Чтобы спастись от Шекспира и экспериментов над людьми, я решила почитать что-нибудь принципиально попроще, и вытянула счастливый билет – книжки норвежской писательницы Марии Парр, «Вафельное сердце» и «Вратарь и море». Про двух друзей, Лену и Трилле, живущих в небольшом поселке со смешным названием Щепки-Матильды. В первой книге им по девять лет, во второй – по двенадцать. Потенциальным читателям должно быть примерно столько же, судя по маркировке «Для младшего и среднего школьного возраста». Я прочитала электронные версии, купила себе бумажные, чтобы дома лежали, с картинками, и надеюсь, что Парр еще что-нибудь напишет про эту парочку.

Парр называют новой Линдгрен, конечно же (женщина с севера, которая пишет про детей и для детей), но мне эти истории больше напомнили «Денискины рассказы» – такая коллекция шалостей и безобразий, только встроенная в более общий сквозной сюжет. Шалит и безобразничает в основном over-решительная Лена с вечно разбитыми коленками, рассудительный Трилле (безуспешно) пытается притушить ее пыл, при этом старается не отставать и очень переживает, что она, кажется, не считает его лучшим другом. Потому что фиг поймешь этих девчонок, а Лену особенно.

Они везде лазают и отовсюду падают, катают на санях курицу, тушат пожар навозом, устраивают Ноев ковчег на дядином катере, организуют санаторий для лошадей и пытаются оценить практическую полезность пап (в килограммах вареной капусты, которую можно им скормить). Это как будто не книга про прекрасные летние каникулы, а сами прекрасные летние каникулы: читаешь, и «голова звенит от переизбытка моря и солнца».

А на заднем плане, в том самом сквозном сюжете, идет жизнь. Не то чтобы совсем взрослая и серьезная – взрослые тут тоже немного чудят, и уж как минимум не мешают чудить детям – но не всегда безоблачная. Временами эта жизнь нагло вылезает вперед и становится первыми детскими трагедиями, первыми важными решениями, и приключения сменяются переживаниями, и для читателя, и для героя. Парр отлично пишет: по-детски обстоятельная серьезность рассказчика Трилле звучит очень смешно в хорошие дни, и без слезливости трогательно в плохие. Помимо моря, солнца и дурачеств, в этих маленьких книжках есть и неизбежность потерь, и умение переживать их – бытовая мудрость, очаровательная, по-моему, не только в младшем и среднем школьном возрасте.

📖
«Я прямо чувствовал, как, пока я гляжу сквозь ветки на нашу бухту, из меня выветривается лето. Поля вдруг стали не такими зелеными, а ветер – не таким теплым.»

Всем август.

«Грязь кладбищенская», Мартин О’Кайнь

Очень сложно подступиться к «Грязи» и пробраться сквозь «Грязь»; еще сложнее толком рассказать о «Грязи». Буду пробираться неровными скачками. Сначала факты.

1. «Грязь кладбищенская» была написана на гэльском (aka ирландском) в 1949 году и переведена на английский в 2015, через тридцать с лишним лет после смерти автора. На другие языки переводили уже с английского. Националист О’Кайнь, уволенный с должности учителя за членство в ИРА и считавший, что с упадком гэльского умрет ирландская культура, мог перевод и не одобрить, на идеологическом уровне. Хорошая приманка: что может быть приятнее, чем перехитрить автора, который хотел перехитрить тебя.
2. Как-то едучи в трамвае, О’Кайнь услышал, как пассажиры обсуждали его творчество и назвали его «мужланом и джойсовким похабником». Ему понравилось, и он даже сделал отсылку к этому в своем главном романе.
3. В Дублине есть Институт передовых исследований, который изучает три направления: теоретическую физику, космическую физику и гэльский язык и культуру. Замечательное соседство, хорошие прикладные дисциплины. Наверное.

Теперь лирика. В какой-то параллельной реальности я бы хотела изучать ирландскую литературу как явление, даже если для этого нужно выучить космическую физику гэльский. Потому что ирландская литература – это что-то загадочное и парадоксальное. Вы можете думать, что не знаете ни одного ирландского писателя, или вспомнить Джойса, которого страшно в руки брать, не то что открывать и читать. Но ирландских писателей очень много, просто до XX века они благополучно притворялись английскими. Это Свифт, например, сосланный из Лондона за многочисленные памфлеты и практически запертый в соборе Святого Патрика, в те времена вовсе не красивом, а разваливающемся на части. Или Шеридан со своей «Школой злословия». Или Стокер, придумавший весь современный вампирский канон. Или томно эстетствующий Уайльд, или социалист Шоу, который на дух его не переносил. В XX веке появились нобелиаты: мистик и символист Йейтс и вечно ожидающий Годо Беккет, темные светила модернизма, пугающие, но культовые. Писатели, родившиеся на самом отшибе Европы, каким-то образом всегда умудрялись оказываться в авангарде, придумывая что-то необычное, нестандартное, иногда опережающее время, а иногда идущее перпендикулярно ему.

Возможно, причина в богатой и самобытной мифологии; возможно – в многовековой бедности, которую могли скрасить только сказители, по большей части весьма, кстати, ехидные; возможно – в очень хорошем виски. Наиболее вероятно – в причудливой комбинации этих факторов с чем-то еще и с преобладанием виски. Один из героев О’Кайня, не слишком удачливый поэт, говорит, что «нет ни одного ирландскоговорящего, кого бы <божественное желание писать> не посещало хоть раз в его жизни». Самоирония detected. Так или иначе «Грязь» логично вытекает (не могу перестать тупо шутить про это название) из многовековой традиции: это сатира весьма мизантропического толка, местами очень смешная и сложная по форме, требующая внимательного чтения, особенно вначале.

Это диалог обитателей небольшого сельского кладбища, весьма беспокойных для покойников. Они говорят беспрестанно, часто не слыша и не слушая друг друга, об одном и том же одними и теми же словами. Именно любимые темы и характерная манера речи помогают различать отдельные голоса в бесконечном потоке жалоб и причитаний. Самое забавное и самое грустное – какая ерунда их заботит: поставленные на repeat разговоры о сенокосе, о вине, о псарне, о своей родне (особенно о родне!) делают местную разновидность вечности совершенно невыносимой. Еще куда ни шло провести жизнь в обсуждении соседских козней, политических разногласий, саморазвития, разбавленного пива и результатов футбольного матча, но провести так смерть – это, цитируя одну из героинь, ту мач, оныст.

И это, вообще говоря, интересно. Потому что в более классическом «прах еси и в прах обратишься» помимо напоминания о бренности бытия есть все-таки какая-то поэтика, одно слово «прах» чего стоит. Думать о себе как о грязи намного менее приятно, какими эпитетами ее ни украшай. Герои О'Кайня не плохи и не хороши – обычные люди с обычными людскими проблемами и желаниями. Провести с ними время – как к очень дальним родственникам съездить: только на второй вечер начинаешь разбираться, кто есть кто и о чем они говорят вообще. Полюбить их можно только сознательным усилием воли: решительно закрыть глаза на мелочность, сосредоточиться на том, что они люди, а не грязь, и постоянно напоминать об этом – и им, и себе. В книге есть ровно один герой, способный на это усилие, но с его появлением становится легче не только другим героям, но и читателю.

Получается такое упражнение на эмпатию: шаг первый – научиться видеть людей в бесформенной гомонящей толпе; шаг второй – научиться любить их, как есть. Это тяжело: требуется не найти жемчужину в грязи, а практически сделать ее из этой грязи. Будет ли от этого толк не очевидно. Но так есть шанс, что останется хотя бы жемчужина; альтернатива – множество занудливых соседей да непролазная грязь.

#БеспорядочнаяРецензия

Сегодня я в угаре нежных чувств и буду рассказывать странное – иногда можно себе позволить, как будто бы. Если вам только про книжки интересно, feel free to ignore. Сериал «Моцарт в джунглях» к книгам не имеет никакого отношения, зато имеет много отношения к музыке. Классической, как можно предположить по Моцарту. Причем он не пытается ее популяризовать, показать простой и доступной, там много странной оркестрантской кухни и какие-то неузнаваемые для меня всемирно известные музыканты в роли самих себя. Я долго пыталась понять, почему это вообще может понравиться кому-то, кроме профессиональных музыкантов, таких же, как герои сериала. Почему это мне-то понравилось вообще? Кажется, поняла, но начать опять придется откуда-то сбоку.

У Рахманинова есть Третий концерт для фортепиано с оркестром, весьма популярный для классического произведения. Он считается очень сложным технически и позволяет блеснуть мастерством. В этом году по странному стечению обстоятельств я слушала его два раза: в феврале, еще до начала… хочется написать «еще до начала 2020», и в августе. В феврале солировал совсем молодой мальчик, чуть ли не вчерашний выпускник Консерватории, фамилию которого я, конечно же, уже сто раз забыла. Это был дневной воскресный концерт, такое бюджетное мероприятие для приобщения к классике детей и пенсионеров. В августе – большое, насколько это возможно в нынешние времена, открытие сезона, с Мацуевым, который так соскучился по публике, что сыграл три биса и порывался, кажется, приступить к четвертому. Не имею ни малейшего представления, как у них обоих с техникой – подозреваю, что у Мацуева сильно лучше, просто потому что – но мальчик произвел на меня несравнимо более сильное впечатление. В нем было какое-то правильное беспокойство, очень подходящее этой музыке, передавшееся, судя по овации, которую ему устроили, залу, меня, по крайней мере, не оставлявшее еще пару дней. Так вот в «Моцарте в джунглях» есть эта же любовь к музыке и это же беспокойство.

Вообще, это смешной сериал, не комедийный в полном смысле слова, но с изрядной придурью. За придурь отвечает дирижер – молодой музыкальный гений, призванный спасать от затянувшегося унылого застоя Нью-йоркский филармонический оркестр. Его афишами обклеен весь город, а он ездит на раздолбанном велосипеде, не очень хорошо говорит по-английски и с маниакальным видом втолковывает всем, что нужно «играть с кровью» – звучит пугающе, хотя никто (в том числе и он сам) толком не понимает, что именно он имеет в виду. Его обожают и не выносят на дух, причем чаще всего один и те же люди. Он может говорить и думать только о себе, о музыке и о футболе; он фонтанирует безумными идеями, ругается с меценатами и по-дружески общается с призраками великих композиторов, особенно выделяя Моцарта. Он очарователен, и Гаэль Гарсия Берналь заслуженно получил свой Золотой глобус, но сериал все равно не о нем. а о музыке.

Здесь постоянно ищут новые формы и новое звучание, играют Баха на мотоциклетных двигателях и дописывают «Реквием» с помощью искусственного интеллекта, учатся играть Бетховена и дирижировать Генделя, пытаются договориться с капризными солистами (спойлер: с ними нельзя договориться, их можно только обожать). Музыка здесь не саундтрек, а важная часть сюжета, ответ на все вопросы и вечная неразрешимая загадка. Авторы сериала сумели передать эту запутанность, наполнить очень известную классику каким-то новым смыслом, а менее известную показать так, что хочется узнать о ней больше. За сюжетом из жизни оркестрантов – бурными вечеринками, более и менее серьезными романтическими увлечениями, разборками с профсоюзом, непрекращающимся поиском денег, безнадежно травмированными суставами – постоянно дышит что-то огромное и непостижимое, пугающее и прекрасное, иногда прорываясь в реальность особенно удачными концертами.

Если бы я уговаривала посмотреть «Моцарта в джунглях», я бы сейчас написала, что в третьем сезоне Моника Беллуччи играет оперную диву, которая пытается вдохнуть новую жизнь в свою затухающую карьеру. Это происходит в Венеции, и это во всех смыслах красиво. И настолько безумно, насколько в принципе возможно (см. выше про придурь и капризных солистов). Но я просто оставлю здесь одну из важных музыкальных тем сериала и уйду на полуслове, как в прощальной симфонии Гайдна.

https://www.youtube.com/watch?v=ZXeWiixwEz4

«Стоунер», Джон Уильямс

Разговор об этом романе принято начинать с его непростой судьбы: он был написан в 1965 году, но популярным стал только в 90-е, после того как его обнаружила, полюбила и перевела на французский Анна Гавальда, снабдив комментарием «Стоунер – это я». Наверное, логично, что в сумасшедшие 60-е «Стоунер» пришелся не ко двору: он слишком уж традиционный; настигшая роман популярность тоже закономерна: он хорош. Обидно, что Уильямс до популярности не дожил, но в каком-то смысле «Стоунеру» это даже подходит.

Это роман о маленькой жизни, написанный именно так, как эта жизнь проходит: от неопределенности не очень счастливого детства сквозь большие надежды и неожиданно открывшиеся возможности юности к монотонности среднего возраста и постепенному (или не очень?) угасанию. Обыкновенная такая история. Лучшее в ней, как и в жизни, наверное, молодость, когда герой – простой, как картошка, деревенский парень – поступает в университет постигать премудрости современного сельского хозяйства и внезапно, как молнией ударенный, влюбляется в классическую и средневековую литературу. И бросает ради нее родителей, ферму, на которой так нужна его помощь, привычный уклад жизни. Примерно в этот момент каждый третий читающий человек тоже хочет воскликнуть: «Стоунер – это я!» и начать читать с удвоенной энергией.

Подвох в том, как знают все читающие люди, что большие надежды чаще всего растворяются без осадка, а обыкновенная история потому и обыкновенная, что финал известен задолго до начала. И тут интересно, как классическая традиция переплетается в «Стоунере» с современной. У знатных воспитателей Диккенса и Гончарова (раз уж я к ним прицепилась) крах ожиданий оказывается в каком-то смысле освежающе-отрезвляющим, если не для героя, успевшего вовремя осознать, что нужно с этим что-то делать, то хотя бы для читателя. По Уильямсу и его герою, хоть он оставался вроде бы в стороне, катком проехались две Мировые войны и Великая Депрессия, их мировосприятие более трагично, и из-за этого обыденность «Стоунера» временами выглядит совсем уж безысходной. И та самая молнией сверкнувшая литература, ставшая любимой работой, дает совсем не так много света, как хотелось бы. Вот это поистине печально.

«Стоунер» очень неравномерен: яркие эмоциональные эпизоды перемежаются в нем с апатичными, когда герой замыкается в себе и равнодушно проживает день за днем, год за годом. И это равнодушие получилось у Уильямса немного слишком равнодушным, в нем нет ни смирения, ни жестокости, ни даже сочувствия – просто как-то так вышло, что уж теперь. В этом есть, пожалуй, правда жизни, но совсем мало утешения – иронично в контексте романа, герой которого решил преподавать литературу, чтобы спрятаться от мира.

📖
Свою любовь к литературе, к языку, к таинственному выявлению движений ума и сердца через малозначащие на первый взгляд, странные, неожиданные сочетания букв и слов, через холодный черный шрифт, – любовь, которую он раньше скрывал, как нечто недозволенное и опасное, он стал выражать – вначале робко, потом храбрее, потом гордо.

#БеспорядочнаяРецензия

«Человек у руля», Нина Стиббе

В аннотации к этой книге какой-то талантливый человек написал, что она похожа на «Дживса и Вустера». Определенное сходство действительно есть: например, и то, и другое написано на английском. Можно даже уточнить, что на хорошем английском и в хорошем стиле. В «Человеке у руля» есть и смешные эпизоды, и отдельные шутеечки, но назвать Стиббе писателем-юмористом, а историю маленькой Лиззи и ее семьи комедией язык не поворачивается.

Отец Лиззи влюбился в своего коллегу, развелся, и отправил бывшую жену с тремя детьми жить в деревню. Мать Лиззи, мягко говоря, не приспособлена к деревенской жизни: «на самом деле она любила только грубых мужчин, виски с имбирным элем, поэзию (в особенности любовную, как бы это нас ни раздражало), пьесы Шекспира и загорать». Если добавить к этому описанию возведенную в принцип неприспособленность к быту, развод в анамнезе и начало 1970-х в качестве фона, несложно предположить, что в деревне вновь прибывшим не рады. Лиззи и ее сестра решают, что их главная проблема в отсутствии в доме мужчины, «человека у руля», который придал бы их существованию не только недостающую основательность, но и необходимый статус. И начинают срочно этого мужчину искать, на полном серьезе рассылая приглашения «подходящим» кандидатам.

Вся эта ерунда про список женихов (максимально неподходящих и в большинстве женатых), рассуждения девочек о том, кого стоит и не стоит в этот список включать, в каком-то смысле забавны, но книге лучше всего подошло бы определение «трагикомическая». Девочки барахтаются в бесконечной череде слишком взрослых для них проблем, как в большом, не по росту, костюме: это вызывает улыбку, но чаще – сочувствие. Желание, чтобы нашелся уже хоть кто-нибудь (любого пола), кто снял бы с них эту непропорциональную ответственность и помог бы их непутевой, но тоже несчастной мамаше (хоть бы пинка дал, в конце концов). А за поиском этого кого угодно постоянно маячит одиночество, особенно невыносимое в маленьком городке, где даже нельзя утопиться в канаве – «тут же выстроится очередь из желающих тебя спасти».

Стиббе пишет о важности взаимной поддержки, и в семье, и за ее пределами; пишет, может быть, немного слишком прямолинейно, прикрываясь своей девятилетней героиней. Но простые истины как раз и хороши своей простотой, а тема звучит очень актуально для безумного 2020.

📖
«За всеми этими смельчаками, которые справляются сами по себе, на самом деле стоит целая толпа людей, которые их любят, которым они нравятся, которые желают им добра и беспокоятся за них, которые говорят им добрые слова, и подбадривают их, и постоянно помогают.»

#БеспорядочнаяРецензия

Совершенно случайно наткнулась на Фета, про которого, честно признаться, не знаю ничего, кроме того, что он был. А тут прям про сегодня, идеальное попадание.


Непогода — осень — куришь,
Куришь — все как будто мало.
Хоть читал бы — только чтенье
Подвигается так вяло.

Серый день ползет лениво,
И болтают нестерпимо
На стене часы стенные
Языком неутомимо.

Сердце стынет понемногу,
И у жаркого камина
Лезет в голову больную
Все такая чертовщина!

Над дымящимся стаканом
Остывающего чаю,
Слава богу, понемногу,
Будто вечер, засыпаю...

Но болезненно-тревожна
Принужденная дремота.
Словно в комнате соседней
Учат азбуке кого-то,

Или — кто их знает? где-то,
В кабинете или в зале,
С писком, визгом пляшут крысы
В худо запертом рояле.

«Эмма.», Отем де Уайлд

Чтение по-прежнему продвигается очень вяло, и попадается все сплошь какая-то никчемушность – расскажу что ли про кино. Миллион сто первая экранизация остиновской «Эммы» весной пала одной из жертв коронавируса, вынужденных премьерится сразу в Интернете, – это же не марвеловский блокбастер (тоже, кстати, миллион сто первый), чтобы переносить релиз из-за такой ерунды, как закрытие кинотеатров. Сложно, конечно, снимать настолько очередную экранизацию автора, которого экранизируют раз в три года, но американка Отем де Уайлд выкрутилась весьма остроумно, и кино у нее получилось как будто бы и традиционное, но свежее.

Традиционное в том смысле, что это оно следует всем канонам британских экранизаций с прекрасными костюмами в прекрасных декорациях и пейзажах: просторные поля, тенистые сады, очаровательные особняки, изящно обставленные гостиные, наивные девы и галантные кавалеры, ленты, локоны, и вальсы Шуберта, и хруст французской булки. Все, что нравится тем, кому в принципе такое нравится. Но все с подвохом – и в этом свежесть.

Костюмы слишком яркие, чтобы быть настоящими; однозначный фаворит сезона – горчично-желтый, причем и для мужчин, и для женщин. Барышни из местной школы щеголяют красными накидками, явно позаимствованными из «Рассказа служанки» и ходят организованными цепочками, хотя семенят при этом весьма комично – как бы намекают на что-то, но как бы и не всерьез. Тут все не всерьез, все несколько театрально, с перегибами, некоторые шутки немного слишком прямолинейны, и общая комедийность, наверное, побольше, чем задумывала Остин, но зато временами это действительно смешно. Там, где у Остин мягкая ирония и деликатные намеки, у де Уайлд гэги и весьма энергичное действие.

Хардкорные фанаты могут даже заподозрить неуважение к оригиналу, но это скорее, продолжая бесконечную, как коронавирус, историю с Руни и Сэлинджером, такая Остин для миллениалов. Думать в эту сторону побуждают и очень четкая Эмма, красивая угловатой, менее классической, чем предыдущие реинкарнации, красотой. (Заметили точку в названии, которая в названиях обычно не ставится? Эмма – и все тут.) И то, что тридцатисемилетний мистер Найтли выглядит ровесником двадцатилетней мисс Вудхауз (я отказывалась верить своим глазам, пришлось проверять), – позже, позже сейчас взрослеют. И утрированные детали, настойчиво подчеркивающие, что этот мир не совсем настоящий – не жизнь, а сценки из жизни, разыгранные вполне современными людьми в очаровательных декорациях. Так и ждешь, что кто-нибудь из героев достанет телефон и начнет залипать в Инстаграме (если не в Тик-токе).

Что-то похожее было в «Анне Карениной», в которой Джо Райт использовал буквально театральные задники для самых важных сцен, превращал драму в танец и заставлял зрителей всерьез пугаться игрушечного паровоза. И здесь интересно наблюдать именно за тем, как из картонных, совершенно нереалистичных декораций проступают живые чувства. В «Эмме», конечно, априори меньше драматизма, но самые важные сцены вызывают сопереживание, звучат трогательно. На мой субъективный, это для классики куда важнее, чем дотошное следование тексту.

#БеспорядочнаяЭкранизация

В декабре я читаю Диккенса. И не только потому, что это звучит красиво. Декабрь органично сочетает ожидание праздника, если вы еще не окончательно упоролись, и совершенно нездоровое количество дел, из-за которых никак не выходит не упороться, круглосуточную ночь и повсеместную иллюминацию, успокоительное и мандаринки. С такой же биполярочки начинается «Повесть о двух городах», и для англоязычной литературы это примерно такое же культовое начало, как для русской – по-своему несчастливые семьи: «Это было самое прекрасное время, это было самое злосчастное время, – век мудрости, век безумия, дни веры, дни безверия, пора света, пора тьмы, весна надежд, стужа отчаяния, у нас было все впереди, у нас впереди ничего не было, мы то витали в небесах, то вдруг обрушивались в преисподнюю, – словом, время это было очень похоже на нынешнее, и самые горластые его представители уже и тогда требовали, чтобы о нем – будь то в хорошем или в дурном смысле – говорили не иначе, как в превосходной степени.»

«Вот это класс!» – подумала я год назад и принялась за своего очередного декабрьского Диккенса. Двумя городами оказались воспламененный (или воспаленный?) революцией Париж и Лондон, поглядывающий через Ла-Манш с испугом и осуждением даже более заметными, чем обычно. Внутри – классический Диккенс, с ложными обвинениями и десятилетиями в тюрьме, чудесными спасениями и безумием, благородными героями и уморительными чудаками, саморазрушением и переперепереживаниями. Описания съехавшего с катушек Парижа пугают, описания закосневшего в традициях Лондона веселят (особенно прекрасны картины жизни уважаемой нотариальной конторы, идиотичность которой, вплоть до решеток на окнах, устойчиво напоминала мне Почту России).

Вроде бы то, что доктор прописал: Диккенса я читаю вместо того самого успокоительного, его основательность и в хорошем смысле предсказуемость гарантируют приятное чтение на весь безумный декабрь. Но с «Двумя городами» что-то пошло не так: в какой-то момент я отчетливо поняла, чем все это закончится, и – секунду спустя – что я категорически против. И в общем, даже в предисловии автора написано, что это история о самопожертвовании, но там же не предупреждали, что это прям буквально и что мне так понравится самопожертвующийся, несмотря на свою бестолковость (а скорее всего именно благодаря ей). Всю последнюю треть книги (а книги у Диккенса толстые, если вы вдруг не в курсе) я практически бубнила себе под нос что-то вроде: «Вот же идиот, можно же все нормально сделать, кому это на фиг надо», – периодически прерываясь на смех по поводу Почты России.

Это я к чему? Во-первых, к тому, что если вам вдруг захочется почитать Диккенса, берите лучше «Большие надежды» или «Записки Пиквикского клуба», или хоть «Рождественскую песнь», она и маленькая еще. Во-вторых, к тому, что 2020 год у меня в каком-то смысле начался со сломанного Диккенса, который на вид как настоящий, но никакого праздника. И как-то так все на хрен и пошло. Принимаюсь за «Нашего общего друга» – посмотрим, что из этого выйдет.

#БеспорядочнаяКлассика

«В канун Рождества», Розамунда Пилчер

В этом году я решила целенаправленно работать над созданием новогоднего настроения и заранее заготовила несколько книг про Рождество. И совсем забыла, что у таких тематических произведений есть важный недостаток – они тематические. То самое Рождество, ради которого их читают, одновременно и единственный повод их написать, поэтому слишком уж легко понять, как именно все будет становиться лучше и когда именно окончательно станет. Розамунда Пилчер честно указала это в заглавии.

Но проблема книги даже не в предсказуемости, которую можно было бы простить за доброту и светлоту, а в общей унылости, которая плохо монтируется с новогодними ожиданиями. Каждая глава написана как бы от лица одного из пяти героев, но хоть какой-то индивидуальностью стиля могут похвастаться только дневниковые записи пятнадцатилетней девочки, написанные еще чуть проще, чем все остальное. В целом же местная полифония работает примерно так: с героем что-то происходит; читатель узнает об этом из главы об этом герое; в следующей главе герой рассказывает об этом другому герою; в следующей – они вместе рассказывают третьему; потом – все втроем, перебивая и дополняя друг друга, четвертому; в следующей – читатель вполне может стать полноценным рассказчиком, потому что суть произошедшего от главы к главе не меняется, как и отношение к нему героев, похвально постоянных в своем восприятии людей и событий. В первый раз это кажется даже милым – такие обычные человеческие разговоры, без этих ваших литературных заморочек, простые темы, искренние реакции. В десятый уже заставляет всерьез задуматься, что и без того небольшую книгу можно было сделать вполовину короче. И так же всем понятно, что все закончится хорошо.

Сочувствие и сострадание у Пилчер превращаются в огромный ком жвачки, которая где-то к середине истории становится совсем безвкусной. Благими намерениями здесь усиленно мостят дорогу даже не к аду, а к зубному, например – вроде понимаешь, что все делаешь правильно, но идти совсем не хочется.

По мотивам романа можно было бы снять хороший рождественский фильм, немного клишированный, но наполненный тем самым настроением, которого мне хотелось. Здесь есть приятные герои, внимательные друг к другу и восприимчивые к чужим проблемам, есть по-хорошему, нестрашно старинный дом, как бы проникнутый духом Прошлого Рождества, есть просторные и снежные шотландские пейзажи, на фоне которых дом становится еще уютнее. Есть, наконец, традиционное ощущение того, что любые неприятности можно пережить вместе и что наступающий год непременно будет лучше предыдущего. Подобрать симпатичных актеров, найти хорошую натуру, развесить везде лампочки – и смотреть в конце декабря, когда все вконец надоело.

#БеспорядочнаяРецензия

Всех с наступающим что ли 🥂

«Любовь во время чумы», Габриэль Гарсия Маркес

Очень хорошо, что получится начать новый год красиво – с книги, написанной завораживающе прекрасно, в которой на пятьсот с лишним страниц нет ни одного лишнего слова. Мне почему-то ужасно неловко писать про Маркеса: пребываю в необъяснимой уверенности, что его все (кроме меня) читали от корки до корки, прекрасно знают и ничего банальнее придумать нельзя.

Кстати о банальности: сюжет «Любви во время чумы» был бы как раз впору какой-нибудь домохозяечной мелодраме. Он полюбил ее еще в юности, она вроде бы отвечала взаимностью, но вышла за другого; он всю жизнь ждал и страдал (хотя вообще-то не очень), она и думать о нем забыла (хотя вообще-то не совсем); а скончавшийся в самом начале другой почти и не подозревал, что всю жизнь прожил в эпицентре этаких страстей. И это, кстати, характерно: фантастическая плотность текста, обилие деталей и героев, множество второстепенных линий постоянно размывает «основной» сюжет, уводит в сторону, откладывает развязку на неопределенный срок (который был четко определен с самого начала). Маркес рассказывает историю с конца и наискосок, у него условно не только время действия, но и время вообще, оно вечно увязает в круглогодичной карибской духоте, круговороте непрекращающихся гражданских войн, отживших свое, но поразительно живучих традиций и эпидемий холеры, в некоторых русских переводах (например, в том, что у меня) иногда превращающейся в чуму. Что не так и важно, потому что чума – это вся жизнь с ее беспокойствами, несовпадениями ожиданий и реальности, перманентным безумием, странными людьми и их странными проблемами.

Непрерывное повествование – без деления на главы и части и почти без диалогов – парадоксально движется от смерти (самоубийства второстепенного героя со значительной фамилией де Сент-Амур) к почти что вечной жизни сквозь все возможные вариации любви. Она может быть смешной и неловкой, она может быть далека от идеала и подозрительно смахивать на одержимость, она может быть совсем неромантичной, невзаимной, несерьезной, может превратиться в привычку, хорошую или дурную. Но все неизбежно приходит к тому, что любовь – какая бы она ни была – единственное противоядие против чумы (холеры, гражданских и информационных войн, коронавируса и прививок от него, от скреп и поправок в конституцию). И больше не прибавить.

📖
«Что бы ни взялся писать Флорентино Ариса, он писал с такой страстью, что даже официальные документы под его пером становились похожими на любовные письма. Акты о прибытии в порт получались в рифму, как ни старался он этого избегать, самые обыденные коммерческие письма приобретали лирический настрой, лишавший их надлежащей силы.»

#БеспорядочнаяРецензия

Специально для тех, кто волновался о качестве Диккенса урожая 2020-2021: «Наш общий друг» очарователен. Не так прекрасен, как «Большие надежды», но это в основном потому что они уж слишком прекрасны. Это такой длииииииииинный сериал с множеством героев, которые сначала все появляются, появляются, появляются, и ты думаешь: «да сколько ж можно, на фига столько сюжетов, которые в разные стороны всё тянут». (Здесь особенно иронично, что нашего общего друга как раз не знает вообще никто из присутствующих.) А потом – раз! – и у тебя уже есть любимчики и среди хороших, и среди плохих, и кому-то сочувствуешь, а кому-то желаешь скорейшей и мучительнейшей, with all due respect, как говорится. И вроде как уже интересно просто посмотреть, что с ними дальше произойдет, тем более и написано смешно. А потом – два! – и все линии начинают переплетаться, более и менее очевидным образом, и оказывается, что никто не лишний и у каждого есть свой кусочек паззла, без которого история была бы неполной, а то и вовсе не состоялась бы.

Эта взаимосвязанность, которую хочется непременно расширить за пределы романа, доставляет даже больше непременного (здесь, может быть, немного слишком сентиментального) хэппи-энда, потому что кажется, что все не зря и всякая сущность полезна в мироздании – мысль утешительная и даже отчасти духоподъемная. Мне тут попалось о Диккенсе: «Он полагал, что даже попытка стать немного добрее (как по отношению к отдельным людям, так и к обществу в целом) стоит того, чтобы ее предпринять». Это во всех его романах подкупает, и в «Нашем общем друге» как раз очень ярко выражено.

«Дурная кровь», Роберт Гэлбрейт (aka Джоан Роулинг)

Самое дурное в этом романе – его перевод на русский. Причем «дурной» – самое подходящее слово: откровенно плохим перевод Елены Петровой назвать нельзя, но выражения, которые она извлекает из темных глубин своего подсознания, весьма фейспалмоопасны. Она может перевести «guilty pleasure» как «грешная страсть», а вполне нейтральный комментарий о вкусе еды – «it’s good» – превратить в неудобоваримое «обжиралово». Не ко времени пришедшую открытку герой внезапно называет «малявой», заставляя задуматься, где конкретно он мотал срок (и не сидела ли с ним вместе Елена Петрова). Также в наличии: «пара строк шрифта», «внутренний голос в голове», «экспансивные жесты» и «трепетное волнение».

Вы можете заметить, что менее придирчивые (которые не выпендриваются и не умничают) читатели ничего криминального не заметят. Возражу. Во-первых, такой перевод ломает ритм текста, и об эти странные словеса так или иначе спотыкаешься, даже если не думаешь об этом слишком уж пристально – ровно написанное просто легче читать. Во-вторых, при приличной редактуре, книга могла бы сократиться процентов на десять-пятнадцать: девятьсот страниц вместо тысячи – по-моему, убедительный аргумент. Больше всего меня удивляет, что это книга заведомо покупаемого автора, с, вероятно, солидным бюджетом на локализацию и стилистически хорошим оригиналом, который при этом не ставит перед переводчиком сверхзадач. Почему, йопта, нельзя нормально-то сделать? (Да-да, и «йопта» там тоже встречается.) Ладно, закончила ругаться.

Так вышло, что серию про частных детективов Корморана Страйка и Робин Эллакотт я начала читать с этой, пятой по счету, книги, и не испытала по этому поводу никаких неудобств. И это при том, что отношения героев, которые не менее важны, чем расследование, мееееедленно тяаааанутся из романа в роман и требуют пояснений. Неспешность повествования вообще можно назвать основной отличительной чертой «Дурной крови» – это не тот детектив, где бегают и стреляют. Это, в целом, закономерно: Страйк и Робин занимаются расследованием убийства сорокалетней давности, так что гоняться по крышам уже почти и не за кем. На неторопливый сбор фактов накладываются личные проблемы и более срочные дела агентства, изъеденные молью воспоминания свидетелей «удачно» дополняются полубезумными официальными протоколами – детектив, который вел расследование, поехал рассудком на почве астрологии и таро. У всех полно секретов, которыми не хочется делиться даже сорок лет спустя, но как раз они не позволяют сюжету расползтись и развалиться: подозревать можно практически каждого, так что личность и (особенно) мотивы убийцы в итоге оказываются достаточно неожиданными.

А еще там бывают прекрасные сцены, не связанные с расследованием. Я просто оторваться не могла от описания «дружеского» обеда, на котором в дупель пьяный Страйк, афганский ветеран с протезированной ногой, спорил со студенткой-веганом о феминизме и борьбе за равные права. Или от того, как Робин разбиралась с, кхм, навязчивым коллегой. Да и вообще за год и почти тысячу страниц расследования я успела привязаться к героям, и было даже немного жалко, что все заканчивается. Впрочем, Роулинг уже пообещала еще десяток романов, так что коллекция ловких маньяков и неловких моментов наверняка пополнится. Но теперь только на английском.

#БеспорядочнаяРецензия

Я вперлась в чтение бесконечного трехтомного фэнтези, про которое, скорее всего, и рассказать потом неудобно будет («грешная страсть», you know), а еще купила «Улисса», чтобы попробовать постичь его в компании прекрасных Армена и Фёдора, так что в ближайшие лет пять в обозримом будущем писать буду или еще реже, или черт знает о чем. Сегодня как раз второе: руки чешутся рассказать про один литературный телеграм-канал и интересные психологические эффекты.

Канал весьма приличный, почти семь тысяч подписчиков, с регулярно обновляемым и достаточно разнообразным контентом. Но самое очаровательное в нем – бронебойное самомнение автора, который своих читателей не только просвещает (хотя просветительской функции он уделяет очень большое внимание), но и регулярно поучает. Потому что он точно знает, как жить правильно, а читатели… тут обычно следует вежливая оговорка «могут решать для себя сами», но контекст жирненько намекает. И я понимаю, что он не самовлюбленный, у него просто кость шикарная, и все, кто пишут что-то в Интернете – те еще павлины (а зачем бы я здесь?), но воспринимать все это всерьез тоже не выходит.

В самый раз спросить: зачем ты тогда это читаешь, и я спрашиваю после каждого второго поста, наверное, но бросить не могу. Во-первых, он иногда скидывает ссылки на хорошие рассказы, про которые, в отличие от романов, не всегда понятно, где их искать и по какому принципу выбирать. Во-вторых – и это как раз про психологические эффекты, – меня не оставляет ощущение, что это не канал про литературу, а какой-то то ли эксперимент – проверка на терпение читателей, то ли очень длинный роман с не очень приятным героем. И вот-вот, не в этой главе, так в следующей на него непременно упадет какой-нибудь виртуальный кирпич, или придет другой герой, в сияющих одеждах, надает ему лещей и скажет что-то в стиле: «хватит трындеть, иди делом займись». И пока какая-то часть меня точно знает, что чем увереннее говоришь, тем больше тебя слушают, и что самомнение бессмертнее даже мафии, другая часть с надеждой ждет расплаты, осознания и перевоспитания героя. Или мучительной смерти, если раскаяние невозможно.

Ну пожаааалуйста.

Если ты думаешь, что я проскакал через горы и все гондорское княжество, расчистив путь огнем и мечом, чтобы поднести табачку нерадивому солдату, бросившему снаряжение на поле боя, то ты сильно ошибаешься. За неимением котомки попроси позвать здешнего травоведа. Он объяснит, что в траве, которая тебе вдруг понадобилась, никакой пользы, насколько он знает, нет, но что зовется она по-простому западное зелье, а по-ученому галенас, приведет еще с десяток названий на самых редких языках, припомнит какие-нибудь полузабытые стишки, смысла в которых он не видит. И наконец с прискорбием сообщит, что такой травы в Палатах Врачеванья не запасено. С тем ты и останешься размышлять об истории языков Средиземья. Вот и я тебя оставляю – поразмышляй. А то я в такой постели не спал после Дунхерга и не ел со вчерашнего вечера.

#настроение (и нет, это не то самое бесконечное трехтомное фэнтези)

Планирую активно пользоваться правилом №10 🤐