, потом гордо.
#БеспорядочнаяРецензия
«Человек у руля», Нина Стиббе
В аннотации к этой книге какой-то талантливый человек написал, что она похожа на «Дживса и Вустера». Определенное сходство действительно есть: например, и то, и другое написано на английском. Можно даже уточнить, что на хорошем английском и в хорошем стиле. В «Человеке у руля» есть и смешные эпизоды, и отдельные шутеечки, но назвать Стиббе писателем-юмористом, а историю маленькой Лиззи и ее семьи комедией язык не поворачивается.
Отец Лиззи влюбился в своего коллегу, развелся, и отправил бывшую жену с тремя детьми жить в деревню. Мать Лиззи, мягко говоря, не приспособлена к деревенской жизни: «на самом деле она любила только грубых мужчин, виски с имбирным элем, поэзию (в особенности любовную, как бы это нас ни раздражало), пьесы Шекспира и загорать». Если добавить к этому описанию возведенную в принцип неприспособленность к быту, развод в анамнезе и начало 1970-х в качестве фона, несложно предположить, что в деревне вновь прибывшим не рады. Лиззи и ее сестра решают, что их главная проблема в отсутствии в доме мужчины, «человека у руля», который придал бы их существованию не только недостающую основательность, но и необходимый статус. И начинают срочно этого мужчину искать, на полном серьезе рассылая приглашения «подходящим» кандидатам.
Вся эта ерунда про список женихов (максимально неподходящих и в большинстве женатых), рассуждения девочек о том, кого стоит и не стоит в этот список включать, в каком-то смысле забавны, но книге лучше всего подошло бы определение «трагикомическая». Девочки барахтаются в бесконечной череде слишком взрослых для них проблем, как в большом, не по росту, костюме: это вызывает улыбку, но чаще – сочувствие. Желание, чтобы нашелся уже хоть кто-нибудь (любого пола), кто снял бы с них эту непропорциональную ответственность и помог бы их непутевой, но тоже несчастной мамаше (хоть бы пинка дал, в конце концов). А за поиском этого кого угодно постоянно маячит одиночество, особенно невыносимое в маленьком городке, где даже нельзя утопиться в канаве – «тут же выстроится очередь из желающих тебя спасти».
Стиббе пишет о важности взаимной поддержки, и в семье, и за ее пределами; пишет, может быть, немного слишком прямолинейно, прикрываясь своей девятилетней героиней. Но простые истины как раз и хороши своей простотой, а тема звучит очень актуально для безумного 2020.
📖
«За всеми этими смельчаками, которые справляются сами по себе, на самом деле стоит целая толпа людей, которые их любят, которым они нравятся, которые желают им добра и беспокоятся за них, которые говорят им добрые слова, и подбадривают их, и постоянно помогают.»
#БеспорядочнаяРецензия
В аннотации к этой книге какой-то талантливый человек написал, что она похожа на «Дживса и Вустера». Определенное сходство действительно есть: например, и то, и другое написано на английском. Можно даже уточнить, что на хорошем английском и в хорошем стиле. В «Человеке у руля» есть и смешные эпизоды, и отдельные шутеечки, но назвать Стиббе писателем-юмористом, а историю маленькой Лиззи и ее семьи комедией язык не поворачивается.
Отец Лиззи влюбился в своего коллегу, развелся, и отправил бывшую жену с тремя детьми жить в деревню. Мать Лиззи, мягко говоря, не приспособлена к деревенской жизни: «на самом деле она любила только грубых мужчин, виски с имбирным элем, поэзию (в особенности любовную, как бы это нас ни раздражало), пьесы Шекспира и загорать». Если добавить к этому описанию возведенную в принцип неприспособленность к быту, развод в анамнезе и начало 1970-х в качестве фона, несложно предположить, что в деревне вновь прибывшим не рады. Лиззи и ее сестра решают, что их главная проблема в отсутствии в доме мужчины, «человека у руля», который придал бы их существованию не только недостающую основательность, но и необходимый статус. И начинают срочно этого мужчину искать, на полном серьезе рассылая приглашения «подходящим» кандидатам.
Вся эта ерунда про список женихов (максимально неподходящих и в большинстве женатых), рассуждения девочек о том, кого стоит и не стоит в этот список включать, в каком-то смысле забавны, но книге лучше всего подошло бы определение «трагикомическая». Девочки барахтаются в бесконечной череде слишком взрослых для них проблем, как в большом, не по росту, костюме: это вызывает улыбку, но чаще – сочувствие. Желание, чтобы нашелся уже хоть кто-нибудь (любого пола), кто снял бы с них эту непропорциональную ответственность и помог бы их непутевой, но тоже несчастной мамаше (хоть бы пинка дал, в конце концов). А за поиском этого кого угодно постоянно маячит одиночество, особенно невыносимое в маленьком городке, где даже нельзя утопиться в канаве – «тут же выстроится очередь из желающих тебя спасти».
Стиббе пишет о важности взаимной поддержки, и в семье, и за ее пределами; пишет, может быть, немного слишком прямолинейно, прикрываясь своей девятилетней героиней. Но простые истины как раз и хороши своей простотой, а тема звучит очень актуально для безумного 2020.
📖
«За всеми этими смельчаками, которые справляются сами по себе, на самом деле стоит целая толпа людей, которые их любят, которым они нравятся, которые желают им добра и беспокоятся за них, которые говорят им добрые слова, и подбадривают их, и постоянно помогают.»
#БеспорядочнаяРецензия